Ромашки цветут в октябре

Этот мир может причинить тебе боль Он наносит глубокие раны и оставляет шрамы Всё разбивается, но ничего не разбивается так, как сердце.

Вереница неумолимо жарких дней окончательно подошла к концу, чему просто нельзя не порадоваться. Цветы в саду колышет лёгкий ветер, он же гонит по чистому небу редкие облака. Феликс прячется в тени дома, сидя на лавочке рядом с крупными белыми пионами — как жаль, что к концу месяца они окончательно отцветут. Он ждёт маму, обещавшую сделать им холодного чая и найти в шкафу старый плед, и рвёт высокие одуванчики, растущие прямо подле лавочки — мама их практически никогда не вырывает. В тот день, когда Хёнджин поставил его перед вопросом «Уйти или остаться», Феликс выбрал первое, несмотря на то, что в доме парня он чувствует себя ничуть не хуже, чем в своём. Ему, конечно, хотелось остаться, хотелось выпить чаю с бергамотом, ещё раз посмотреть на Хёнджиновы картины и говорить о чём-то странном, понятном только им одним. Но дома его ждала мама, которая, как оказалось, несколько часов корпела над ужином и переживала, что Феликс снова решит ускользнуть к кому-то из здешних знакомых. Она не скрывала того, что боялась вновь потерять его. В человеческих отношениях абсолютно ничего не может поменяться по щелчку пальца, поэтому женщина думала, — да и у Феликса проскальзывала такая мысль — что тот их искренний разговор, полный признаний, был лишь минутной слабостью, которая вскоре забудется. Хорошо, что их опасения-таки не оправдались. «Я совсем не помню этого, — сказал маме Феликс, смотря на фотографию с пикника. — Ты научишь меня заново плести венки?» «Обязательно», — ответила она тогда с лучистой улыбкой, освещающей всю тёмную комнату. И вот теперь Феликс поднимается на ноги, держа в руке пучок одуванчиков, когда женщина наконец появляется в поле зрения. Как и обещала, прихватив с собой плед и графин с холодным чаем, она увлекает за собой сына ближе к солнцу, которым, кажется, никак не может насытиться, хоть и живёт здесь всю свою жизнь. Феликс усаживается на расстеленный на траве плед рядом с мамой и тянется, чтобы налить в стакан чай, пыхтя: — Сейчас умру от жажды, — женщина тихо посмеивается, подгибая под себя ноги, и берет в руки несколько сорванных одуванчиков. Парень выдыхает, когда стакан наконец оказывается пуст, и спрашивает: — Ну так что, начнём? — Странно, что ты вообще попросил меня об этом. Я думала, цветы тебя больше не интересуют, — она будто с тихой скорбью о прошлом поглаживает пушистую головку одуванчика и подносит его к носу. — Мне будет интересно всё, что интересно тебе. Я знаю, что за последние годы многое поменялось и наша связь, которая была десять лет назад, заметно истощала, но… Мне бы хотелось вновь наладить её, чего бы это ни стоило, — говорит Ли искренне, невесомо касаясь руки матери. Та поджимает губы. — Так, ладно, — говорит она, усаживаясь поудобнее, и незаметно шмыгает носом. Слова сына в очередной раз растрогали её. — Давненько я этим не занималась, как бы самой вспомнить, что нужно делать, — усмехается немного нервно. Миссис Ли берёт в руки пару цветков, скрещивая стебли под самыми головками, и загибает один из стеблей, показывая Феликсу. Тот делает то же самое. Затем следующий одуванчик — крест, оборот. Ещё один — крест, оборот. Феликс повторяет за матерью, удивляясь, как вообще мог забыть настолько простую комбинацию движений. Иногда он, конечно, затягивает слишком сильно, так что стебелёк одуванчика рвётся, но это не так уж страшно. Вскоре горстка цветов, медленно, но верно начинающих увядать, связывается в один своеобразный канат. Кончик последнего стебля обвивается вокруг начала и закрепляется среди других цветков. И вот, Феликс держит в руках венок из ярко жёлтых одуванчиков, такой же, какой мама, улыбаясь, нацепляет ему на голову. Конечно, у неё вышло в разы ровнее и красивее, но разве это имеет значение? — Тебе идёт желтый цвет. Феликс в свою очередь надевает маме на голову свой венок. — Тебе тоже. Напряжение, которое Феликс так явно ощущал всё время с момента самого своего приезда, незаметно пропало. Разумеется, они с мамой не стали до невозможного близки просто по щелчку пальцев, но хотя бы вести разговоры стало не так сложно. Теперь они оба знают, что чувствуют одно и то же. Осталось только найти точку соприкосновения. Желая продлить момент совместного времяпрепровождения, Феликс берёт в руки новую пару одуванчиков и аккуратными движениями начинает плести новый венок. Мама тихонько наблюдает за его действиями, держа в руке стакан с чаем. В груди у неё, где-то в районе сердца, теплеет от вида сына, сосредоточенного на своей незамысловатой работе. Несколько лет назад они точно так же сидели в поле, когда Феликс учился плести свой первый венок под её пристальным наблюдением. Он перебирал стебли тонкими пальчиками и то и дело облизывал уголок губ. Тогда она сама была в разы моложе. Теперь же вместо маленького мальчика перед ней сидит взрослый крепкий юноша с выраженными чертами лица, ловкими пальцами и широкими плечами. В нём лишь отдалённые черты того мальчика, которого она знала ранее. Феликс превратился в настоящего мужчину и с этим, хочешь не хочешь, придётся мириться. Парень морщится, выпрямляясь, и касается рукой шейного отдела. — Шея затекла, — тут же поясняет он и, прекратив жаловаться, возвращается к венку. Мама отставляет стакан в сторону и касается Феликсова плеча. — Давай, иди сюда, — говорит она и хлопает по бедру. Её длинная цветастая юбка распласталась почти на половине покрывала. Немного непривычно видеть маму в таком — обычно она носит что-то рабочее, чтобы не жалко было: джинсы, длинные шорты. Но платья и юбки, по скромному мнению Феликса, идут ей гораздо больше. Изящный обхват талии, стройные ноги в каких-нибудь туфлях или босоножках, длинные волосы, собранные в хвост или завитые бигудями. Он знает — мама любит подобное. Просто ходить так особо некуда. Она легонько тянет его за плечо, укладывая головой на собственные бёдра, и смотрит сверху вниз на непривычно улыбающегося и щурящегося от яркого неба над головой сына. Он сгибает ноги в коленях, опускает руки, в которых всё ещё держит недоплетённый венок, себе на живот и встречается с мамой взглядом. Феликс видит, как в её глубоких тёмных глазах плещется любовь, которой ему всё это время так не хватало. Ему хочется обхватить мамину талию, уткнуться лицом ей в живот, представляя себя маленьким пятилетним ребёнком, и провалиться в страну сладких сновидений. И в то же время хочется остаться в настоящем. Парень отрывает взгляд от веснушек на её лице — точно таких же, какие рассыпаны на его собственном, — и вновь принимается за венок. — Могу я спросить? — затаивает дыхание он. — Конечно. — Почему ты… не пыталась удержать папу? Просто дала ему забрать меня и уехать, — Феликс напрягается в плечах, концентрируя всё своё внимание на цветах, в то время как маму этот вопрос, кажется, совершенно не смущает. Она, немного помолчав, с лёгкой горечью отвечает: — В этом не было смысла. Всё к этому шло. Он хотел развивать бизнес, я хотела спокойной семейной жизни. Наши пути разошлись. Так бывает, — в её словах нет боли или разочарования, наверное, всё это давно прошло. Но Феликсу от этого не легче. — Ты поехал вместе с отцом, потому что мы оба считали, что это будет самым разумным решением для твоего будущего. Мы много говорили об этом и пришли к обоюдному согласию, хоть это и было тяжело, — Феликс сводит брови к переносице. — Если человек хочет уехать — ты не сможешь его удержать. Иногда нужно просто смириться и отпустить, — она тяжело вздыхает и тихо произносит: — Но иногда я думаю, что всё же стоило поступить иначе. Феликс не знает, что в её понятии значит «иначе», но думает, что это явно кардинально изменило бы его жизнь. Он мог бы продолжать жить с мамой, завести здесь друзей и никогда не узнать о прелестях и недостатках большого города, мог бы никогда не увидеть своего отца или общаться с ним только по телефону, оставить их с мамой связь такой же прочной, какой должна быть связь между матерью и ребёнком. Однако жалеть о прошлом лишь пустая трата времени. Никакого «иначе» всё равно никогда не получится. Остаётся только жить дальше, со всеми принятыми ранее решениями и разгребать последствия. — Он писал мне, кстати, — как бы невзначай говорит Феликс. Мама нежно поглаживает его по волосам. — Спросил, когда я собираюсь возвращаться. — И что ты ответил? — скрывая опаску, интересуется женщина. Она не хочет, чтобы Феликс подумал, мол она держит его здесь насильно и категорически против, чтобы уезжал, вернувшись к своей привычной жизни. Ведь она правда не хочет. — Сказал, что пока не знаю, — пожимает плечами. Он чуть поворачивает голову в сторону небольшого цветочного сада и наблюдает за пчёлами, жужжащими над бутонами. А после вспоминает нежный олеандр на грунтованном холсте и озеро, выполненное маслом так искусно, что нельзя не назвать его произведением искусства. — Думаю, мне тут и правда начало нравиться. — Я очень рада этому, сынок, — Феликс чувствует в волосах её родные, чуть шершавые пальцы, пока подгибает кончик последнего стебля, наконец замыкая венок. И на душе у него так легко как, кажется, никогда не было. «Сынок» из маминых уст звучит замечательно. Они сидят так какое-то время, не говоря ни слова. Из дома доносятся приглушённые звуки телевизора, работающего крайне редко. Феликсу хорошо. От проснувшегося наконец чувства родного дома, от ощущения того, что мама прямо сейчас рядом с ним и никуда не денется, от припекающего августовского солнца и незаметной пыльцы цветов, оседающей на пальцах. Он впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему живым и важным. Он впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему дома. — Тебе не было одиноко здесь всё это время? — спрашивает он, водя пальцем по подолу маминой юбки. Чай почти закончился, одуванчики потихоньку начинают увядать, теряя свою привычную яркость и красоту. — Разумеется, было, временами, — честно отвечает та. — Но у меня всегда была Лина. Она стала моим спасением, — Феликс непонимающе поднимает на маму глаза. Она тут же поясняет: — Миссис Бан, мама Чана. Мы познакомились примерно через год после того, как вы уехали. Тоска съедала меня, но потом появилась она, и всё… немного наладилось, — Феликс думает, что нужно будет непременно поблагодарить миссис Бан. — Иногда человек, появившийся в твоей жизни так внезапно, может эту самую жизнь спасти. Всем нам нужен кто-нибудь, кто будет рядом. Ли невольно задумывается, есть ли в его жизни такой человек. На которого он смог бы без сомнений опереться, доверить все свои секреты, открыть перед ним душу… Есть ли такой человек у Хёнджина? Феликсу хочется в это верить. — Кстати, Бан Чан, кажется, и правда неплохой парень, — признаётся он наконец вслух, вспоминая ямочки на чужих щеках. Да, может в нём нет ничего выделяющегося, к чему привыкаешь, пока живёшь в густонаселённом городе, — там каждый третий не такой как все — но зато теперь Феликс с уверенностью может сказать, что Чан хороший собеседник и прекрасный друг. С ним странно комфортно находиться рядом, легко говорить на тонкие душевные темы в вечерних сумерках и ещё легче смеяться, потому что чувства юмора ему не занимать. Удивительно, а ведь Феликсу изначально казалось, что они ни в какую не сойдутся во взглядах. — Знаю, он замечательный юноша. Хорошо, что вы всё-таки подружились. — Не только с ним. Минхо и Чанбин тоже хорошие ребята. Забавные и с ними есть о чём поговорить, — слышится из его уст, словно говорит девятилетний мальчик. Мама медлит. — А что насчёт… Хёнджина? Тот парень, что приходил к нам однажды. Кажется, так его имя, — спрашивает она неуверенно, будто прощупывает почву: безопасно ли говорить об этом. Феликс немного напрягается и даже не знает, что ответить. Что насчёт Хёнджина? А что насчёт него вообще может быть? Только сейчас Феликс задумывается над тем, что совершенно не понимает, кто они друг для друга. Друзья, приятели, хорошие знакомые? На каком из этих воображаемых уровней находятся их отношения? Однако чем больше об этом думаешь, тем больше кажется, что все эти уровни не имеют абсолютно никакого значения. Никто ведь не знает, где именно заканчивается грань дружбы и начинается что-то большее. Никто не в курсе, в какой момент человек вообще становится тебе другом. И Хёнджин со своей неординарностью и буйством чувств, которое каждый раз вызывает у Феликса любое его действие или даже элементарное присутствие, в эти рамки нисколько не вписывается. Именно поэтому Феликс отвечает просто: — Ну… Ничего особенного. — Вы… дружите? — продолжает мама. Хотелось бы Феликсу самому узнать ответ на этот вопрос. — Наверное, что-то типа того. Не знаю, просто общаемся, — он пожимает плечами и берёт в руки один из венков, чтобы хоть чем-то себя занять. — Он… хороший на самом деле. Не такой, как о нём говорят. — Я и не верю тому, что обычно говорят. Люди слишком склонны к слухам и вранью, чтобы верить им наслово, — спокойно говорит она. Где-то вдалеке слышится пение птицы. — Тебе ведь нравится общаться с ним? Вопрос скорее риторический, но Феликс всё равно кивает. Ему определённо нравится общаться с Хёнджином. Настолько, что мысли о нём не покидают Ликса на протяжении всего дня. — Ну вот. Это самое главное. Не важно, что говорят другие. Они никогда не будут вправе решать за тебя. Нельзя отнимать у человека право выбора. — Думаю, тебе бы он тоже понравился, — парень несдержанно улыбается. В глазах у него играют искорки каждый раз, как он принимается говорить про Хёнджина. Мама это подмечает. — Да? И почему же? — интересуется удивлённо. Потому что он такой же волшебный. Такой же недоступный, неземной. Потому что я не заслуживаю вас обоих. — Ему тоже нравится живая природа и цветы, говорит, что они намного лучше сорванных — мёртвых. И он не переносит шумы города, предпочитает тишину и свежий воздух выхлопным газам, — Феликс копается в своей памяти, стараясь выудить ещё что-нибудь из их сходств. — А ещё книги. Да. Он просто обожает читать. — Должно быть, он интересный собеседник. — Не то слово. Иногда Хёнджин говорит такие вещи, которые я даже не понимаю. Приходится несколько раз в голове прокручивать, чтобы дошло, — усмехается Ли. И, немного помолчав, добавляет: — Я не встречал таких, как он. Знаешь, будто лучащихся солнцем. В нём есть что-то, что недоступно другим. И это притягивает. Но, получается, далеко не всех, — мама не перебивает, слушает внимательно. — Это человек, которого хочется узнавать бесконечно, и, кажется, не хватит и тысячи часов, чтобы наговориться. И при этом хочется просто сидеть рядом и молчать, будто слова ничего не значат, потому что взгляды говорят всё за тебя… Ты встречала когда-нибудь таких людей? Женщина задумывается. А после растягивает губы в мягкой улыбке и последний раз проводит по волосам сына рукой. — Встречала. — И кто это был? — Мой сын, — говорит она неожиданно. До Феликса поначалу не особо доходит. — Мой маленький Ли Феликс был именно таким человеком. И после этих слов внутри у него что-то неминуемо переворачивается.

////

Феликс пробирается через кустарники и высокую траву, искренне надеясь не нахватать клещей и не получить сотню комариных укусов. Где-то вдалеке уже виднеется знакомое ветвистое дерево и самодельные качели с шероховатыми верёвками. Они с Хёнджином условились встретиться в этот же день после обеда на месте, которое знакомо только им. Внутри у Феликса, где-то в районе живота, играет волнение, неизвестно чем вызванное. Вроде бы они виделись не так давно, чтобы успеть соскучиться, но Феликсу с каждым днём всё больше и больше начинает казаться, что он не может вынести и минуты без Хёнджина или хотя бы мыслей о нём. Наверное, это можно уже приписать какому-нибудь помешательству и спокойно передать парня в руки психиатру. Но пока что Феликс добирается до верёвочных качелей и, бегло осмотревшись, опускается на них. Вокруг привычно тихо, не слышно ничего, кроме шума природы. Феликс пришёл на пятнадцать минут раньше договоренного, поэтому со спокойной душой отталкивается носком кед от земли, раскачивая качели. «Наверняка Хёнджин придёт вовремя, такие люди как он обычно очень пунктуальные» — думает он. Взгляд парня падает на высокие дикие ромашки, растущие пучками неподалёку. В голову закрадывается одна мысль… Феликс подходит и аккуратно срывает несколько цветков, а затем возвращается на место. Он скрещивает два цветка прямо под бутонами и начинает переплетать их друг с другом, вплетая следующие. Мысли его уносятся куда-то далеко, выходят из-под контроля, и он позволяет им блуждать где-то на задворках сознания. Какие цветы у Хёнджина любимые? Венок на его голове должен смотреться превосходно, будто создан только для него. Или ему вовсе не нравятся венки? Что первым он скажет, когда увидит Феликса? Он думает о нём сейчас? Улыбается ли он от этих мыслей? Потому что Феликс да. Когда он заканчивает, пятнадцать минут иссякают. Хёнджин должен прийти с минуты на минуту. Феликс принимается за второй венок, срывая ещё несколько ромашек. Проходят следующие пятнадцать минут. А кажется, будто все тридцать. Хёнджина всё ещё нет. Должно быть он уже в пути, просто немного опаздывает. Он ведь не мог забыть, верно? Никогда не забывает. Только не с Феликсом. Парень укладывает оба венка рядом с собой на качели и прислоняется виском к шероховатой верёвке. Мерное покачивание нисколько не успокаивает. Феликсу кажется, что время тянется неумолимо медленно. Пятнадцать минут. Двадцать. Тридцать. Все они словно растягиваются в сутки и месяцы. В груди зарождается неприятное чувство беспокойства. Что могло случиться? Феликсу свойственно накручивать себя без повода, однако сегодня его беспокойство совершенно не кажется беспочвенным. Хёнджин бы предупредил, если бы не смог прийти. Он бы не оставил Феликса одного, не кинул и не заставил ждать целый час в одиночестве с надеждой на его скорый приход. Он бы так не поступил. Правда же? Феликсу очень хочется в это верить. Поэтому он с тяжелым вздохом и тревожными мыслями поднимается с качелей, нацепляет один венок себе на голову, а второй вешает на руку. Неохотно проверяет время на разряжающемся телефоне и, бросив последний взгляд на голубое небо, заката на котором они должны были сегодня дождаться, уходит по тому же пути, по которому приходил. Он ждал этой встречи — нет смысла отрицать. Феликс много думал. Обо всём. О Хёнджине, о том, что он к нему чувствует на самом деле. Друзья ли они. Значит ли он вообще хоть что-то для Хёнджина. И ему бы очень сильно хотелось развеять все свои сомнения, просто поговорив с ним. Но ничего не вышло. И вот теперь Ликс понятия не имеет, что ему делать: сделать вид, что ничего не было и просто уйти домой или всё же наведаться к Хвану… С одной стороны, его может не оказаться дома, в таком случае он действительно просто забыл. Если же он там, что Феликс ему скажет? Спросит как дела или почему он не пришёл? Это даже в мыслях глупо звучит. Внутри буря из сомнений, которые, кажется, невозможно развеять. И Феликс мечется как меж двух огней, боясь признать самому себе, что выбор был сделан ещё в тот момент, когда он плёл второй венок. Парень сворачивает в противоположную сторону от своего дома. Он должен знать, если что-то случилось.

////

Феликс не чувствует страха, взбираясь по ступенькам на невысокое крыльцо Хёнджинова дома. Только некоторое волнение, когда заносит руку для стука по дереву и замечает, что дверь не заперта. Даже немного приоткрыта. Он с опаской медленно толкает её и заглядывает внутрь. Никого нет. Парень переступает порог и уже хочет спросить, есть ли кто дома, как со стороны кухни до его ушей доносится ясный и чёткий звук, прорезающий тишину. Кто-то всхлипывает. И Феликс сразу понимает, кто. — Хёнджин? — пальцы, держащие венок, расслабляются, и тот падает на пол. За ним летит другой, что находился на Феликсовой голове, когда парень делает несколько резких размашистых шагов в сторону кухни, не разуваясь. А после замирает. Потому что в увиденное слишком больно верить. Хёнджин, сидящий на полу, поднимает на него глаза полные слёз. Согнувшись, он держит на своих коленях белого котёнка, пока рядом бегает чёрный и жалостно мяучит. На кухне беспорядок: ящики открыты и, кажется, вывернуты наизнанку, будто в них что-то лихорадочно искали. На полу разлита вода, шерсть котёнка, которого держит парень, в некоторых местах влажная. Открыта аптечка и всё её минимальное содержимое высыпано на столе: таблетки в мягких упаковках, вата, перекись водорода. Но весь этот хаос нисколько Феликса не волнует. Он словно в ступоре смотрит лишь на Хёнджина и с каждой секундой сердце его всё более болезненно сжимается. У Хвана глаза красные от слёз и по лицу растёрты солёные дорожки. Губы искусаны едва ли не в кровь, и тело дрожит подобно листу осины. Его словно бьёт в лихорадке. Видно, что он просидел так уже не один час, и, очевидно, чувствует себя в край измождённым, но котёнка из рук не выпускает. Феликс медленно переводит взгляд на Сону, кажущуюся такой крохотной в Хёнджиновых руках. Тело её мягкое, как тряпичная кукла, содрогается вместе с телом Хёнджина, без конца поглаживающего её по животу. В этот момент Феликс с ужасом осознает, что Сона не дышит. Всё это происходит менее чем за десять секунд и как только парня накрывает неумолимым осознанием происходящего, он сам падает на колени напротив Хвана. — Что случилось… — кажется, самый ублюдский вопрос, который только можно сейчас задать. Хёнджин еле как связывает слова. — Фе… ликс... Я не знаю, она… я пытался помочь, но… Что-то съела… — Феликса накрывает оцепенение. Нет, этого не может быть. Как такое могло произойти? Хёнджин прижимает к себе бездыханное тельце котёнка, и вновь по щекам его скатываются горячие слёзы. — Я не могу, не могу, не могу… — повторяет он, как умалишённый, закрыв глаза. Биоль не успокаивается, путаясь рядом. — Хей, хей, посмотри на меня, — говорит Феликс, касаясь щёк Хёнджина, чтобы привести его в чувства. Хотя ему и самому бы это не помешало. Хван, поджимая губы, поднимает на него глаза, в которых не читается ничего, кроме самой настоящей незаслуженной боли, и шмыгает носом. Феликсу кажется, что в этот момент весь тот волшебный мир, который он строил в своей голове, идёт крахом. — Ты знаешь, что произошло? Хёнджин моргает часто перед тем как с трудом разлепить губы и хрипло произнести единственное: — Бездомных собак травили. Кормом, — этих четырёх слов хватает для того, чтобы у Феликса перехватило дыхание. Чёрт… — Хёнджин, мне… мне очень жаль, — это действительно так, парень замечает, вот только никому эта жалость сейчас не поможет. Ни кошке, которая уже испустила свой последний вздох, ни самому Хёнджину, которому словно нож воткнули меж рёбер. Давно он не ощущал такого. И надеялся, что подобное никогда не повторится. Наивный. В жизни ты только и делаешь, что теряешь. Кажется, уже должно быть не больно. Но больно каждый раз, как в первый. Феликс смотрит на него в полной растерянности, не зная, как подобрать слова. Что говорить людям в момент, когда они теряют самых преданных друзей прямо на своих руках? Вряд ли «Всё будет хорошо» станет хорошим вариантом. — Это так несправедливо… — выдавливает из себя парень и вновь всхлипывает. — Она не заслужила этого… не заслужила… — Я знаю, Хёнджин. Знаю, — шепчет он тихо и, придвинувшись ближе, кладёт ладонь ему на плечо. Феликсу неумолимо хочется обнять Хёнджина. Прижать к себе, успокоить. Но он совершенно не знает как. Даже слово лишнее боится проронить. Но Хвану и не нужно, чтобы он что-то говорил. Ему нужно, чтобы Феликс просто был рядом. Чтобы он не оставлял его. Поэтому, когда Феликс снимает с близстоящего стула белое полотенце и кладёт на него тело Соны, аккуратно забирая её из рук Хёнджина, тот нисколько не сопротивляется. Хотя под рёбрами всё ещё пульсацией отдаётся острое чувство безысходности и жгучей, как раскалённая кочерга, несправедливости. Но сил на злость у него уже не хватает. Эмоциональная встряска выжала из него всё до последней капли. Внутри осталась лишь пустота и ничего более. Может, оно и к лучшему? Ли тем временем на дрожащих руках уносит тельце Соны подальше от парня. У самого в горле ком встаёт и глаза начинают бесконтрольно слезиться, когда он, накрыв мордочку кошки полотенцем, оставляет её в небольшой коробке на узком крыльце. Укладывает так, чтобы было похоже, что маленькая Сона всего лишь спит, и чтобы сердце за неё не болело так нещадно. Феликс смотрит на неё последний раз перед тем как рвано вдохнуть, сморгнуть слёзы и направиться обратно. Нужно взять себя в руки. Нельзя раскисать. Он нужен Хёнджину. Тихой походкой вернувшись обратно, он видит, как Хван, согнувшись, касается своим лбом лба Биоля и одновременно с этим чешет ему под мордочкой. Котёнок прикрывает глаза и ластится ближе, но Хёнджин лишь обхватывает ладонями его мордочку и оставляет на макушке горький поцелуй. В его глазах плещется столько боли, что часть её невесомо передаётся Феликсу. Он подходит ближе, наливает в стакан немного воды и подаёт его Хёнджину. Тот смотрит с непониманием, растерянностью и благодарностью вместе. Дыхание у него рваное, слёзы стоят в глазах беспрерывно, но тело истощается сильнее с каждой минутой. Такой эмоциональной встряски никто не выдержит. Хёнджин уж тем более. Поэтому, когда стакан с водой медленно пустеет, Феликс помогает парню подняться на ноги и ведёт его в комнату, чуть поддерживая. Он, если честно, без понятия, что в таких случаях делать и говорить. Сам находится в оцепенении, несовместимом с поддержкой кого-то другого. Справиться помогает лишь мысль о том, что Хёнджину приходится в разы хуже. — Нужно будет по-пох-хорон… — начинает Хван, когда Феликс укладывает его в постель. Выглядит так, словно он бредит: речь прерывистая, кажется, очень тяжело парню даётся, всё новые и новые эмоции вперемешку со слезами неистово рвутся наружу. Перед глазами стоит безжизненное тело Соны и ощущение такое, что его вот-вот накроет новой волной. — Я знаю. Мы обязательно сделаем всё, как положено. Но сейчас тебе нужно немного поспать, хорошо? — спрашивает он, садясь на кровать. Парень ничего не отвечает, будто и не слышит вовсе. — Хёнджин, хорошо? — медленный кивок. Феликс оставляет обувь у изножья постели и осторожно ложится, устроившись напротив. Хёнджин дышит тяжело и моргает устало, кажется, что он вот-вот отключится. Волосы его растрепались, глаза припухли от слёз, а губы налились алым от безостановочных покусываний. Он выглядит разбитым до жжения под рёбрами, до невозможности вдохнуть полной грудью, потому что каждый вздох, приносящий жизнь, сродни агонии от осознания чужой смерти. Маленькой, но такой ужасно значимой. Их взгляды встречаются, когда Феликс укладывает свою голову на подушку. Хёнджин смотрит ровно, неотрывно, в то время как он бегает глазами встревоженно по его лицу. Невыносимо. Невыносимо наблюдать за всем этим без возможности что-то сделать. Поэтому Феликс, тяжело выдыхая, наконец решается. Он придвигается чуть ближе, обнимая Хёнджина, притягивает к себе и прикрывает глаза. Тот поддаётся каждому действию, желая раствориться в чужом тепле. Феликсу кажется, что он чувствует, как гулко стучит Хёнджиново сердце. Или может это его собственное молотом бьёт по ушам. Тело парня постепенно расслабляется под Феликсовыми прикосновениями. Он успокаивающе поглаживает Хёнджина по спине, прислушивается к его дыханию, которое постепенно начинает выравниваться. И Феликс уже думает, что тот засыпает, как тишину между ними прорезает хрипловатый, словно после срыва, голос, шепчущий где-то в районе шеи: — Спасибо. — За что? — спрашивает он. — За то, что ты рядом, — тихо отвечает Хёнджин, прикрыв глаза. А затем неумолимо проваливается в беспокойный сон. Феликс неохотно отстраняется от него, вновь ложась напротив, и кусает губы. Ему, если честно, страшно даже вдох сделать. Ведь Хёнджин сейчас выглядит таким хрупким и уязвимым со своими трепещущими во сне ресницами, прерывистым дыханием и нахмуренными бровями. Пряди растрепавшихся волос щекочут ему щёки, поэтому Ли аккуратно заносит руку над его лицом и невесомо заправляет за ухо прядь волос. Сердце в этот момент мучительно сжимается. Ты тоже не заслужил всего этого. Я забрал бы всю твою боль, если бы мог.

The Year I Was Undone — Matt Holubowski

Феликс не знает, сколько проходит времени, пока он лежит вот так без сна рядом с Хёнджином. Мысли его уносятся далеко, куда-то на периферию сознания. И та призма, через которую он всё это время смотрел на происходящее, призма солнечного волшебства, вдохновения, которое Хёнджин вселяет сам того не осознавая, призма нежности и размеренности течения времени, где человек раненный непременно сможет вылечиться. Призма утопии. Она разбивается на тысячу мелких осколков. Существовал ли на самом деле тот Хёнджин, каким его всё это время видел Феликс? Стойкий, спокойный, чувственный. Слишком мудрый для своих лет, наверное, потому что много читает (других причин ведь быть не может). Человек, который дарит улыбку и вселяет желание жить одним своим видом… После оказывается сломленным. Неужели Хёнджин действительно настолько одинок? Стоило задуматься над этим гораздо раньше, ещё тогда, когда он впервые привёл Феликса к себе домой. Когда показывал свои картины и знакомил его с Соной и Биолем, называя их своими единственными друзьями. Ведь это так очевидно. Может, именно поэтому Хёнджин так уцепился за него — единственного человека, который не считает его ненормальным. Но если так, то где пролегает эта грань между нормальностью и ненормальностью? Между адекватностью и безумием. Как узнать, если ты её перешагнул? Феликс уверен, что эта черта не менее размыта чем та, что определяет взрослый ты или нет. Иначе как можно оправдать то, что Хёнджин оказался нормальнее всех остальных, кого Феликс когда-либо знал? Одиночество — достаточно большое несчастье, нечто вроде тюрьмы. Феликс поворачивает голову, наблюдая за умиротворением, которое накрывает Хёнджина словно плед, но взгляд его соскальзывает чуть ниже от худой оголённой шеи к рукам. Длинные рукава белой мешковатой футболки задрались, открывая предплечья с выступающими у запястий боковыми косточками. Только сейчас до Феликса доходит осознание: Хёнджин всегда носил вещи с длинным рукавом. Рубашки, футболки. И он ни разу не видел, чтобы Хёнджин эти рукава закатывал. Теперь он понимает почему. А на глазах в очередной раз невольно выступают слёзы. На нежной карамельной коже рук видны ровные светлые, давно зажившие порезы. Они идут прямым столбцом вверх и скрываются где-то под тканью рукавов, оставляя на коже мелкий, но заметный рельеф. В груди у Феликса что-то безжалостно рвётся. «Если хочешь умереть, нужно резать вдоль, а не поперек» – услышал он однажды от девочки, с которой учился в одном классе. Это был чужой разговор, совершенно его не касавшийся. Он видел шрамы на руках одной из одноклассниц и начал немного переживать за неё, но ощущение, что все это не его дело, пересиливало. Сейчас же от этих мыслей в горле встаёт ком. «Если хочешь умереть…» Но кто сказал, что люди, которые причиняют себе вред, действительно хотят умереть? Может, они просто не знают, куда деть эмоции, разрывающие их изнутри? Может, они заглушают душевную боль физической, потому что так её легче пережить. Потому что эта боль разъедает их настолько, что сил на крик о помощи не остаётся. Потому что провести лезвием по руке, переключиться, привести себя в чувства, вернуться в этот, материальный мир посредством физической боли для них гораздо легче, чем сказать кому-то о своих проблемах. Или может, это и есть своеобразный крик о помощи? «Если хочешь умереть…» Хёнджин хотел умереть? Призма бьётся вновь. На миллион осколков. Когда за окнами начинают опускаться сумерки, парень под боком ворочается, томно приоткрывает расфокусированные глаза, тут же находя перед собой Феликса, смотрящего в потолок. А после громко вздыхает. — Ты здесь, — говорит он сипло. Так, словно боялся, что всё произошедшее окажется сном. Хотя, может оно было бы к лучшему. — Я никуда не уйду, — заверяет его Феликс, поворачиваясь на бок. Ему не хочется делать ситуацию хуже, спрашивая про Сону или порезы, которые он увидел случайно. Но в голову кроме этого, как назло, ничего не идёт. — Как… ты себя чувствуешь? Поначалу Хёнджин ничего не отвечает. Вопрос глупый до ужаса и очевидный ровно на столько же. Феликс готов ударить себя за то, что вообще решил его задать, но тишина, которая может повиснуть между ними почему-то пугает гораздо сильнее. — Будто мне прострелили сердце, и единственное, что я смог сделать — заклеить дыру пластырем, — говорит он наконец. Невыносимо. — Немногим хуже обычного получается, — звучит флегматично. Хёнджин поворачивается на спину, уставив пустые глаза в потолок и, кажется, почти забывает, что Феликс лежит рядом. Он медленно моргает. Феликс тянет носом воздух, положив руку под щёку, когда Хван вновь разлепляет губы и тихо произносит: — Порой мне кажется, что внутри я пуст до абсолютизма. Что я выдумал себе всю любовь к поэзии и живописи, что нет во мне никакого света, да и вообще внутреннего мира в целом, — он пытается усмехнуться, но получается слишком горько. — Что во мне и во всём, что я делаю, нет никакого смысла, ценности, ничего… Всё это лишь пустота, которую я отчаянно пытаюсь заполнить. Феликсу тяжело дышать. Он отказывается верить в то, что говорит Хёнджин. Всё это сущий бред. За него говорит печаль, боль, отчаяние. Но никак не сам Хёнджин. Феликс уверен. — Это не так, — качает головой он. — Хёнджин, ты самый замечательный человек из всех, кого я знаю, — Ли боязливо касается своей ладонью чужой, привлекая внимание. Глаза у парня всё ещё красные, с полопавшимися в них капиллярами, но это не отталкивает. — Знаешь, у какого инструмента самые тонкие в мире струны? — спрашивает он неожиданно. — У человеческой души, Феликс. И иногда мне кажется, что мои разорваны к чертям, — его голос полон кристально чистого отчаяния. Того, что скрывалось всё это время за ширмой безразличности к окружающим и извечном желании отстраниться от мира. Хёнджин действительно знает то, что недоступно большинству людей. Он знает, что такое настоящее одиночество. — Тогда… я найду способ их починить, — уверенно заявляет Феликс. Хёнджин поджимает губы. Ему очень хочется в это верить. Ведь, наверное, только одному Феликсу это под силу. — Ты уже это делаешь, — произносит он очень тихо. — Как? — Находишься рядом, — отвечает Хёнджин и укладывает свою ладонь поверх руки Феликса. Боль не исчезает бесследно, но если разделить её на двоих, станет чуточку легче. Феликс готов забрать часть Хёнджиновой боли. Вопрос лишь в том, готов ли тот её отдать.