Ромашки цветут в октябре

Минуты текут друг за другом, а легче не становится. На виски давит, он почти не слышит разговоров со стороны и на секунду кажется, что скоро начнёт задыхаться. Но он всё ещё в трезвом уме и добром здравии. Хёнджин разрешает себе поднять глаза от земли, в которую пялится последние полчаса, и обратить их на парня, сидящего на другом бревне. Худощавый, с атлетичным телосложением, каштановые прямые волосы, точно и не менял причёску все эти двенадцать лет. Большие усмехающиеся глаза, аккуратные тонкие губы и острый язык, который никогда не скупился на грубости. Иррациональный страх смешивается с нарастающим гневом. Кажется, банка в руке либо сейчас затрясётся, либо превратится в лепёшку. Феликс настороженно на него поглядывает. Он будто чует какие-то феромоны, исходящие от Хвана, которые в момент выдают все его мысли и чувства. Поднимает брови озадаченно и пытается понять, что не так. Но выходит у него так себе. Чужие слова просачиваются как сквозь толщу воды. «Всё в порядке?» — спрашивает голос, и парень кивает. Чан бегло следит за ним: Хёнджин чувствует как его горячий взгляд пробегает по лицу и рукам. Чанбин, тот грузный паренёк с широкими плечами и тёмной чёлкой, вовсе делает вид, что не замечает его. Оно и к лучшему. Хван опускает голову. Как только всё закончится, он скажет Феликсу, что не хочет связываться с этими парнями и мирно покинет их «братское логово» в надежде никогда сюда не возвращаться. Разговор, вошедший наконец в привычное русло, — потому что о Хёнджине, который ведёт себя тише воды ниже травы все наверняка позабыли — медленно, но верно начинает набирать обороты. Из личных тем сегодня ничего не затрагивают, зато после нескольких глотков пива начинают обсуждать автомобили. Феликс, хоть этим и не особо интересуется, старается делать вид, что всё понимает. — Я тебе говорю, прислушайся, когда едешь, — Минхо указывает на пикап, возле которого стеной стоит Чан. Наверное, готовится защищать свою ненаглядную. — Подвеска реально дребезжит. Скажи же? — он поворачивается к Чанбину, который в свою очередь поднимает руки в капитулирующем жесте. — В ушах твоих дребезжит. Я только недавно проверял его, и всё с подвеской нормально, — говорит Чан, складывая руки на груди. — Ой, а ты прям такой механик охрененный. Отдай мастеру лучше, пусть посмотрит. — К твоему сведению, я всё детство с отцом в гараже проторчал, — парень тычет в друга пальцем. — Может я и не механик, но с машинами я обращаться умею. Даже лучше, чем ты можешь себе представить. — Лучше бы ты так с девушками обращался, как с тачками. Может, нашёл бы кого уже, — усмехается Минхо. Чан закатывает глаза и, улыбаясь, отпивает ещё пива. Ли ставит свою бутылку на землю и потягивается, смотря на трещащий огонь. На улице совсем немного похолодало, но Хёнджин почему-то всё равно остро желает к кому-нибудь прижаться. — Не, всё-таки, надо было фольксваген брать, — Чанбин после этих слов устало закрывает лицо руками, потому что знает, что обычно за этим следует. Бан глубоко вдыхает. — Что ты прикопался к моему пикапу? Мне и с фордом хорошо живётся, работает как конь и служит долго. — Форд. Америка, — с пренебрежением морщит нос парень. — Фольксваген звучит престижнее. К тому же немецкие машины, как известно, выше качеством и намного надёжнее. — Престижнее, не престижнее, тьфу. Я машину покупал, чтобы ездить, а не чтобы выпендриваться. Главное, что комфортная и дело своё делает на ура, а всё остальное… Чан не успевает закончить свою ответную тираду за честь старенького форда, как природную тишину прорезает звонок смартфона. Удивительно, как в этой глуши вообще связь ловит. Чанбин поднимается с бревна, достаёт из кармана шорт телефон и, глянув на экран, кидает: — Извините, — а затем отвечает и быстро удаляется в сторону высокой травы. Феликс замечает, как на лице его начинает играть улыбка, когда он произносит мягкое «Привет, как ты?». Удивительно, как такой человек как Со, создающий впечатление плохого парня, на самом деле может растекаться в такую умилительную зефирку от одного звонка. Наверное, там кто-то важный. Минхо следит за другом, а затем отхлёбывает из бутылки с занимательной ухмылкой. Феликс поднимает одну бровь. — Что? — спрашивает он. Хёнджин незаметно косится на Минхо, но тот даже внимания на него не обращает. Кивает подбородком на Чанбина и, понизив голос, объясняет: — К ним в компанию несколько месяцев назад устроилась одна девушка. Экономистом. Симпатичная вроде, блондиночка. Ну и их поставили над одним проектом вместе работать. Не прошло и недели, как наш Бинни поплыл, — хихикает он, как будто рассказывает какую-то нелепую школьную сплетню. Губы Феликса невольно растягиваются в улыбке. — У них вроде как ещё ничего серьёзного. Пока. Но ты же видел, как у него глаза загорелись? — Минхо смотрит на Чана. — Так что, думаю, это надолго не затянется. Я ими займусь, — и он с видом царя взметает подбородок вверх. Хёнджин напрягает желваки и смотрит в землю. — Господи, ты такой сплетник, — смеётся Чан и прикрывает глаза пальцами. Минхо иногда просто невыносимый. Но к этому быстро привыкаешь, и уже даже комфортно становится. Феликс на себе опробовал, он знает, о чём говорит. — А ещё чёртов сводник. Не вздумай им всё похерить. — Зачем вообще нужно лезть в то, что тебя не касается, — бурчит себе под нос Хёнджин, но все слышат его в силу стоящей тишины. Он сказал что-то впервые за всё то время, как тут оказался, поэтому сейчас три пары глаз удивлённо уставлены на него. Парень сжимает челюсти и старается не думать ни о чём плохом, но у него не получается от слова совсем. Сколько дерьма произошло в его жизни просто потому что люди не умеют держать языки за зубами, а носы при себе, и не соваться туда, куда их не просят. Может, если бы ему в своё время дали просто жить так, как он хочет, не было бы всего, что ему пришлось перетерпеть. — Да я же помочь просто хочу, — Ли пожимает плечами. Голос у него такой, будто мать только что отругала. И это удивляет. Минхо не может заткнуть даже Чан, а уж смутить тем более. Но стоило только Хёнджину открыть рот… — А он тебя просил об этом? — шаткое спокойствие, которое царило между ними вмиг пропадает, когда Хван поднимает голову и смотрит Минхо прямо в глаза. Тот такого напора не выдерживает. — Вот и я думаю, что нет. Так какого хрена ты лезешь? — когда Хёнджин неосознанно начинает повышать голос, все резко напрягаются. Даже Чанбин, который словно был в другом мире, обращает на них внимание и бросает в трубку «Я позвоню позже», чтобы вернуться к друзьям. — Что в этом такого? Мы ведь др- Минхо не успевает договорить, как Хёнджин с силой сжимает банку в руке. Почти нетронутое пиво выплёскивается ему на ладонь. Конечности напряжены, в глазах точно огонь пылает. Чан мечет взгляд между Хваном и Ли, но не вмешивается. Феликс, который впервые видит Хёнджина в таком состоянии, даже немного пугается. Его застают врасплох, и слова застревают в глотке. — Что в этом такого?! Действительно, дайте-ка подумать! — он наклоняет голову. — Да то, что такие люди как ты — сраные эгоисты. Для вас жизни других людей ничего более, кроме как незначительный эпизод, который можно перекрутить и выкинуть из своей собственной. — Хёнджин… — старается остановить его Феликс, но выходит слишком тихо. Хван его не слышит. — Вы постоянно суёте свой нос туда, куда собака свой хвост не совала, а потом закрываете глаза на всё, что натворили. Правильно, а что? Не ваша же жизнь оказывается разрушена, правда? Какая разница! — Минхо ничего на это не отвечает. Лишь виновато опускает глаза. Хёнджин поднимается со своего места и чувствует, как на плечо ложится чужая большая ладонь. Бан Чан. — Тише, друг, давай не будем сейчас… — Никакой я тебе не друг, — парень дёргает плечами, стряхивая ладонь. На лице выражается явное отвращение. — И хватит уже его защищать. Из года в год я слышал одно и то же. «Он не хотел», «С ним такое бывает», «Не обращай внимания». Надоело, понятно тебе? Открой уже глаза, — они с Чаном практически одного роста. Пара десятков сантиметров и они могли бы столкнуться лбами, но Бан лишь смотрит на него с укором и каплей вины и делает шаг назад. У Феликса сердце от страха скоро начнёт пробивать рёбра. Он даже не заметил, как их вечер принял такой оборот. А ещё его шокирует практически каждое Хёнджиново слово, хотя он и не понимает, к чему тот клонит. Ощущение, что есть ещё что-то, спрятанное далеко в прошлом, что-то, что витает в воздухе, но Феликс этого попросту не замечает. — К чёрту всё это, — плюётся Хёнджин. Он бросает банку, которую до этого сжимал в руке, на землю, и пиво выливается, впитываясь в сухую почву. Парень обходит костёр, переступает через бревно под тяжёлые взгляды со стороны и скрывается в темноте. Повисшая тишина давит на барабанные перепонки. Феликсу хватает нескольких секунд, чтобы осознать, что произошло, подняться и броситься вдогонку. Он останавливает Хёнджина, хватая его за плечо, примерно в пяти метрах от парней. По загривку бегут мурашки: то ли от неожиданно прохладного ветра, то ли от холодного взгляда, которым прожигает его Хёнджин, когда поворачивается. На лице его гримаса усталости, отвращения и обиды. Глубокой детской обиды, которая вновь выходит наружу. — Погоди, — тихо произносит Феликс. Он не знает, что стоит спросить или сказать в таких ситуациях. Сердце колотится ужасно. Он хмурится. — За что ты так с ним? — За что я так с ним? — Хёнджин только сильнее вспыхивает. — За что ты так со мной? Зачем ты привёл меня сюда? Он не может прекратить думать о том, что Феликс обо всём знал. Что всё это было сделано только ради того, чтобы в очередной раз посмеяться над Хёнджином, выставить его дураком, напомнить о прошлом, в котором его ежедневно мешали с грязью. Феликс сам выбрал эту компанию и, очевидно, хорошо в ней себя чувствует. Так зачем ему сдался Хёнджин? И неужели всё, что он говорил и делал было лишь игрой? — Ты сказал, что ужасно одинок. И я подумал, что компания друзей не повредит. Они ведь хорошие, я… просто хотел как лучше, — оправдывается тот. У Хвана в ушах море шумит. Ледяное, бездонное, почти чёрное. Так и хочется окунуться в него, забыться, задержать дыхание и выгнать из себя все мысли и чувства. Остудить гнев, который жидкой лавой стекает по венам. Но у него не получается. — Не нужны мне никакие друзья, неужели непонятно?! — почти кричит он. Феликс замирает. — Я не просил тебя о помощи, так с чего ты взял, что она мне нужна? Перед ним прямо сейчас совершенно чужой человек. Хёнджин, которого он знает, не сказал бы подобного, не повысил бы голоса и не стал бы зачинщиком перепалки. Хёнджин, который трепетно относится ко всему живому, хранит под сердцем любимые стихи и рассказы, который целует нежно и трепетно… сейчас будто не существует на Земле. Лицо у парня бледное, чуть подрагивают пальцы, челюсти сжаты. — Хорошо, ладно… Тебе не нужны друзья, я понял. Но необязательно ведь ругаться. Знаю, иногда Минхо несёт чушь, но ведь он не со зла… — Не со зла? Да этот человек вообще моральных принципов не имеет. Странно, что ты этого не заметил, он ведь твой друг, — язвит Хёнджин, не давая парню закончить. — Общайся с ними сколько хочешь, но меня в эту компанию не втягивай, — он уже разворачивается и собирается окончательно уйти, но Феликс не даёт этого сделать, возражая: — Ты не можешь грести всех под одну гребёнку. Не все люди такие как те, кто издевались над тобой. Если считать, что все одинаковые и бояться людей как огня, на всю жизнь останешься одиноким, — Ликс понижает голос на последних словах. Его самого начинает раздражать эта упёртость и непонимание, с которыми Хёнджин пытается донести до него что-то ясное лишь ему одному. Он будто совершенно разучился говорить, слушать и слышать. Хёнджин лицом к нему не поворачивается. Лишь выдыхает раскалённый воздух через нос, прикрывает глаза и низким голосом отвечает: — Я лучше сдохну в одиночестве, чем буду общаться с такими людьми, как он. Феликс не успевает обронить ни слова, как парень размашистыми шагами пускается прочь по той же тропинке, по которой они едва ли не часом ранее пришли сюда. Подумать только, как быстро всё может измениться. Всего каких-то шестьдесят минут, а Феликс из бодрого и полного сил превратился в жгучий комок негодования и глубокой обиды на человека, который является для него почти самым близким. Он сжимает челюсти и чувствует, как в груди неприятно саднит. Феликс злится на Хёнджина за то, что тот повёл себя так несдержанно, не понимает, к чему нужно было высасывать проблему из воздуха, а затем убегать, толком не объяснившись. А ещё ему ужасно стыдно перед парнями за то, что такой приятный вечер обернулся настоящим балаганом. Парни замолкают сразу же, как видят фигуру приближающегося Ликса. Кто-то крутит в руке полупустую бутылку, кто-то смотрит в пол. Между всеми тремя чувствуется очевидное натяжение. Феликс знает, что они обсуждали, пока его не было, но сейчас его это не особо волнует. Он молча суёт руки в карманы кофты и садится обратно на бревно. Чан прокашливается и, облизнув губы, спрашивает: — Всё нормально? Ли берёт в руку оставленную банку с пивом. Говорить не хочется. Лучше бы просто в комок сжаться до размеров атома и притвориться, что его не существует. Но парень всё равно втягивает носом воздух и флегматично отвечает: — Да, — а затем делает большой глоток алкоголя. Парни переглядываются между собой настороженно. Будто они действительно таят какой-то секрет, о котором Феликс не имеет понятия. И от этого становится не по себе. Потому что вопрос «Говорить или не говорить» впервые стоит настолько остро.

////

Хёнджин шагает по главной дороге, уставив глаза в темноту. Кажется, чем дольше он идёт, тем сильнее мёрзнут руки, но в груди всё также горит негодование. Взять под контроль мысли никак не получается, поэтому не остаётся ничего кроме того, чтобы дать им волю. И это становится причиной его погружения в пучину отчаяния и страха с каждой чёртовой секундой. Он чувствует, что его в очередной раз оставили, променяли, сначала приласкали, а потом бросили на произвол судьбы. Пусть так, думает Хёнджин, будто в первый раз. Но только от понимания, что перед ним в тот момент стоял Феликс, боль усиливается в разы. Его отбрасывает на годы назад, как было тогда, когда он делал первые порезы на руках. Хёнджин видит чужие лица, чувствует удары, слышит смех. И вся эта смесь затмевает его разум. Он старается дышать глубже, но лёгкие сдавливает. По щекам вот-вот польются несдержанные горячие слёзы. Парень чувствует бесконтрольное желание ударить что-нибудь, иначе это чувство разорвёт его на части. Прохладный воздух на коже не чувствуется. Не остужает внутренности, не успокаивает дыхания. Его будто вовсе нет. Хёнджин в вакууме. Ещё чуть-чуть и он перестанет дышать. Картинки в голове становятся слишком яркими, а навязчивые мысли слишком громкими, когда парень сходит с обочины ближе к высоким стеблям кукурузы. Он уже думает переломать их, почувствовать, как трескаются сочные зелёные стебли в руках, но останавливается. Откуда-то с середины поля слышится вороний крик, а затем чёрная птица смешивается с тёмным ночным небом. Хёнджин поднимает голову. Луна сегодня сияет ярче обычного. Хван тяжело вздыхает, закрывает глаза и садится на корточки, накрывая голову руками. Чёрт возьми, когда же это всё закончится… Flashback Со стороны слышатся приглушённые крики и гогот. Мальчик машинально прикрывает голову руками, когда чувствует удар в плечо и по инерции делает несколько шагов назад. В нём силы точно в маленькой безобидной собачке, которая только и может что кричать во всё горло на своих обидчиков. Вот только Хёнджин не кричит, когда его ударяют в плечо второй раз. Он сжимает губы и с глухим стоном падает на землю. С утра шёл дождь, на улице всё ещё сыро. Хёнджин чувствует, как штанина выглаженных мамой брюк намокает, попадая в небольшую лужицу. Четверо мальчиков его возраста стоят подле, окружив Хвана со всех сторон, и злобно усмехаются. На их лицах ни капли жалости, будто чужие страдания только питают их чёрные прогнившие души. Физиономии незапоминающиеся, почти незнакомые, искажённые едким смехом. Изо ртов то и дело вылетают какие-то обидные несвязные фразы, но Хёнджин слышит и понимает каждую. Они пронзают его тело вместе с ударами и походят на настоящие пули. — Ну давай, поднимайся! Чего же ты не даёшь отпор?! А, куколка? — несколько месяцев назад одноклассники стали использовать это слово в качестве оскорбления. Хёнджину это казалось нелепым. Прямо как сейчас. — Только и умеешь, что каракули свои в тетрадках рисовать, — плюётся другой мальчик. — А обнажёнку ты тоже рисуешь? За девчонками в раздевалку подсматриваешь, извращуга? — смеётся низкий голос и смех этот вскоре подхватывают остальные. Хёнджин слышит, как бжикает замок на его рюкзаке. Руки испачканы в грязи, по телу то и дело прилетает очередной удар, к счастью, не такой, чтобы осталась гематома. Может, сегодня он отделается только синяками. Но, несмотря на это, гнев в нём закипает с каждой секундой, с каждым оброненным словом этих ублюдков. — Какого хрена вам от меня нужно?! — вскрикивает он, взметая голову и закрывая лицо рукой. Он никогда в жизни не подглядывал за девочками и даже не знает, как выглядит настоящее обнажённое женское тело. Всё, что ему было доступно — старые репродукции картин из библиотечных книжек. Но те женщины вовсе не были похожи на девочек и девушек, которых видел Хёнджин. Однако вместо ответа он слышит как шаркает о землю чужой ботинок, что-то хлюпает, и на его форму комками летит грязь. Отросшая чёлка лезет в глаза, мальчик старается закрыть лицо, но грязь всё равно попадает на щёку. — Нет-нет, — вопрос Хвана игнорируют, будто не слышат вовсе, — он под девчонок косит! Глянь, какие патлы отращивает. Надо же, может ещё и пол сменишь? — снова шаркание ботинка, снова ошмётки грязи. Хёнджин слышит, как за его спиной кто-то суёт руку в рюкзак и шелестит тетрадными листками. — Или ты думаешь это красиво? Спешу разочаровать, ты выглядишь как настоящее чучело! — очередной раскат смеха. — Не трожь! — кричит он, но подняться не получается. Мальчик думает о своих волосах, за которые все прохожие так цепляются, словно длину больше пяти сантиметров можно носить только девочкам. Хёнджину нравятся длинные волосы и он мечтает однажды отрастить их настолько, чтобы иметь возможность делать небольшой хвостик. Но теперь, когда к его персоне из-за причёски приковано ещё больше внимания, у него возникает резкое желание состричь всё к чертям. Лишь бы на него перестали глазеть. Мальчик за его спиной с усмешкой, прямо назло старающемуся вырваться из замкнутого круга Хёнджину вырывает из тетради на кольцах несколько листков и кидает их в лужу. Бумага быстро намокает и рисунки, сделанные чёрной гелиевой ручкой на одном из уроков, превращаются в расплывчатые пятна. Хёнджину хочется зарычать от злости. Какое право они имеют прикасаться к его рисункам? Какое право имеют даже просто смотреть на них без разрешения? — Уймись, куколка, — его толкают носком ботинка в грудь, оставляя на жилетке сероватый след. Хёнджин морщится то ли от отвращения, то ли от обиды, которую приходится глотать. Он слишком слаб, чтобы дать таким ребятам физический отпор, но при этом слишком горд, чтобы молча принимать те словесные ушаты с дерьмом, которые на него прямо сейчас выливают. Тот же мальчик, что оставил на жилетке Хёнджина след, присаживается на корточки. Выглядит он не особо знакомо, может пересекались пару раз от силы — город маленький, на лицо всех выучишь, хочешь того или нет. — Слушай, а правду говорят, что все художники чокнутые? Или что все они педики? К кому относишься ты, а, куколка? — говорит. Хван лишь свирепо дышит, будто готовится врезать. Но мелкого ублюдка это не пугает, он нагибается ближе. — Молчание — знак согласия. Так, получается, Минхо был прав? – Хёнджин сводит брови. Мальчик перед ним только ухмыляется. — Удачи, шизик, — отвечает тот и, похлопав Хвана по щеке, поднимается. Вскоре вся компания, вдоволь наглумившись, скрывается за углом, оставляя мальчика, измазанного в грязи и толстом слое унижений наедине с его шатким эго. «Так, получается, Минхо был прав?» Хёнджин сжимает зубы настолько сильно, что, кажется, они вот-вот рассыпятся мелким крошевом на язык. Ли Минхо. Когда этот придурок вообще был хоть в чём-то прав, думает он. Ли Минхо — человек, с которым невозможно найти общий язык. Он считает себя пупом Земли, не заботится о чужих чувствах и постоянно бессовестно врёт взрослым. Хёнджин терпеть его не может с самой первой учебной недели и отвращение это взаимно. Может, в их отношениях всё сложилось бы иначе, если бы он придержал язык за зубами, а Минхо не был бы таким высокомерным ублюдком, желающим самоутвердиться за чужой счёт. Но какой смысл гадать, что могло бы быть, если сейчас уже ничего не изменится. Хёнджин до сих пор отчётливо помнит, как нервничал после перехода в среднюю школу. Новое здание, новые лица, одноклассники, учителя. Смена обстановки всегда сплошной стресс для детей. Будто приходится оставить всё прошлое и заново наживать друзей и хорошие связи с преподавателями. Хотя, так оно и есть. У Хвана, к сожалению, получилось только второе. Он был, да и остаётся мальчиком не особо общительным. Хёнджину не свойственно знакомиться первым то ли из стеснения, то ли из-за того, что никто из одноклассников не привлекал его должным образом. Наверное, это тоже сыграло свою роль. Несмотря на то, что двенадцатилетний Хёнджин ни с кем не знакомился, негатива к нему тоже никто не проявлял. Первые дни многие ребята только пытались сориентироваться и войти в новую колею, приняв тот факт, что как раньше уже не будет. Он не один был сам по себе, поэтому не боялся. К одноклассникам относился более-менее нейтрально. До тех самых пор, пока мальчик, сидящий неподалёку от него на математике не начал регулярно списывать. Сначала Хёнджин старался не обращать внимания, но когда тот самый мальчик по имени Ли Минхо, нахально потребовал у него сказать ответы на проверочной работе, Хван, с укором нахмурившись, отказался. Казалось бы, такая незначительная вещь, верно? Но иногда и такая мелочь может запустить в человеческом мозге механизм, развивающий дальнейшую неприязнь между людьми. За эту проверочную Минхо получил единицу, так как написал всего пару правильных ответов и получил дома нагоняй (о котором в школе, конечно же, никто не узнал). И помимо этого сильно обозлился на Хёнджина, считая, что всё это произошло по его вине. Минхо не имел большой компании, — только несколько хороших знакомых и пару друзей с начальных классов, с которыми он, по счастливой случайности, попал в одну школу, — поэтому, казалось, особой опасности не представлял. Но зато у него было смазливое личико, на которое велись девчонки, харизма, которой мало кто мог противостоять, и железный авторитет среди сверстников и ребят постарше. Поэтому практически всё, что говорил Минхо, моментально становилось истиной. Он невзлюбил Хёнджина с того самого момента, и со временем эта предвзятость, мол он зубрила, никому не интересный одиночка, и отторжение переросли в настоящую катастрофу. Шли недели, месяцы учёбы, и с каждым разом выпады Минхо становились всё жёстче. Он никогда не бил, не просил пояснить за внешний вид или поведение, зато умело привязывался ко всему, что по его мнению было не так. Словно пиявка, без остановки сосущая кровь. Для Ли Минхо характерны оскорбления, выдумывание глупых прозвищ, распускание слухов, толчки в коридорах и редкая порча имущества в виде канцелярии, тетрадей или Хёнджинова шкафчика, который приходилось частенько оттирать от всяких надписей. Весь тот год Ли и небольшая компашка, собравшаяся вокруг него, глумились над Хёнджином как только могли. По школе ходило множество сплетен, его внешний вид стал предметом для насмешек, хотя мальчик, вообще-то, ничем особо не выделялся. Он начал отращивать волосы только в конце пятого класса, рисунки свои никому не показывал и больше никого ни в чём не попрекал, потому что моментально получал в ответ порцию оскорблений. Он пытался поначалу давать отпор, но получалось не особо. У Хёнджина не было поставленного голоса или твёрдой руки, которой можно было бы поставить обидчиков на место. И людей, которые бы знали его настоящего, чтобы развеять все слухи и заступиться в трудные моменты у него тоже не было. Позже, в середине шестого класса, хватка, в которой Минхо держал Хёнджина, ослабла. Но лучше не стало. За ним успел закрепиться статус чудика, недолюбливаемого многими, новички его сторонились, а те, кто учился с ним до этого, придерживались взгляда всех остальных. Стадное чувство — вот что Хёнджин отчётливо ощущал во время всей учёбы. Теперь же, хоть Минхо потерял к его личности всякий интерес, ребята, которые подхватывали любое дерьмо, кинутое в сторону Хёнджина, занимают его место. Минхо лишь наблюдает со стороны и смеётся над всем происходящим, неважно, это смешно или нет. Вот только другие ребята на побои, в отличие от него, не скупятся. До крови, благо, доходит редко, и бьют они в те части тела, где в школе не будет заметно, потому что одежда всё скроет. Погоды это, правда, не делает от слова совсем. Поднимаясь с земли и отряхивая грязь со школьной формы, Хёнджин шмыгает носом. Подбирает рассыпанные тетради и грустно смотрит на вымокшие листы. До дома не меньше получаса пешком. Чёрт бы побрал всё это дерьмо. Мальчик выругивается себе под нос, продолжая кипеть гневом внутри, набрасывает лямку рюкзака на плечо и, поморщившись от боли в ноге, шагает в сторону асфальтированной тропинки. Он пока что не знает, что его ждёт в будущем. Не представляет, что решится предложить девочкам и паре, казалось бы, адекватных одноклассников попозировать ему для зарисовок после школы. И что всё это в конечном итоге обернётся крахом. Настолько, что громкий шепоток о его ориентации прокатится по всей школе, задев учителей. Его будут называть извращенцем и тыкать пальцем, а родители тех девочек и мальчиков обязательно с возмущением обратятся к директору и потребуют исключить Хёнджина за неподобающее поведение. Скандал раздуется до неизмеримых размеров и выйдет далеко за пределы их школы. Разлетится сначала по всей округе, передаваясь из уст в уста у подростков и взрослых, не умеющих слушать и держать языки за зубами, а после и по их небольшому городишке в целом. Будет казаться, что хуже некуда. Что это конец. Но это станет только его началом. End of flashback Чёртов Ли Минхо, думает Хёнджин, сжимая волосы у корней и оттягивая. Какого хрена ты вернулся? Почему в тот момент, когда в моей жизни всё наконец начало налаживаться? Неужели это какая-то карма и ему просто не дозволено жить спокойно? От наката чувств простыми выдохами избавиться не получается. Хёнджин дышит тяжело, зажмуривает глаза до белёсых пятен, а затем издаёт протяжный полукрик-полурык, от которого насекомые и птицы вдали моментально пугаются. Ещё пара-тройка ворон слетает с поля рядом с ним. Когда Хёнджин выпрямляется, то чувствует, как пылают щёки и саднит где-то внутри. Наверное, именно так ощущается выражение «кошки на душе скребут». Знает ли Феликс обо всём этом? Если да, то неужели просто закрывает на это глаза? Или может все его слова ничего более, чем фальшивка? Пустышка в красивой обёртке и очередной способ поиздеваться? Хёнджин не может перестать думать об этом. Он вновь поднимает голову к небу, будто хочет найти там ответы на свои вопросы. Шерстит глазами по темноте и закусывает нижнюю губу, а после шепчет: — Прошу, только не это. Стоит так недолго, зачёсывая назад волосы, громко выдыхает. И возвращается к главной дороге, чтобы продолжить путь домой.

////

Феликс машинально напрягается после Чанова «Думаю, нужно ему сказать» и взгляда, обращённого сначала на Минхо, а затем на Чанбина. Он поджимает колени к груди и смотрит на огонь, пока парни собираются с мыслями, и готовится к худшему. Однако всё ещё никак не может прекратить думать о Хёнджине. Выпитый алкоголь хоть и накрывает медленно, но обостряет все имеющиеся чувства. А прямо сейчас Феликс чувствует обиду. Чан ковыряет носком землю, стоя всё в той же, словно защитной позе, со сложенными на груди руками. Кидает взгляд на друга, прибавляя: — Минхо, — по тону заметно, как он точно подталкивает его к краю пропасти. Минхо прокашливается, натужно набирает в лёгкие воздуха и на Феликса не смотрит. — В общем, думаю, это я причина того, что… Хёнджин ушёл. Феликс с непониманием косит глаза. — Что за бред? Ты ведь ничего не сделал, по сути. Это он тебя неправильно понял, — уверяет его парень, но Ли старший в ответ только качает головой и жуёт губу. Он выглядит так, будто стыдится того, что ему предстоит сказать прямо сейчас. — Нет, я… не об этом, — не об этом? Тогда Феликс вообще не понимает. — Минхо хочет сказать, — вклинивается за него Чанбин, помогая, — что они с Хёнджином уже были знакомы. До этого. — Все мы были, — подхватывает Чан. Взгляд у него не менее виноватый и даже несколько обеспокоенный, будто на загноившуюся рану надавили. Только непонятно на чью: только Минхо или общую. Все они до этого были знакомы с Хёнджином? Но ведь он сказал, что у него здесь нет друзей. — Мы были одноклассниками в средней школе, — наконец слышится от Минхо. — Я уже говорил тебе, что в детстве был тем ещё говнюком. И я не врал. Я делал много того, о чём сейчас, повзрослев, очень жалею. И Хёнджин, он… оказался в этом списке. Попал под раздачу, после какой-то мелкой ссоры. Я обозлился на него из-за чего-то, даже не помню, что это конкретно было, ну а после… по стандарту: оскорбления да наезды, — Феликс слушает его со стеклянными глазами. Информация словно через беруши поступает, и он лихорадочно пытается уложить всё это в своей голове, связать со всем остальным, словно играет в тетрис. — У меня были проблемы с гневом лет в десять-двенадцать, а дома волю эмоциям дать не разрешали: всё было строго. Поэтому я выплёскивал это всё в школе, на одноклассников. Я правда не думал, что всё зайдёт настолько далеко… — Так это ты был тем человеком, который издевался над ним? — грубо спрашивает Ликс. — Не только он, — тут же впрягается Бан. Феликс поверить не может, что его ещё и защищают. Его разрывает туча внутренних противоречий. С одной стороны, Минхо, которого он знает, это не тот человек, которого помнит Хёнджин. Время меняет людей. Иногда слишком сильно. С другой, это не отменяет того, что Хёнджин, фактически, пострадал из-за него. — Были и другие ребята… — Но я был зачинщиком всего этого, — признаётся тот. По лицу Ли видно, что он ненавидит эту часть своей жизни и не хочет вспоминать то, каким ребёнком он был. Может, он действительно раскаивается. — Не нужно меня оправдывать. Я знаю, что виноват во… всём этом. И мне очень жаль, правда. Со временем переосмысливаешь всё, что делал раньше и, уже перейдя в старшую школу, я пожалел, что всё так вышло. Он не заслуживал всего того, что про него говорили… — Минхо медленно моргает и допивает пиво из бутылки. Феликс, не зная, что сказать, поджимает губы. Он всё ещё злится на Хёнджина, но в тот же момент мысленно жалеет его, потому что встретиться вновь лицом к лицу с человеком, который был твоим обидчиком в школе, действительно тяжело. Он злится и на Минхо за то, что тот не умел держать язык за зубами, когда был в разы младше, что не думал о чувствах других и позволял себе вести себя как кусок дерьма. Но при этом видит, как парень сейчас тревожится о том, что натворил, как искренне извиняется, понимает все свои ошибки и мечтает исправить каждую из них. Злится на тех ребят, которые приняли сторону Минхо и не решились за Хёнджина вступиться, но понимает, что многим было страшно в силу развитого стадного чувства и боязни идти против толпы, оказаться на месте Хёнджина. Злится на себя за то, что поругался с Хёнджином, не узнав причины, по которой ему тяжело находиться в этой компании, но ведь он просто хотел как лучше… Феликс почёсывает висок. Желудок урчит, но кусок в горло не залезет. — В детстве мы все творим херню, Феликс, не думаю, что… — Чанбин старается отвлечь его, но чужие слова здесь совсем не к месту. — Знаю, просто… — глубокий вдох. Феликс закрывает глаза, прислоняя прохладную бутылку ко лбу. — Мне нужно время. Нужно всё обдумать. — Хорошо, — Минхо кивает. Он понимает, как тяжело, наверное, слышать подобное и путаться ещё больше в людях, которых и так не очень-то знаешь. — Ладно, друг, — Чан хлопает Феликса по плечу и присаживается рядом на место Хёнджина, не убирая руки. Как бы он ни пытался отрицать, подобная поддержка и правда помогает. — Всё наладится. — Угу, — неохотно соглашается Ликс. Внутри такого ощущения нет. Будто сегодня всё сломалось с концами. Не будет прежнего представления о парнях, лёгкости в разговоре, такого бескорыстного доверия, как раньше. И Хёнджина в его жизни, может, тоже больше не будет… Феликсу слишком больно об этом думать. Настолько, что горло сжимает и руки холодеют. Он протяжно смотрит на огонь и повторяет про себя слова Чана, обнимающего его за плечи. Всё наладится. Как бы ему этого хотелось…