Ромашки цветут в октябре

Лепестки ромашек мягко шелестят в руках. Тонкие пальцы ловко скручивают стебельки один за другим, сплетая набросанные в кучку цветки в длинную цепочку. Над головой шуршат дубовые листья. Всего через каких-то одну-две недели они начнут желтеть, а затем массово опадать, оставляя только толстые ключковатые ветви. Феликс вдыхает полной грудью и старается насладиться моментом в полной мере. Хёнджин сидит на своём привычном месте, сбросив обувь, купает ноги в ярко-зелёной траве. Бриджи скатались в коленях, на которых парень держит блокнот и что-то без устали записывает в нём простым карандашом. Поверх футболки наброшена лёгкая джинсовка, которую хорошо бы было снять — ему наверняка ужасно жарко — но Хёнджин всё же следует своим принципам. И всё ещё прячет руки. Феликс ничего не имеет против. Просто до сих пор не может привыкнуть к тому, что знает. Он заправляет последний стебелёк так, как учила мама, и смотрит на готовый ромашковый венок в своих руках. Поправляет криво лежащие соцветия и задумчиво произносит: — Хёнджин. — М? — Как ты думаешь, что это между нами было? В комнате, — Хёнджин от блокнота не отвлекается, будто вовсе не слышит вопроса. Может, он считает его глупым. Феликс думает об их поцелуе чаще, чем хотелось бы. А точнее, он думает об этом постоянно. Ему так и не предоставилось адекватной возможности обсудить произошедшее, хотя Феликсу ужасно хотелось это сделать. По правде говоря, это было необходимо им обоим. Хёнджина, конечно, их положение дел не особо тревожит, но Феликс из его головы не выходит, как ни крути. Он и раньше не выходил, но теперь практически там поселился. А Ликс… попросту не знает, как себя вести. Ему не составляет труда признаться самому себе в том, что поцелуй произошёл по доброй воле, и в том, что ему понравилось. Не стыдно говорить, что он целовался с парнем, и что чувства, которые ощутил, были, кажется, самыми сильными в его жизни. Ему лишь важно знать, что об этом думает Хёнджин и во что это всё выльется для них обоих. — Я о поцелуе, — поясняет он детальнее, поднимаясь с травы. Феликс подползает к Хёнджину и невесомо кладёт ему на голову венок. Белые лепестки ромашек прекрасно смотрятся в сочетании с его тёмными волосами. Это заставляет Хвана наконец оторваться и резко отложить блокнот. Даже не по себе немного становится от того взгляда, который он направляет на Феликса. А после выдаёт неожиданно: — Я думаю, я люблю тебя. Феликс почти давится воздухом. Чёрт возьми, вот так сразу? — Почему? — единственное, что он сейчас может вымолвить. Слова Хёнджина, как молотом по голове. Кажется, они уже успели раствориться в воздухе, но в ушах всё ещё стоит звон. У Хёнджина лицо безмятежное, будто он решил это для себя уже давно, а теперь озвучил вот так, на одном выдохе. Резко, без предупреждений. Феликс не знает, что думать. — Просто. Людям не нужна причина, чтобы любить кого-то, — говорит он и продолжает смотреть в глаза немигающего Феликса, которые вот-вот заслезятся от сухости. — Но если тебе она всё же нужна, — Хван поднимает руку, чтобы коснуться чужих светлых волос и убрать пряди с глаз, — за твою искренность, за понимание и поддержку, за заботу, за твою улыбку и смех, за нежность и чувственность, которыми ты наполнен до краёв. И за то, что рядом с тобой мне не нужно притворяться. Я люблю тебя за всё это. Ли чувствует, как в районе сердца словно рождается новое солнце. — И ещё за миллион других причин. Слишком романтичный, думает Феликс и не может сдержать смущённой улыбки. Настолько, что с ума сводит. Хёнджин снимает со своей головы венок и одевает его на Ликса, который усаживается рядом, привалившись своим плечом к чужому. Маленький лесной эльф, умиляется про себя парень, когда смотрит, как цветы путаются в блондинистых волосах. — Почему ты… так быстро принял то, что влюблён в меня? — спрашивает Ли тихо, будто боится спугнуть. Ему всё ещё сложно поверить в то, что выросший в такой глуши парень может оказаться толерантным и не испытывать ни малейшей капли гомофобии к себе или окружающим. Рождённым и воспитанным без стереотипов и предрассудков. Несмотря на то, что на дворе XXI век. Это практически нереально. — Потому что для меня понятие любви совершенно не такое, как у других людей, — просто поясняет он. — Любовь — это не просто чувство. Это свет внутри человека, который подпитывает его душу на протяжении всей жизни. Не важно к чему или к кому, — и в этой ёмкой фразе Феликс улавливает всё. Хёнджин не боится влюбиться в парня, потому что его социальные рамки расширены. Их почти не существует, если так посудить. А душа его слишком сильно изранена жизненными обстоятельствами, чтобы ограничивать себя и своё мышление, тем самым лишая себя хоть какой-то капли удовольствия. — Любовь — она как якорь. Дарит ощущение жизни и заставляет за эту жизнь цепляться. Помогает обрести хотя бы какой-то смысл. Парень ненадолго задумывается. А затем отрывает голову от коры дуба и поворачивается к Хёнджину. — Получается, я и есть твой смысл? Хёнджин кусает губу и медленно моргает. И через пару долгих секунд вместо ответа подаётся вперёд, чтобы встретиться с губами Феликса. Тот отвечает, не медля. Укладывает руку на линию челюсти и льнёт ближе, горячо выдыхая через нос. Хёнджин целует его нежно, не напирает и не торопит. И Феликсу нравится эта тягучая сладость, которая наполняет его доверху. Он чувствует, как парень мельком проводит языком по нижней губе, так что от внезапной влажности по затылку бегут мурашки. Хёнджин невообразимый. Когда поцелуй разрывается, Ликс почти бешено начинает бегать глазами по Хёнджинову лицу. А тот смотрит томно из-за полуприкрытых век и вдыхает глубоко. Лицо Хёнджина так близко, что ещё пара сантиметров и они столкнутся носами или сольются в очередном поцелуе, которых Феликсу оказывается чертовски мало. Он может уловить запах, который исходит от парня — смешанный, совершенно отличный от того, что представляешь себе, когда видишь Хвана издалека. От него не пахнет цветами или свежестью. Здесь душистый запах бергамота, карандашной стружки, старой печатной краски и солнца. Феликс не ощущает горячего воздуха, который оседает на его разгорячённых губах, зато отчётливо чувствует, как Хёнджин, поднеся руку к его лицу, проводит по нижней губе большим пальцем, чуть надавливая, пока юноша неотрывно глядит в его глаза и… тонет. Никто и никогда из посторонних не говорил Феликсу так прямо, что любит его. Для многих эти слова значат слишком много, чтобы разбрасываться ими. Для других не значат ничего. Феликсу пора понять, что сравнивать Хёнджина со всеми, кого он знал до этого момента, попросту бесполезно. Для него сказать «Я люблю тебя» так просто не потому что эти слова для него ничего не значат, а потому что он не видит смысла прятать от Феликса свои чувства. Он не боится быть открытым, показаться каким-то не таким, ведь терять ему по сути нечего. Он хочет говорить то, что чувствует, не увиливая, и хочет, чтобы Феликс знал правду. Поэтому теперь, оставляя на чужих губах быстрый целомудренный поцелуй, которого Ликсу моментально становится недостаточно, просит: — Позволь мне нарисовать тебя. — Меня? — Угу. — Просишь меня побыть твоим натурщиком? — спрашивает Феликс слегка удивлённо и при этом игриво. Ужасно хочется целоваться. Боже, что Хёнджин делает с ним? — Прошу тебя быть моим музом, — улыбается Хёнджин, поддерживая парня за талию, пока тот, повернувшись, нависает над ним. Феликс хихикает. — Пожалуйста. — Можно подумать, я бы смог отказаться, — говорит он и позволяет Хёнджину себя обнять. Парень улыбается, укладывая голову на плечо Хвана и почти утыкаясь лбом в кору дуба. Хёнджин окольцовывает его за талию поглаживает по лопаткам, как делают с маленькими детьми. — Хёнджин, что будет теперь? — спрашивает он тихо и настороженно. Тот молчит, поджимая губы. Хотелось бы сказать что-то утешительное. Такое, что люди думают, когда надеятся на хороший финал. Но слов подобрать не получается. Он не знает. — Всё будет как обычно. Не думаю, что стоит заглядывать далеко в будущее. — Да, но… Я имею в виду не станет ли от этого хуже? Для людей из маленьких городов подобное — дикость. — Для людей из маленьких городов любое отклонение от нормы — дикость. Даже самое малое. Мне уже нечего бояться, я не переживаю насчёт этого. И тебе не стоит, — успокаивающе говорит Хёнджин. Почти шепчет на ухо. — Мнение людей о тебе — это их проблемы, а не твои. Хуже от этого ты не становишься. И ты тому пример, думает Феликс. Сам он всё ещё ощущает себя потерянным, будто под ногами шатающаяся платформа, делающая весь мир неустойчивым. У него нет желания решать что-то именно сейчас, потому что оно имеет риск сломаться так же быстро, как возвелось. Телефон в заднем кармане отдаётся вибрацией, и Феликсу приходится отлипнуть от Хёнджина, чтобы прочитать пришедшее сообщение. Чан: Как делишки? Не хочешь сходить в «Олимпию» сегодня? Феликс хмурится и кусает щёку изнутри. А затем переводит взгляд на Хёнджина, который с интересом накручивает на палец длинную травинку. Он уже давно думает над тем, чтобы познакомить Хвана с парнями и практически уверен в том, что из них получится неплохой тандем. Чанбин окутает его почти отцовским теплом, Минхо растормошит, а Чан подарит ощущение защиты, которого Хёнджину уж точно не хватает. — Что-то случилось? — спрашивает парень задумчивого Ликса. — А, нет-нет, — отвечает тот и быстро возвращает внимание к телефону. Феликс: Всё окей Сегодня не могу, извини Занят немного Чан: Миссис Ли запрягла? Ликс поджимает губы. Феликс: Типа того Чан: Помощь не нужна? Я сегодня свободен Феликс: Не, спасибо Пьянка у костра всё ещё в силе? Чан: Обижаешь Конечно И это не пьянка! Так, культурные посиделки Феликс: Точно-точно Возьму с собой Кафку и пряжу Почитаем вслух и свяжем шарфик Чан: Ахаха Добро) Улыбаясь, парень гасит телефон и убирает его обратно в карман. Он кладёт ладони Хёнджину на шею и поглаживает нежную кожу, на которой тёмными крапинками рассыпаются несколько родинок. Чётко выделяющееся адамово яблоко так и тянет оставить рядом поцелуй, и Феликс, сам того не замечая, облизывает губы. Ведёт холодным пальцем к линии челюсти, привлекая к себе внимание. — У тебя всегда такие холодные руки или ты нервничаешь? — спрашивает вдруг Хван, наконец оставляя травинку в покое. Феликс хмурится. — Нервничаю? — У мамы всегда холодели руки и ноги, когда она переживала, — поясняет. Ликс издаёт протяжное «М-м» и качает головой. Хёнджин приваливается затылком к дубу, сильнее открывая обзор на шею. Теперь Феликс может рассмотреть очертания ключиц, которые всё это время прятались под тканью футболки, и проступающие вены. У него впервые в жизни появляется желание попробовать чужую кожу на вкус. И это даже немного пугает. — Ну так… — начинает он слегка неуверенно, а после, когда Хёнджин смотрит на него, растягивает губы в довольной улыбке и приближает своё лицо к чужому. Наверное, ещё несколько дней назад подобные действия казались бы ему чем-то немыслимым. Говорить о таких вещах, сидеть к Хёнджину так близко и безбожно сильно хотеть целовать его. Феликс теряет грань, которую успел перешагнуть так скоро, влюбившись в это невооброзимо прекрасное создание. — Нарисуешь меня, как одну из своих француженок? — спрашивает Ликс с несколько игривым смешком. Хёнджин хмурится. — Француженок? — Это шутка такая. Фраза из «Титаника», где Роза просит Джека… — он смотрит на непонимающего Хёнджина и удивляется, что подобные вещи вообще нужно объяснять. А потом понимает, что он скорее всего не видел этого фильма. — Ладно, забей, — вздыхает Феликс. — Нет, расскажи, — настаивает тот. — Что значит, «как одну из своих француженок»? Господи боже, он что, серьёзно? Феликс уже жалеет о том, что ляпнул такое. Ну неужели Хёнджин вообще кино не смотрит? Не может же он быть оторванным от всего мира. Хотя… — Ну, там в общем… — он отводит взгляд и чувствует, как по шее течёт жар. Перед глазами всплывает та самая сцена из «Титаника», и Феликс лихорадочно пытается придумать, как объяснить Хёнджину, не смотревшему этот фильм, то, что в этой сцене происходит. И одновременно с этим не сгореть со стыда. — Джек художник, а Роза м-м… девушка из высшего общества. И вот они в общем встречаются на Титанике, влюбляются, и Роза, которая очень любит искусство, просит Джека… нарисовать её, — Феликс смотрит куда-то вверх на ветки деревьев, затем вниз, на траву, в то время как Хёнджин неотрывно наблюдает за его губами и бешеными глазами. Он готов смотреть куда угодно, лишь бы не на Хёнджина. — И они эм-м… приходят в её каюту, Джек садится и достаёт альбом, а Роза… — Феликс чувствует, как чужие ладони прожигают ему бока. Они и раньше там лежали, но теперь прикосновения ощущаются в разы острее. — Роза, кхм, снимает с себя одежду и… ложится на диван. И Джек рисует её… Вот. Феликс поджимает губы и решается наконец посмотреть на Хёнджина. Щёки у него полыхают, точно обгорели на солнце. Он не имеет ни малейшего понятия, что Хёнджин теперь думает о нём. Наверняка воспринимает как какого-то извращенца. Ну и ужас. Он уже хочет сказать, что сморозил глупость и извиниться, как на лице парня с коротким смешком прорезается мягкая улыбка. Феликс теряется. Хёнджин, не сдержавшись, начинает смеяться. — Над чем ты… — начинает было Ли, но после до него доходит. Он несильно ударяет по плечу заливающегося Хёнджина и возмущается: — Так ты меня надурачил! Ты смотрел этот фильм, да? Признавайся, — а затем принимается щекотать парня, чтобы заставить того смеяться сильнее. Смех Хёнджина, по правде говоря, как бальзам на душу. Лучше пения любых птиц. — Заставил меня пересказывать тебе эту чёртову сцену! — У тебя весьма хорошо получилось, — говорит Хёнджин, когда его наконец отпускает. Краснота понемногу начинает сходить с лица Феликса. — Ой, ну спасибо! — Я же говорил, что ты забавный, когда смущаешься. Мне нравится, — произносит парень хрипло и притягивает к себе поуспокоившегося Феликса. Тот прикрывает глаза и позволяет втянуть себя в медленный поцелуй, в котором однозначно хочется раствориться. Хёнджин трепетно сминает его губы своими, и Феликсу кажется, что он прикасается к лепесткам цветов — настолько нежными и невесомыми кажутся губы парня. Сердце стучит где-то в ушах, а тело прекращает слушаться. Феликс льнёт ближе, вплетая пальцы в чужие волосы, и не может насытиться. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

////

Августовская ночь, выбранная для поездки на природу, оказалась потрясающе тёплой. Неподалёку в высокой траве оглушительно громко шумят сверчки. Пикап освещает своими фарами темноту поросшего старого поля. Здесь давно ничего не садят, потому что почва изжила своё, пришлось на время забросить эту местность, поэтому парни уже не первый раз приезжают сюда летом отдохнуть от родных и заночевать на природе. Луна на чистом небе светит ярко, гармонично смотрясь в тандеме с россыпью блестящих звёзд. Чан вместе с Чанбином вытаскивают из зарослей травы старое бревно. Минхо расчищает место с золой и выкапывает неглубокую ямку, убирая сухую траву и делая небольшие бортики, чтобы огонь не вышел за пределы и не сжёг всё поле к чертям. Они не первый раз занимаются таким. В кузове машины две упаковки сосисок и шампура, а ещё несколько старых подушек, которые с собой не жалко притащить, и плед. На заднем сидении пикапа лежит свёрнутая на всякий случай палатка и спальный мешок. Чан думает, что с такой хорошей погодой просто грех не остаться сегодня на ночь. Он отряхивает руки, когда они наконец опускают бревно недалеко от места для костра, и вдыхает свежий ночной воздух. Нужно будет принести ещё одно. — Скоро они придут? — спрашивает Чанбин, выпрямляясь. — Ликс сказал, минут через двадцать, когда я писал ему. Пятнадцать уже прошло, — отвечает Чан, когда сверяется с часами. — А с кем он будет, ты знаешь? — интересуется Минхо и набрасывает в углубление принесённого заранее хвороста. — Понятия не имею, — Чан пожимает плечами и шагает к пикапу, чтобы включить музыку и разбавить надоевшую тишину. — Интересно, кого Феликс успел подцепить тут у нас. Вроде всех в лицо знаю, а в голову никто не лезет, — Минхо добавляет немного розжига и старается поджечь ветки, но ничего не выходит. У него с огнём никогда не складывалось. На помощь приходит Чанбин. — Может, не всех знаешь. За время нашего отсутствия постоянно что-то меняется. Кто-то мог переехать, — рассуждает вслух он. Поначалу парень отдирает кусок коры от брёвнышка и поджигает его, а затем, когда тот разгорается, сует его вглубь сухих веток. Огонь начинает медленно, но верно разрастаться по всем веткам, вскоре поджигая и толстые брёвнышки. В это же время Феликс, шагающий впереди и покачивающий пакетом в одной руке, набирает полные лёгкие воздуха. Внутри у него почему-то зарождается некое беспокойство, которое он усиленно старается игнорировать. Хёнджин идёт следом, не особо понимая, куда его вообще ведут — Ликс отказался раскрывать ему все тайны. Но он парню доверяет, поэтому особо не переживает. — Кажется, почти пришли, — говорит Феликс, всматриваясь вдаль. Там, на фоне мелкого леса и высокой травы он замечает массивный пикап и три тёмные фигуры в пылающем освещении пока что невысокого костра. Останавливается на пару секунд, давая себе возможность окончательно переварить всё происходящее. Хёнджин равняется с ним и встаёт рядом. — Всё в порядке? — спрашивает. — Да, — Феликс кивает, вздыхая, и пытается улыбнуться, чтобы скрыть поедающее его волнение. — Идём. Они пробираются по темноте к свету. Чем ближе они подходят, тем отчётливее становится слышно музыку и разговоры, которые ведут парни. Феликс отмахивается от надоедливых комаров и наконец входит в круг света, изливающегося от костра. Хёнджин немного медлит, оставаясь в тени, когда замечает чужие лица, обращённые к ним. Становится немного не по себе. Феликс дружелюбно улыбается всем присутствующим и здоровается с парнями, пока Хёнджин наблюдает издалека. Он почти не моргает, сканируя чужие лица, и почти сразу же понимает, что не совсем уж они чужие. Сердце словно в тиски сжимает, и парень на время забывает, как дышать. Не от того, что безмерно ждал этой встречи. Наоборот. Надеялся, что она никогда больше не произойдёт. — Ну так кто твой гость? — спрашивает Чан. Феликс оборачивается и зазывающе машет рукой. Хёнджин не чувствует земли под ногами. К горлу подступает тошнота. Пусть кто-нибудь прямо сейчас скажет, что это шутка. — Иди сюда, — говорит Феликс так же, как мамы, когда подзывают своих стеснительных детей. Вот только Хёнджин не смущается. Ему хочется сбежать. Уйти, не сказав ни слова. И забыть эти лица раз и навсегда. В особенности одно конкретное лицо. Но он этого не делает. Собирает все свои силы в кучу, делает глубокий вдох и шагает, являя своё лицо всем остальным. Чан удивлённо поднимает брови. Минхо, который продолжает возиться с костром, не обращает особого внимания. — Это Хёнджин, — представляет его Ли. Все парни моментально замирают. У Хёнджина во рту становится сухо. Минхо медленно поднимает на него взгляд. — Хёнджин, это Чан, Чанбин и Минхо, — он показывает на каждого поочерёдно, при этом смотря только на Хвана. Чанбин прокашливается. — Вы, наверное, слышали друг о друге, город ведь небольшой… Но почему бы не познакомиться нормально, так? — Да, верно. Эм… рад знакомству, — Чан подходит ближе и учтиво протягивает парню ладонь. Тот робко и с опаской её пожимает. Чанбин делает то же самое. Хёнджин сверяет его недоверчивым взглядом. Брови Феликса сводятся к переносице, но прежде, чем он успевает спросить у Хвана хоть что-то, Бан забирает из его рук пакет с напитками и идёт к пикапу, приговаривая: — Ну раз уж все в сборе, пора поесть, не так ли? Мангал мы не брали, поэтому будем жарить сосиски вместо мяса. — Всё в порядке? — спрашивает Феликс, подойдя к Хёнджину. Тот собирается кивнуть, когда Чанбин окликает их обоих. — Идите сюда, садитесь. Хван старается смотреть в землю, чтобы не видеть чужих лиц. Располагается рядом с Ликсом, на самом краю бревна и, притянув к себе колени, складывает на них руки, обнимая самого себя. Ничего не хочется сильнее, чем сжаться в комок до размера атома или стать незаметным, как невидимка. Находиться здесь ужасно некомфотно. Ему кажется, что беглые чужие взгляды оставляют самые настоящие следы на коже, прожигают в нём дыры. Парню вручают банку пива, которую он открывает лишь из вежливости. Минхо садится на второе бревно, лежащее неподалёку. Чан опирается бёдрами о кузов пикапа, а Чанбин садится рядом со старшим Ли. Костёр совсем скоро разгорается до нужных размеров. Древесина начинает трещать, но атмосферы это не прибавляет. Все чувствуют то яркое напряжение, витающее в воздухе. — Так и часто вы здесь собираетесь? — подаёт голос Феликс, стараясь разбавить тишину. Даже музыка, льющаяся из колонок пикапа не помогает. — Хотелось бы чаще, на самом деле. Нам нравится тусоваться на природе. Вдали ото всех, — рассказывает Чан. Ликс кусает губы. — Взял Кафку и пряжу? — усмехается тот, вспоминая их переписку. Феликс смеётся слегка неестественно, но это уже лучше, чем ничего. У них завязывается непринуждённый диалог, к которому вскоре подключается и Чанбин. Минхо сверлит взглядом костёр и стучит пальцами по жестяной банке. Один только Хёнджин чувствует себя не в своей тарелке. Внутри у него ураган из эмоций, которые требуют, чтобы их выплеснули, но парень продолжает делать невозмутимое выражение лица. Делает вид, что всё в порядке. Но всё ведь ни черта не в порядке. Ведь каждый раз, когда он закрывает глаза, то возвращается на добрые двенадцать лет назад. И перед ним снова это нахальное лицо и жестокая ухмылка. Втоптанные в грязь вещи и режущие слух слова, которые он никогда не простит. И вряд ли когда-нибудь сможет забыть.