Ромашки цветут в октябре

Феликс задумчиво помешивает ложкой чай, пока рядом на сковороде шкварчит яичница — всё, что он смог придумать для сегодняшнего завтрака. Утро ленивое, никак не получается собрать мозги в кучу и полноценно переварить пережитые за последние двое суток события. В небольшом отдалённом от остальных доме тихо. Намного тише, чем у мамы. Там после девяти часов поблизости во всю начинает кипеть жизнь, а здесь… здесь ты будто предоставлен сам себе настолько, что даже петушиный крик до ушей не долетает. За спиной слышатся тихие медленные, словно призрачные шаги. Феликс вовремя приходит в себя, снимая с плиты яичницу. Недавно проснувшийся Хёнджин выглядит измотанным. Из него будто высосали всю душу, оставив только тонкую, незаметную оболочку. На это больно смотреть. Парень садится за стол, не говоря ни слова. Даже простого «Доброе утро» не звучит. Феликс всё понимает. Они простились с Соной в тот же день, в полночь, выкопав небольшую могилку рядом с домом. Хёнджин больше не плакал, но в глазах его стояла неизмеримая тоска. Он присел на корточки, поглаживая сырую землю, и шёпотом пообещал, что обязательно посадит здесь самые красивые цветы. Феликс стоял поодаль, давая возможность друзьям окончательно проститься, и еле сдерживал рвущиеся наружу слёзы. Они заснули так же, в одной постели, слушая успокаивающее дыхание друг друга, и погружённые каждый в свои мысли. Феликс впервые за долгое время делил с кем-то кровать и чувствовал себя немного неудобно, но Хёнджин ясно давал понимать, что его это нисколько не стесняет. Он рад находиться рядом с ним. И вот теперь они встречаются на кухне, не перемолвившись ни словом, потому что Феликс проснулся часом ранее, и вслушиваются в унылое шкварчание масла на сковороде. Парень отрывается от помешивания чая, который уже успел подостыть, и с тяжёлым вздохом поворачивается лицом к Хёнджину. Тот сидит, уставившись в стол пустыми глазами. Взгляд невольно падает на помятые рукава футболки, под которыми вновь скрываются предплечья. Изрезанные. Феликс гонит из головы все ужасные мысли, старается уверить себя, что это не его дело и сейчас уж точно не лучшее время для подобных вопросов. Но все его попытки тщетны. Каждый раз, как он об этом думает, сознание начинает рисовать ему самые душераздирающие картинки, которые никак не получается стереть. — Я готовлю яичницу. Надеюсь, ты ешь такое, — говорит он, чтобы разбавить тишину. Хёнджин переводит на него взгляд. Сегодня он по крайней мере кажется живее вчерашнего. Это лучше чем ничего. Хван кивает. — Как… ты себя чувствуешь? — Уже не так плохо, как было, — выдыхает парень. Часть камня, лежащего на душе Феликса, спадает. — Спасибо. Без тебя я бы не справился, — хотелось бы, чтобы эти слова прозвучали менее горько. Феликс поджимает губы. — Не за что, — говорит он и отворачивается обратно к плите. Ощущение, что они поменялись местами. — Я буду рядом столько, сколько понадобится, — чистая правда. Он не собирается уходить сегодня, он останется завтра, если Хёнджин его об этом попросит, будет готовить ему, читать ему вслух, как они делали это в книжном магазине, обнимать, пока он не уснёт и ему не перестанут сниться кошмары. Феликс не позволит, чтобы с Хёнджином вновь случилось что-то плохое. Почему? Потому что он так чувствует. Хёнджин странным, необъяснимым образом въелся в его жизнь хуже самых приторных духов, поселился где-то под коркой мозга. Феликс даже не заметил, когда это произошло. Неужели он так быстро успел привязаться к человеку? Он не знает. Знает лишь то, что Хёнджина ему хочется защищать от всего остального мира. Знаешь, у какого инструмента самые тонкие в мире струны? Феликс присаживается напротив, поставив перед Хваном тарелку с завтраком — такую же как перед собой. И невольно думает над тем, не познакомить ли ему Хёнджина с Чаном и остальными парнями. Наверное, они смогли бы найти общий язык, раз уж это получилось сделать с Феликсом. Хёнджину не помешала бы хорошая компания друзей, на которых он смог бы положиться в случае чего. Может, это хоть как-то заполнит пустоту, о которой он говорит, и избавит его от вечного одиночества. Они завтракают в тишине, прерываемой бряцанием железа о тарелки. Феликс изредка поглядывает на Хвана, выражение лица которого теперь кажется даже излишне спокойным для того, кто меньше суток назад потерял домашнее животное. Может, это такая защитная реакция или Феликс просто не знает парня достаточно хорошо, чтобы предугадывать его самочувствие, но это, тем не менее, немного удивляет. Вслух он, разумеется, ничего не озвучивает, пряча глаза в кружке с чаем. Хёнджин даже ничего не сказал по поводу того, что Феликс так бессовестно начал хозяйничать в его доме, словно ему вообще нет до этого дела. С другой стороны, может, так оно и есть. — Не хочешь сходить прогуляться по городу сегодня? — спрашивает он между делом. Хёнджин неотрывно смотрит в свою тарелку. Скорбь — дело привычное и приходит уже не первый раз. С ней возможно справиться, как и со всем в этом мире, если так посудить. «Пора бы уже привыкнуть, — твердит себе Хёнджин. — Всё равно это уже никого не спасёт. Так какой смысл?» Но мысли от этого не исчезают. Разумеется, за долгие годы он научился справляться со скорбью намного быстрее остальных людей. Но тоски, от которой избавиться в разы труднее, никто не отменял. Не хочешь сходить прогуляться по городу сегодня? Хёнджин готов идти с Феликсом хоть на край света, провести с ним каждую минуту каждого дня, если бы представилась такая возможность. Он не любит шумные места, не любит толпы людей, которые окружают тебя со всех сторон, как рыбу в косяке. Ему больше по душе выходить на улицу рано утром или наоборот поздно вечером, чтобы воздух свежее и лиц меньше. Но если Феликс хочет вытащить его из дома именно сегодня, именно после обеда, то он не сможет ему отказать. Поэтому в ответ лишь пожимает плечами и отвечает: — Давай, почему нет. Они выходят из дома сразу же, как стрелка часов переваливает за час дня. Атмосфера по-прежнему напряжённая. Настолько, что боишься что-либо сказать. Как атомную бомбу разминировать — одно неверное действие, и всей этой маленькой хрупкой идиллии придёт конец. Идут пешком, не утруждая себя велосипедами или другим транспортом. Наверное, Хёнджину нравятся долгие прогулки — Феликс ни разу не видел, чтобы он на чём-то разъезжал. Нахождение на свежем воздухе здорово помогает разгрузить голову и напрячь ноги, которые за время пребывания здесь успели привыкнуть к постоянным физическим нагрузкам в виде неустанных походов туда и обратно. До города не меньше сорока минут. Феликс, если честно, даже не знает, зачем потащил Хёнджина туда, где ему определённо будет некомфортно находиться. Ляпнул первое, что пришло в голову, лишь бы вытащить его из этой коробки с давящими стенками, иначе они оба непременно сошли бы там с ума. — Я чувствую, что ты волнуешься, — говорит вдруг Хёнджин, смотря куда-то в сторону. Феликс отрывает взгляд от своих кед. — Боишься меня задеть, будто теперь я стал другим человеком. Это не так, Феликс, — оба парня чуть притормаживают, и их взгляды встречаются. — Я всё такой же. Ничего не изменилось. Прекрати меня бояться. — Я просто не знаю, что могу говорить, а что нет, — он передёргивает плечами. — Не хочу случайно надавить на больное и ранить ещё сильнее. — Ты не ранишь меня, — заверяет Хёнджин без доли сомнения. — Ты на такое не способен, — каждое его слово только сильнее грузит голову Феликса. Они шагают вдоль главной дороги. Скоро должны показаться первые знакомые городские здания. — Страдать и не жаловаться – вот единственный урок, который нужно усвоить в этой жизни. Я его уже усвоил. — Звучит весьма пессимистично, не находишь? От постоянных страданий только в могилу лечь хочется. — Да. Поэтому нужно научиться с ними уживаться. Феликс ничего на это не отвечает, хоть и считает в корне иначе. Как можно сжиться со своими страданиями? Как можно опустить руки и всю жизнь провести, уговаривая себя не умирать раньше времени, лишь потому что так нужно? Его всегда учили стремиться к лучшему, но здесь речь совершенно не о заслугах. Он не понимает, как можно принять то, что отравляет твою жизнь, прекратив попытки избавить себя от страданий. Сегодня на улицах города не так много людей, как обычно. Хёнджин шагает рядом без неприязни или страха, но по лицу видно, что это место нравилось бы ему куда больше, будь здесь безлюдно. Они медленно пересекают несколько узких улочек, находящихся на окраине, встречают по пути молодую пару — девушка европейской внешности стоит, прислонившись к стене лопатками, пока над ней нависает высокий широкоплечий парень, они улыбаются друг другу игриво, что заставляет с небольшим смущением отвести глаза и не мешать. Чем ближе к центру, тем больше скопление людей. Из окна вдруг слышится незнакомая музыка, кажется, на итальянском, и Феликс осознаёт, что каждая маленькая деталь вроде этой придаёт этому месту только большей сказочности. С одной стороны он понимает, почему Хёнджину здесь так не нравится — его лицо знакомо практически каждому, как и личность, в не самом хорошем свете. Но с другой, сейчас ведь всё в порядке, никто не обращает на них даже малейшего внимания. Они просто сливаются с толпой, вдыхая всеобщее расслабление. Лето определённо благотворно действует на людей. По крайней мере они начинают меньше ворчать. Навстречу парням по переулку, местами заставленному машинами, несутся дети. Хёнджин, будто внезапно вынырнувший из прострации, вместо того чтобы отойти в сторону, встаёт столбом. Дети не смотрят перед собой, в надежде что умные взрослые отойдут в сторону. Феликсу приходится ухватиться за чужую ладонь и потянуть Хёнджина на себя, чтобы в него никто случайно не врезался. Хван, слегка дезориентированный, прижимается к нему вплотную, быстро промаргивается, но ладони из чужой руки не вынимает. — Прости, я задумался. — Да ничего страшного. Просто дети, — улыбается Феликс, обращая внимание на убегающую малышню, у которой только пятки сверкают. — Идём. Он, нисколько не стесняясь, тянет Хёнджина за собой. Вскоре их руки расцепляются, но приятное прикосновение оседает на коже неосязаемой пыльцой. Феликс прячет смущённую улыбку, которая появляется не пойми от чего, и чуть сжимает ладонь. У него из-за Хёнджина в последнее время какие-то неполадки с сердцем. Парни проходят рядом с небольшим магазинчиком, напоминающим тот, в котором работает Хёнджин. Только здесь вместо книг и надписей о распродаже на витринах наклеены позолоченные буковки, а на виднеющихся прилавках в специальных контейнерах расставлены художественные принадлежности: кисти, тюбики с масляными красками, маркеры, карандаши. Хёнджин невольно останавливается, когда взгляд его цепляется за содержимое этих полок. Он, будто ребёнок, выпрашивающий у родителей сладости, вглядывается в холсты и разноцветные баночки красок за витринами. А после обращается к Феликсу. — Ты не против, если мы зайдём? Мне нужно купить парочку карандашей. — Конечно, — говорит он и шагает внутрь вслед за Хваном. Глаза моментально разбегаются от всех мелочей, которыми наполнен магазин. Ассортимент здесь, конечно, совершенно не такой, как в городе: там магазины для творчества намного больше. Этот же больше похож на обычный канцелярский магазинчик с самыми ходовыми товарами. Но Хёнджина это нисколько не смущает. Феликс сомневается, что он вообще был в больших магазинах, где одной только красной краски будет пятьдесят разных видов от всех возможных фирм. Но, тем не менее, парень изначально подходит вовсе не к стенду с карандашами. Он идёт смотреть холсты. Ли молча наблюдает за парнем, который медленно переходит от одного стенда к другому, и понимает, что только покупкой карандашей это не закончится. Они застрянут здесь на добрые полчаса, как застревал отец с ним самим в магазине игрушек или в отделе со сладким, потому что хочется купить всё и сразу, никак не получается выбрать что-то одно. А если не получится купить, то можно хоть посмотреть или потрогать. Парень невольно улыбается этому сравнению в своей голове. Спустя пятнадцать минут ожидания, он говорит завороженному Хёнджину: — Я быстро смотаюсь на рынок, куплю кое-что из продуктов. Подождёшь меня здесь, хорошо? — Угу, — глухо слышится в ответ. Небо начинает медленно затягиваться тучами — Феликс понимает это, когда переступает порог магазинчика и направляется по мощёной дороге в сторону рынка. Наверное, будет дождь, думает он, с самого утра солнце скрывается за облаками. Парень минует пару коротких улочек и выходит к небольшому скоплению людей, аккуратно лавирующему меж прилавков. Пробирается чуть вглубь, попутно нащупывая деньги в кармане. Феликс скользит взглядом по различным продуктам, но направляется к одному конкретному прилавку. Знакомая тёмная макушка совсем скоро появляется в поле зрения. — Привет, — улыбается Ли, подходя ближе и привлекая к себе внимание. Чан поднимает голову от кассы. — О, привет, Феликс. Какими судьбами? Тот поначалу молчит, смотря на обилие фруктов перед ним, но после останавливает свой выбор на персиках. — Мне нужно штук пять персиков и черешни килограмм где-то, — Бан тут же кивает ему и начинает набирать ягоды в мешочек. — Как… твои дела? Есть что нового? — Дела в порядке. Да и нет, вроде, всё по-старому. В то же время на том же месте, как видишь, — усмехается парень. — Ты как? На редкость хреново, хочется ответить, но Феликс молчит, задумываясь. На самом деле он уже почти не чувствует той тяжести, что окутывала его вчера вечером. Хотя в голове всё так же много мыслей и вопросов, на которые он не знает ответов, сейчас всё это вроде как немного растряслось, начало раскладываться по полочкам. Ну или по крайней мере ему так кажется. — Да нормально, — пожимает плечами. Он передаёт Чану деньги и складывает продукты в пакет. Он довольно давно не виделся с Чаном и парнями. В последние дни все его мысли и свободное время были заняты Хёнджином. Не то чтобы Феликс жаловался, это ведь было его решение, просто в этот момент, смотря Бан Чану в глаза, Ли с лёгким ужасом осознаёт, что всё это время скучал по их маленькой уютной компании. — Как там… Минхо с Чанбином? — Первого постоянно семья запрягает работать, приходится отмазываться, — не без смеха рассказывает он. — Чанбин большую часть времени тусуется со мной. Помогает на ферме и всё такое прочее. Вспоминает былые времена, так сказать. — Могли бы и Минхо тоже отмазать. Чтобы с вами работал. — Не-не, ему полезно будет. Пусть вся его гиперактивность сливается в пользу его семьи, — Чан скрещивает руки на груди. И после недолгой паузы, почёсывая подбородок, восклицает: — Точно, чуть не забыл! Мы в конце следующей недели собираемся съездить в поле, разжечь костёр, пожарить мясо и всё такое. Заночуем там же, если повезёт с погодой. Хочешь присоединиться? Мясо на костре, приятная компания, выпивка и музыка на любой выбор из колонок Чанова пикапа. Звучит просто потрясающе. — Ещё спрашиваешь! — Феликс вздымает брови. Кто от такого вообще откажется? Однако всё это вдруг навевает ему мысль, которая уже проскакивала в его голове за последние сутки… Хёнджину не помешала бы хорошая компания друзей, на которых он смог бы положиться в случае чего. Может, это хоть как-то заполнит пустоту, о которой он говорит, и избавит его от вечного одиночества. В самом деле, может, это не такая уж и плохая идея. — Только, Чан… послушай, — он как-то незаметно сам для себя понижает голос. — Могу я привести с собой ещё кое-кого? Поначалу тот несколько раз глупо моргает. — Да, конечно, — и Феликс незаметно с облегчением выдыхает, будто для него этот момент был самым важным во всей жизни. Хрен пойми, что с ним вообще происходит в последнее время. — Только с вас тогда выпивка. — Договор, — улыбается Ликс и салютует парню на прощание двумя пальцами. На душе у него почему-то постепенно становится легче. Феликс находит Хёнджина стоящим около художественного магазина и потеряно смотрящим по сторонам. Из заднего кармана у него торчит несколько купленных карандашей. Парень ковыряет носком асфальт, наконец замечая приближающегося к нему Феликса, и непроизвольно улыбается. Кажется, становится легче здесь не одному Ликсу. — Итак, куда теперь? — спрашивает он, когда Феликс подходит ближе, покачивая пакетом. — Есть у меня одна идея, — Ли смотрит парню в глаза и заговорщически кривит губы. — Идём. — Куда? — Хёнджин ступает следом за ним. — Сам поймёшь, просто иди за мной. — Господи боже, надеюсь, кто-нибудь однажды научит тебя пользоваться языком, — театрально вздыхает Хёнджин. — Жду не дождусь. Они вновь выходят на главную дорогу, удаляясь от толпы людей. Становится в разы тише. Феликс, шагая подле Хёнджина, большую часть времени смотрит себе под ноги и раздумывает над их с Чаном разговором. Идея и впрямь кажется ему неплохой. Вот только это не отменяет странного тянущего чувства страха, которое зарождается где-то под диафрагмой. Хёнджин привычно смотрит вдаль, сунув руки в карманы. Им хорошо в тишине. Молча шагать рядом всё же лучше, чем вести диалог ни о чём, лишь бы только заполнить пустоту. Наверняка, Хёнджин уже догадался, куда они идут, но предположений своих так и не выдвигает. Просто в один момент поворачивается к Феликсу, достаёт что-то из кармана и спрашивает: — Хочешь? Феликс, посмотрев на раскрытую перед ним ладонь, обнаруживает на ней две небольшие конфеты в разноцветных шуршащих обёртках. Интересно, сколько они лежат у него в кармане? Так и не дав ответа, Ли тянет руку и берёт себе фиолетовую. Хёнджин разворачивает и закидывает в рот зелёную. Они продолжают идти, пока Феликс несколько мгновений прожигает конфету, зажатую между пальцев, взглядом. Его почему-то накрывает резким чувством дежавю. Но чуть позже он всё же снимает с леденца обёртку и отправляет его за щеку. Кислая. Так, что во рту сразу океан слюны набирается, а до носа доносится приторный запах винограда. Парень сглатывает подслащённую слюну и медленно переводит взгляд на Хёнджина, чуть тормозя. Аромат свежей травы и тепла чужого тела. Тихий гортанный смех и вкус кислых фруктовых конфет. Шершавая кора дуба за спиной и солнце, просачивающееся сквозь раскидистые ветви. Феликс замирает на секунду, прекращая перекатывает конфету языком, и смотрит в спину идущему Хёнджину. Тот, кажется, совсем ничего не замечает. Не может быть, проносится у него в голове. Это ошибка, я себя накручиваю. Просто дежавю, ничего более, с ужасом талдычит он себе. — Ты чего? — выглядывает из-за плеча Хёнджин. Феликс чувствует с какой неимоверной силой в груди бьётся сердце. — Н-ничего, — приходится быстро взять себя в руки, засунуть эти непонятные думы куда-то в коробку «на будущее» и поравняться с парнем, сделав вид, будто ничего не было. Ведь ничего действительно не было. Феликсу просто показалось, разве нет? Добираются до дома Феликса они чуть быстрее, чем ожидалось. Леденцы на языках давно растаяли, небо всё сильнее затянули тучи, ветер стал заметно холоднее. Не видно ни одного солнечного луча. Без них все пейзажи, которые до этого золотились на глазах, словно блекнут. Атмосфера из тёплой и спокойной незаметно становится меланхоличной. От такой только в пледе с кружкой горячего чая прятаться. Феликс совершенно не против именно этим заняться. — Зачем мы пришли к тебе? — интересуется Хёнджин, когда они уже взбираются на крыльцо. Ли пожимает плечами. — Погода портится, и тебе не нравится находиться в городе, среди людей, я ведь вижу. У тебя в гостях я уже был, так что… подумал, почему бы нет, — говорит он на одном дыхании, будто оправдывается. На самом деле он и сам до конца не знает всех причин, по которым в нём проснулось такое резкое необоснованное желание привести Хёнджина к себе домой. Он даже без понятия, чем они будут заниматься всё это время. Последние сутки им хочется только молчать, потому что слова явно будут излишни. Хван кивает, несколько робко перешагивая порог Феликсова дома. Он, как уличный кот, которого впервые пустили в помещение, осторожно снимает обувь, осматриваясь по сторонам. Феликс быстро стреляет взглядом по пустующему пространству и пытается понять, одни они или нет. Дверь на задний дворик оказывается открытой, из-за чего по полу тянет сквозняком. На втором этаже должно быть теплее, но нужно будет достать обогреватель на всякий случай. — Феликс, это ты? — слышится мамин голос. — Я-я, — парень опирается плечом о косяк двери, ведущей на задний двор, и улыбается сидящей на коленках на траве матери. Её видимо совершенно не смущает то, что земля остыла, и она с лёгкостью может заболеть. — Чем занимаешься? — Пропалываю ирисы. Скоро закончится цветение, стараюсь сохранить эту красоту ещё на немного, — она переводит взгляд на фиолетовые соцветия. Ирисы — одни из её любимых цветов, насколько Феликс помнит. — Я там персиков купил, можно пирог испечь, — он указывает себе за спину большим пальцем, на кухонный стол, где оставил продукты, и краем глаза через дверной проход кухни замечает Хёнджина, мнущегося между лестницей и прихожей. Дом у Феликса гораздо больше чем его собственный — двухэтажный с большими комнатами, уютной кухней и задним двориком, пускай и маленьким. Старая светлая деревянная отделка чуть пожелтела от времени, принимая мягкий рыжеватый оттенок. На стенах ни картин, ни фотографий, в воздухе чуть ощутимый аромат хлопка и чистящих средств — наверное, сегодня убирались. А самое главное, здесь не царит той угнетающей атмосферы одиночества, которая время от времени заглядывает в дом Хёнджина. И от этого дышать становится чуть легче. — Отличная идея. Сейчас я закончу и мы… что там? — спрашивает женщина, когда замечает сына смотрящим себе через плечо. — А, да. Мам, я… не один. Надеюсь ты не против, — она отряхивает руки и поднимается на ноги, стараясь разглядеть, кто пришёл вместе с Феликсом. За его спиной показывается тёмная шевелюра, а затем и слегка растерянное лицо, потому что гость заметно выше самого Феликса. — Не против, конечно, — говорит она, переводя взгляд с сына на стоящего позади него парня. Феликс отходит чуть в сторону, открывая её взору чужую худую фигуру целиком. — Здравствуй. — Здравствуйте. Хёнджин… Хван… Хван Хёнджин, — молодой человек тут же подаётся вперёд и протягивает ей руку. Феликс тем временем старается спрятать глупую ухмылку. Хёнджин что, волнуется? — У меня руки немного… — миссис Ли показывает ему испачканные во время прополки ладони, но тот ничуть не смущается. Бормочет лишь «Ничего страшного» перед тем, как пожать её руку. — Ли Соён, мама Феликса. Приятно наконец познакомиться, Хёнджин. — Взаимно, — говорит Хван, а сердце у самого ритм учащает. Ужасно волнительно почему-то вот так знакомиться с мамой Феликса. Конечно, он не раз видел эту женщину и даже говорил с ней, когда покупал нарциссы, но жать её руку вот так… официально? Очень странно. Он не придаёт значения её скромному «наконец», списывая это на то, что про него в этом городе знает каждый второй. Наверняка и она знает всё, что о нём говорят. От этого становится только более неловко. Хёнджин мельком заглядывает ей за спину, где яркими и нежными пятнами расплывается, кажется, целое маленькое море цветов. Взгляд его невольно останавливается на начавших отцветать ирисах, растущих близко-близко друг к другу. — У вас прекрасный сад. Особенно ирисы. И флоксы, — добавляет он, когда замечает мягкие голубые пучки рядом с высокими пионами. Феликс молча наблюдает за их разговором. — Ох, ты правда так думаешь? — вздыхает она, оборачиваясь к цветам. — Конечно, у вас всегда получаются самые замечательные букеты. Я покупал один как-то раз. Белые нарциссы. На полотне они вышли потрясающе. Хотя я, конечно, предпочёл бы рисовать в саду, а не срывать цветы, — последнее предложение он произносит хриплым полушёпотом, осматривая сад, и практически не замечает на себе внимания миссис Ли. — Вот как, — хмыкает женщина. — Понимаю тебя, мне тоже больше нравятся живые растения. И ты можешь порисовать здесь в саду, если захочешь. — Вы серьёзно? — неверяще моргает тот. — Конечно, — в этот момент на плечо ей приземляется капелька воды. За ней ещё одна. И ещё. Феликс смотрит на небо. Тучи сгущаются. — Идёмте внутрь, дождь начинается. Миссис Ли быстро собирает свои садовые принадлежности, загоняет парней в дом и заходит сама, закрывая дверь. Феликс смотрит на Хёнджина, бесконечно сканирующего интерьер его дома. А после произносит: — Мы пойдём наверх, хорошо? Приготовим пирог с утра вместе, если хочешь. — Не беспокойся, я сама управлюсь. Идите, — улыбается мама, споласкивая руки под тёплой струёй воды. Феликс кивает, берёт Хёнджина за предплечье и тянет за собой к лестнице. Дождь снаружи в это время только усиливается. Барабанит по стёклам и карнизам, словно танцует чечётку. Они поднимаются на второй этаж и скрываются в комнате Феликса. Та находится практически под самой крышей, если не считать малюсенького чердака, в который от силы поместится парочка коробок. Здесь стук дождя слышно ещё отчётливее. Окно, не закрытое до конца, ужасно гремит, и Феликс спешит поскорее закрыть его на щеколду. Наверное, стоит предложить маме поставить пластиковые окна. В комнате, как и ожидалось, весьма прохладно. А ещё непривычно захламлено. Хоть вещи и разложены по своим местам, коробки со старыми книгами и старые вещи, вытащенные Феликсом из шкафа перед его уходом вчера создают ощущение полного хаоса. Хёнджина это, кажется, совершенно не волнует, он всё так же осматривается по сторонам, невольно подцепляя различные детали. Заправленная кровать, окно, по стеклу которого лупит дождь, лёгкие занавески, старый платяной шкаф с чуть расшатанными дверцами, вещи, свешанные на спинку стула. Всё это так подходит Феликсу. Единственное, что кажется чужим — холод, которым веет от стен. Под ногами Хёнджин ощущает круглый мягкий ковёр, когда проходит на середину небольшой комнаты, и смотрит на коробки с книгами. — Прости за беспорядок, — говорит Феликс, — мне казалось, тут чище. — Всё в порядке, — уверяет его Хёнджин и наблюдает за тем, как парень садится на кровать. — Это у меня обычно дома бардак. Феликс хлопает по покрывалу рядом с собой и двигается в сторону, забираясь на кровать с ногами. Хёнджин осторожно садится рядом. — Кажется, ты понравился моей маме, — усмехается он. Хван склоняет голову на бок. — Правда? — Да. Я в этом ни капли не сомневался. Вы с ней, оказывается, очень похожи, — Феликс вздыхает, теребя пальцами край футболки, и ёжится от холода. — Надо обогреватель притащить, а то мы в конец тут замёрзнем, — с этими словами он поднимается и скрывается за дверью комнаты в неизвестном направлении. Хёнджину ничего не остаётся, кроме как ждать. В доме Феликса он чувствует себя странно. Вроде хорошо, приятно, даже несколько по-родному. Но с другой стороны всё это кажется диким, непривычным… неправильным. Он не помнит последний раз, когда вообще был у кого-то в гостях. Для него это максимально нестандартная роль — роль гостя. Даже в то время, когда он жил в городе, ходить было не к кому. За тот недолгий промежуток времени, что он прожил вдали от родных земель ему так и не удалось ни с кем сдружиться: почти всё своё время парень проводил, запершись в комнате от постоянного шума и незнакомых людей, а на улицу выходил только по сильной нужде, потому что чуять этот смрад и ненужность вокруг себя было невыносимо. Он невольно перемещает рассеянное внимание на коробки со старыми книгами. Они к себе так и тянут. Хёнджину всегда приятно возиться с книжками вроде этих — они даже помоложе тех, какими он торгует в магазине. Он задумывается над тем, что хранят внутри себя эти неизвестные томики, какими авторами полнятся эти коробки и почему эти книги вообще лежат здесь без дела. Наверняка там есть что-нибудь интересное. Хёнджин встаёт и перемещается в сторону коробок, обещая себе лишь одним глазком взглянуть на то, что там хранится. Присаживается на корточки и берёт в руки одну из книг. «Отец наших отцов», Бернар Вербер, читает Хёнджин на обложке. Книга на английском, кажется, одно из первых изданий. 1999 год. Какой-то современный писатель, думает он и откладывает книгу в сторону. Берёт следующую. Гюстав Флобер в оригинале. Франция. Книга достаточно старая с мягкой потёртой на углах обложкой и пожелтевшими от времени страницами. Однако шарма и привлекательности своей она от этого не утрачивает. Хёнджин верит, что иногда за блеклыми обложками скрываются настоящие произведения искусства. За спиной раздаются шаги, и через считанные секунды Феликс влетает в комнату с небольшим обогревателем в одной руке и переноской в другой. Хёнджин взметает голову и наблюдает за тем, как парень быстро подключает обогреватель, ставит его на пол и растирает руки. Замёрзли, наверное. — Что делаешь? — спрашивает он, подходя ближе и садясь на корточки рядом. — Решил посмотреть, что в коробках, — Хёнджин смотрит на его руки, продолжая держать в своих книгу. — Замёрз? — Да, немного. Не говоря больше ни слова, Хван кладёт книгу на место и с максимально невинным взглядом, всё ещё похожий на потерявшегося котёнка, сначала мягко касается холодных рук Феликса, а после обхватывает их лодочкой. Согревает. Ладони у Хёнджина большие и тёплые. И кожа странно мягкая для человека, который постоянно держит в руках то кисть, то карандаш. Феликс чувствует, как по спине бегут мурашки от чужих прикосновений и словно в шоке смотрит на их руки. Что с ним происходит? — Ты совсем не мёрзнешь, что ли? — спрашивает он с нервной усмешкой и быстро отводит взгляд в сторону. Вопрос риторический, Феликсу просто нужно что-то сказать, потому что тишина в таком положении начинает звенеть в ушах. А ещё он с ужасом понимает, что не хочет, чтобы Хёнджин его руки отпускал. — Почему эти книги тут лежат? — А, это, — Феликс смотрит на коробки. — Они раньше стояли в шкафу в родительской комнате. Мама очень много читала. Они все старые и зачитанные, поэтому она собрала их в коробки, чтобы освободить место для новых. — И куда их? — спрашивает парень настороженно. — Не знаю, — пожимает плечами, — в макулатуру может. Или отдаст кому-нибудь. Ей они всё равно теперь не нужны вроде как. Хёнджин смотрит туда же, куда Феликс, и думает недолго, перед тем как предложить: — Тогда… могу я забрать их в магазин? Думаю, хозяйка только рада будет. Да и разве не жалко столько книг выкидывать, — Ли замечает с какой заботой парень говорит об этих бездушных кусочках бумаги, которые значат для него больше, чем для большинства людей. — Да… да, думаю, можешь. Вряд ли мама будет против. Но надо всё равно у неё спросить, — тихо отзывается Ликс. — Но всё же их нужно перебрать. Не все книги здесь можно выставить на продажу, какие-то придётся выбросить, потому что они просто не пригодны для чтения. Здесь есть книги, которые лежат ещё со времён моей бабушки. Она тоже была изрядной любительницей литературы. — Хорошо, — Хёнджин выпускает руки Феликса из своих и полностью садится на пол. Тот моментально прижимает ладони к себе, чтобы опять не замёрзли, и сжимается в комок, наблюдая за действиями Хвана. Он аккуратно вытаскивает пару книг, просматривает их, обращая внимание на автора и название, проверяет страницы, переплёт, состояние обложки и наличие заметок, а после откладывает в сторону. Он что действительно прямо сейчас хочет заняться перебиранием этих старых книг? Хотя у Феликса вообще-то не было особых планов, поэтому он с немного смешанными чувствами, но без возражений, садится рядом и тоже берёт в руки книгу. Повторяет все действия за Хёнджином. От книг пахнет старостью. Пожелтевшей бумагой и старой печатной краской. За окном раздаётся первый раскат грома, заставляющий едва не подпрыгнуть на месте, а дождь тем временем превращается в самый настоящий ливень. — Прости за глупый вопрос, наверное, но… — начинает Феликс, неожиданно сам для себя. Сердцебиение ускоряется, а мозг прокручивает вопрос, с которым он мучается последние сутки. — Вчера вечером ты говорил про одиночество, и я хотел спросить… Ты всегда был одинок? Хёнджин замирает, держа в руках раскрытую книгу. Кусает губы, подбирая слова, и не знает, как бы правильно донести нужную мысль до Феликса. — Смотря что ты принимаешь за одиночество, — отвечает он, не смотря в глаза. — Физическое одиночество — когда никого нет рядом, ты один в пустой комнате и тебе даже не с кем поговорить — нет. Практически никогда. В детстве со мной была мама, позже одноклассники — те, которые не считали меня помешанным, разумеется, но таких были единицы, — а ещё позже Биоль и… Сона, — он делает передышку, чтобы вдохнуть поглубже. — Душевное одиночество — когда тебе кажется, что никто в мире не способен понять тебя и что нет человека, который мыслил бы как ты сам — постоянно. Феликс поджимает губы. И совершенно не знает, что сказать. Постоянно. Постоянное чувство одиночества. Разве это не убивает? Как яд. Медленно, но верно. Растекается по жилам, сосудам, наполняет организм, парализует конечности и захватывает разум. А после убивает тебя. Морально и физически. Проходит примерно полчаса, когда первая коробка полностью пустеет. Книги разделяются на две стопки: те что отправятся в магазин — их большая часть — и те, что пойдут на макулатуру. Первую стопку осторожно складывают обратно в коробку. Феликс планирует чуть позже попросить Чана помочь им с перевозкой всего этого добра в «Mr. Dickens» и практически уверен, что тот ему не откажет. Как только парни пододвигают к себе вторую коробку, на улице вдруг слышится сильный раскат грома. Ощущение такое, что от него трясётся пол под ногами. И в следующий миг свет в комнате гаснет как по щелчку пальцев. Феликс слегка напугано смотрит в ту сторону, где предположительно сидит Хёнджин, и видит лишь кромешную темноту. За окном за это время успело заметно стемнеть, да и небо наглухо затянуто тучами, поэтому совершенно не удивительно, что он совсем ничего не видит. — Чёрт, наверное, молнией попало, — бурчит он себе под нос, поднимаясь, и старается не наткнуться на что-нибудь и не свалиться. Дополнительного источника энергии в доме нет, так что, кажется, придётся выкручиваться как в старые добрые. Пока идёт такой сильный ливень, никто не приедет чинить электричество. Радует хотя бы то, что они не одни такие — в соседних домах тоже всё вырубилось. — Ты куда? — спрашивает Хёнджин, когда слышит удаляющиеся шаги. — Спущусь, попрошу у мамы свечи и спички. Сиди тут, — поясняет он и, держась за стену, спускается по лестнице. Хёнджин тяжело вздыхает. Феликс возвращается через пару минут, расставляет по периметру комнаты свечи разного размера и длины, вручает Хвану зажигалку и просит помочь. Вскоре комната озаряется приглушённым тёплым мерцанием дюжины ярких огоньков. Обогреватель перестал работать, поэтому в комнате совсем скоро снова станет холодно. Феликс снимает мягкое покрывало с постели и оборачивается в него, а Хёнджину протягивает вытащенный из шкафа цветастый плед. Тот лишь кладёт его рядом с собой, словно не мёрзнет вовсе, а после возвращается к книгам. — Смотри, что нашёл, — с улыбкой говорит он, когда Феликс возвращается на своё место. Хёнджин показывает ему небольшой томик, на котором золотыми буквами выгравировано «У. Шекспир», и завороженно раскрывает на странице с содержанием. Феликсу нравится наблюдать за ним, таким искренним, вовлечённым. Это намного лучше Хёнджина разбитого. Парень театрально откашливается, прежде чем произнести: — Как мне уверить в доблестях твоих Тех, до кого дойдёт моя страница? Но знает Бог, что этот скромный стих Сказать не сможет больше, чем гробница… Голос Хёнджина, пока он читает один из Шекспировских сонетов, становится более тихим и мягким. Бархатистым и непривычно приятным. Феликса второй раз за день накрывает странным чувством дежавю. Он слушает внимательно, с упоением проглатывая каждую строчку, и не может понять, почему голос, которым Хёнджин читает, чувствуется так… по-родному. — Попробуй я оставить твой портрет, Изобразить стихами взор чудесный, — Потомок только скажет: «Лжёт поэт, Придав лицу земному свет небесный!»… Что было бы если бы Хёнджин сам писал стихи? Написал бы он что-нибудь о Феликсе? — И этот старый, пожелтевший лист Отвергнет он, как болтуна седого, Сказав небрежно: «Старый плут речист, Да правды нет в его речах ни слова!»… Правда ли то, что люди идеализируют тех, в кого влюблены? В таком случае, есть ли в Хёнджине хоть один изъян? — Но доживи твой сын до этих дней, Ты жил бы в нём, как и в строфе моей! Только когда Хёнджин заканчивает читать и поднимает на Феликса глаза, тот осознаёт, что не дышал всё это время. Их взгляды встречаются и сердце внутри будто колет не пойми от чего. А ещё ужасно хочется услышать этот бархатистый тон снова. — Кажется, Шекспир прямо-таки был создан для тебя, — улыбается Феликс краем губ и берёт в руки следующую книгу, чтобы хоть чем-то себя занять. Кажется, в этой коробке хранятся исключительно сборники стихов, потому что на обложке Ли читает имя «Эмили Дикинсон», но когда открывает книгу, из неё едва ли не сыплются страницы. Корешок совсем развалился. Один листок всё же вылетает и падает куда-то Феликсу в ноги, пока тот передаёт Хвану книгу со словами: — Вряд ли это можно починить, лучше сдадим на переработку. Тот кивает, убирая сборник в нужную стопку. Феликс тем временем поднимает вылетевший из книги листок и понимает, что это далеко не книжная страница. Она тетрадная. Тетрадный листочек в клеточку, а на нём неаккуратным детским почерком выведены несколько четверостиший. Он, конечно, измялся и потускнел за это время, но текст остался неизменным, так что сейчас Феликс даже может его разобрать. — Что там? — интересуется Хёнджин, подсаживаясь чуть ближе к правому боку парня. Ли поджимает губы и чувствует как сердце бьётся у него в животе, пока глаза бегут по строчкам. — Стихотворение, — сипло отзывается он. Хёнджин сверяет его заинтересованным и слегка настороженным взглядом. Чтобы не слышать собственных мыслей, Феликс прислушивается к дождю, но это не помогает. Ощущение, что его вот-вот накроет непреодолимой волной воспоминаний. Или уже накрыло. — Прочитаешь? Во рту сухо. Феликс прокашливается, стараясь игнорировать нарастающее волнение. А после читает: — Молчи, скрывайся и таи И чувства, и мечты свои — Пускай в душевной глубине Встают и заходят оне… Голос едва ли не начинает дрожать. Морщинка меж бровей у Хёнджина мгновенно разглаживается. Он видит. Читает всё по Феликсовым глазам. — Как тебя зовут? — Феликс. — Хочешь я почитаю тебе вслух, Феликс? Это стихи. — Безмолвно, как звёзды в ночи, — Любуйся ими — и молчи… Мягкий, чуть хриплый голос ласкает слух. Рифмы перекликаются друг с другом в каждом новом стихотворении. И каждое из ранее прочитанных сливается с тем непримечательным шумом природы, создавая идеальную гармонию. Он чувствует, как внутри непозволительно сильно тяжелеет. Феликс видит всё это, словно на фотографиях. Воспоминания резкие и яркие, как молнии за окном. Единственное, что возвращает его в этот мир и одновременно заставляет забыть, как дышать, тихое: — Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймёт ли он, чем ты живёшь?... Феликс в следующую секунду откладывает в сторону лист, потому что понимает, что даже спустя столько лет помнит стихотворение наизусть. — Мысль изречённая есть ложь — Взрывая, возмутишь ключи, Питайся ими — и молчи… — Чем… занимаешься на этот раз? — Рисую. — Здесь же ничего нет. Кого ты рисуешь? — Не знаю, всё, что в голову придёт. — Лишь жить в себе самом умей… Он чувствует, как Хёнджин придвигается чуть ближе. Чувствует жар его тела, слышит его дыхание и продолжает смотреть прямиком в глубокие карие глаза, в которых отражается мерцание свечей. — Есть целый мир в душе твоей, — вторит ему Хван и невесомо прикасается кончиками пальцев места под сердцем. Феликс чувствует, что его мир рушится на части. — Есть целый мир в душе твоей… Раз так, то почему нужно жить в самом себе? — Потому что есть люди, которые могут поранить этот мир. Он очень хрупкий, его нужно беречь. Я бы хотел сказать тебе, что это не так, и в мире нужно любить всех и вся, но… Правда не всегда может быть такой, какой мы хотим её видеть. Поэтому нужно уметь защищать свой мир от других, злых людей. — Хён, а если я… не знаю, как его защищать… Что мне делать? Или вдруг, даже если я буду знать как, то кто-нибудь, кто сильнее меня всё равно придёт и всё сломает? Что же делать тогда? — Тогда я буду защищать твой мир. От чего бы то ни было. Феликсу хочется смеяться сквозь слёзы. Потому что его наконец накрывает осознанием, словно гигантской морской волной, и уносит далеко-далеко, заполняя все лёгкие солёной водой. Дыхание у Хёнджина прерывистое — он тоже затаивает его время от времени и не отрывает от Феликса взгляда. Ему кажется, что он сходит с ума прямо в эту минуту. — Таинственно-волшебных дум… Он осторожно ползёт изучающим взглядом по лицу парня. На длинных ресницах будто оседают капельки света. Загорелая карамельная кожа, и милая небольшая родинка на носу, которая сразу же бросается в глаза. Губы слегка обкусаны, на шее будто совсем недавно начавший проявляться кадык в обрамлении слабых венериных колец. Руки, украшенные еле заметными шрамиками. Тёмные волосы, слишком короткие, чтобы заправить за ухо, но слишком длинные, чтобы не лезть в глаза. И это осознание, которым его накрывает… Оно имеет такую разрушительную силу, что хочется закричать в голос. Потому что Феликс понимает, что человек, сидящий прямо сейчас перед ним является точной копией мальчика из его воспоминаний. Схожие, но повзрослевшие черты лица, отросшие тёмные волосы, родинка под глазом и на носу, которую еле заметно. Лицо Хёнджина, мальчика, имя которого он не помнил и не знал вовсе, мальчика, который подарил ему лучшие дни его детства, который заставлял его улыбаться и доводил одной своей улыбкой слабую детскую душу до пресловутых бабочек в животе, сейчас можно рассмотреть в самых мельчайших деталях, потому что оно находится непозволительно близко. — Их оглушит наружный шум… — шепчет Хёнджин, продолжая стихотворение. Его любимое, между прочим. Сознание у Ликса расплывается, как и окружающий мир. В нём не остаётся ничего, кроме Хёнджина. — Дневные разгонят лучи… Ли чувствует, как чужие слова оседают мёдом на его собственных губах. Хёнджин близко. Настолько, что можно ощутить аромат, который от него исходит, почувствовать жар, которым пышет тело и услышать, как часто бьётся сердце. Феликсу хочется потеряться, раствориться в этом моменте. Он словно поддаётся какому-то заклинанию, теряя рассудок. — Внимай их пенью и… — Молчи… — выдыхает последним Хёнджин и через секунду его губы касаются чужих. Феликс не успевает опомниться, прикрывая глаза, когда чувствует мягкие, чуть шершавые губы на своих, которые сначала лишь робко прикасаются, а после нежно сминают его собственные. Происходящее не укладывается в голове. Это был Хёнджин. Всё это время Хёнджин. Он был так близко, пока Феликс думал, что больше никогда не встретит того загадочного мальчика, по которому его сердце и мозг сходили с ума. Он чувствует, как Хван затаивает дыхание, как прикасается одной рукой к его плечу, а вторую продолжает держать там же — под сердцем. Неужели он всё это время был так слеп? Парень сидит в оцепенении, боясь пошевелиться. В ушах шумит кровь, перекрывая стук дождя и раскаты грома. Как вдруг мягкость и тепло пропадают. Хёнджин отстраняется. Приходится открыть глаза и встретиться с не менее напуганным взглядом Хвана. Они не отдаляются далеко друг от друга — пара сантиметров и их носы вновь столкнутся. Феликс нетерпеливо облизывает губы. Внутри ютится какофония чувств и эмоций, которую просто невозможно разобрать. Ему плохо и хорошо одновременно. Он запутался. Он ничего не понимает. Он хочет поцеловать Хёнджина ещё раз. — Мы… только что..? — едва может произнести он, неотрывно смотря в глаза. — Да… — полушёпотом выдыхает Хёнджин и сглатывает вязкую слюну. Он боится услышать то, что Феликс скажет дальше. А тот и вовсе не знает, что ему стоит сказать, поэтому просто молчит, выжидая. Хочется отстраниться. Или притянуть Хёнджина обратно. Хван беспокойно кусает внутреннюю сторону щеки. Внутри зарождается страх ошибки. Зачем он это сделал? — Прости, я… мне не стоило… Феликс в ответ только мотает головой. Берёт лицо Хёнджина в свои маленькие ладошки, не позволяя ему отодвинуться, и, не сказав больше ни слова, целует сам. Ему не хочется думать о том, насколько это неправильно, не хочется забивать голову ненужными размышлениями, не хочется чувствовать что-либо ещё в этом мире, видеть и слышать, кроме Хёнджина, который робко кладёт ладонь ему на шею и придвигается ближе. Феликс ощущает, как в груди горит и как немеют конечности от чужих тёплых прикосновений. Он чуть наклоняет голову, позволяя Хёнджину сминать свои губы и делает то же самое в ответ. Мягко касается нижней, сжимает, чувствуя на щеке горячий выдох через нос. Затем верхней. Хван запускает руку в белокурые волосы, другую положив на линию челюсти, и мягко поглаживает щёку. Феликс тает, позволяя себе раствориться в этом моменте. Хёнджин цепляется за него и целует как самое драгоценное, что есть на этом свете. И молит о том, чтобы этот тёмный вечер при свечах, стихотворениях и тихом шёпоте в самые алые губы длился вечно. Потому что Феликс и правда всё, что у него есть.