Ромашки цветут в октябре

Хёнджин укладывает краски в этюдник, суёт несколько кистей в задний карман и подхватывает небольшой чистый холст подмышку. Буквально вчера вечером, пока он от безделья гонял меж пальцев карандаш, ему в голову пришла идея написать скот, пасущийся после обеда. До этого он пробовал делать несколько зарисовок животных, но до полноценных работ маслом никогда не доходило. Сейчас же ему просто необходимо занять себя чем-нибудь, отвлечься, выйти из дома, иначе скоро собственные мысли и стены маленького домика, которые безостановочно давят на черепушку, неминуемо сведут его с ума. Он запирает за собой дверь и выходит на улицу, нагруженный, как обычно, художественными принадлежностями. Но даже они не тяготят его так, как думы, крутящиеся в мозгах уже третий день подряд. Хёнджин пусто смотрит в землю, пока идёт, и шагает на автомате. Как и до этого, он думает о Феликсе. Постоянно только о нём. Они не виделись и не связывались друг с другом все эти три дня, и бог знает, сколько пройдёт ещё перед тем, как Хёнджин окончательно признает, что всё кончено. Он старается всячески избегать Ликса, даже если делает это ненамеренно. Оно получается само собой. Однако вряд ли Ли пытается его выловить и поговорить. Он не приходил к Хёнджину ни домой, ни на работу. Неизвестно, искал ли он у дуба или у верёвочных качелей, парень не был там, потому что слишком болезненно вновь окунаться в те воспоминания, которые вдруг покрылись серостью. Ему всё ещё смутно кажется, что Феликс предал его, хотя и так ясно, что подтверждения тому никакого нет. Это лишь картинка, которая сложилась в воображении Хёнджина, ошибочно принятая за реальность. Но он этой картинке всё ещё, почему-то, верит. Парень уверен, если бы Феликс пришёл к нему прямо сейчас, он бы нехотя, но позволил бы ему высказаться. Выслушал бы, нахмурив ровные брови и поверил каждому слову, игнорируя все эти наполненные чёрной желчью голоса внутри себя, кричащие о том, что Ликс такой же, как все. Но он не приходит. И вряд ли когда-нибудь придёт. Между ними словно пропасть невидимая разрастается, через которую моста не построить. Хёнджин чувствует, как каждая минута молчания отдаляет их всё дальше друг от друга, но каждый раз, вспоминая, как яро Феликс защищал Минхо, как смотрел на него с укором и обидой, он только сильнее начинает злиться. Настроение от этого портится так же быстро, как ясная погода под конец осени, и Хёнджин становится хмурее тучи. Это дико мешает жить. В таком состоянии, с постоянным беспокойством, тревожностью, от которой хочется волосы на голове рвать и чесать руки до крови, невозможно ни читать, ни работать. Единственное, что он может делать — лежать, смотря в потолок, или спать, но от этого чаще всего болит голова. Поэтому приходится поднимать себя через силу и делать хоть что-то. Нужно было взять дополнительную смену в магазине, от этого хоть был бы прок. Хёнджин не замечает, как оказывается у нужного места. Поле, несмотря на неумолимо кончающееся лето, ещё зелёное. Вдалеке видны отчётливые силуэты коров, бездумно бродящих и изредка пожёвывающих траву. Парень легонько улыбается, когда замечает телёнка, бегущего рядом с матерью, и спускается вниз с небольшого склона, оставляя поросшую высокими колосьями обочину за спиной. Останавливается поодаль, чтобы захватить раскидистый пейзаж с группой пёстрых домиков на фоне облачного неба. Вдыхает полной грудью. В этот раз он не чувствует успокоения, когда разбирает этюдник, открывает краски и устанавливает холст. Этот ритуал, обычно приносящий особое чувство умиротворения, ожидания спокойной работы в природной тишине теперь заглушён суматохой внутри. Хёнджин щурится, всматриваясь в фигуры животных, которые медленно передвигаются с одного места на другое. Острым карандашом намечает горизонт, затем домики, облака и пастбище. Метая взгляд, он старается уловить пропорции животных. Штрихи угловатые, карандаш ложится жёстче обычного. Парень переминается с ноги на ногу, передвигает одну из коров ближе к центру для более гармоничной композиции. Взяв в руки палитру, на которой ещё с прошлого раза засохли краски, он выдавливает на неё новые, чистые цвета. Намешивает высветленный болотный с каплей жёлтого и покрывает первые участки травы. Плечи со временем потихоньку расслабляются. Хёнджин сверяет тона с натурой, погружаясь в работу всё больше. Большими мазками покрывает небо, высветляя ближе к горизонту, тонкой кистью намечает скот. Ещё чуть позже он привычно входит во вкус, погружаясь в работу с головой так, что перестаёт замечать всё происходящее вокруг. Он также, словно оторванный от мира, не слышит шарканье шагов по асфальту и голоса компашки подростков. Они резво шагают вдоль дороги, о чём-то переговариваясь. Во главе их привычно ступает Чонин с гордым, несколько петушиным видом. Выглядит он как мелкий хулиган, несмотря на миловидное личико и уложенные волосы. Он держит руки в карманах чёрных спортивных штанов, на ногах потёртые кеды. Смотрит в сторону пасущихся коров и жуёт сорванный по дороге колосок. Ребята, идущие за ним, раздражающе галдят. Сегодня ужасно скучный день, думает Чонин, пока взгляд его не падает на макушку, выглядывающую из-за высокой травы, растущей на обочине. Губы мальчишки растягиваются в злорадной ухмылочке. — Глядите, кто здесь, — он указывает подбородком в сторону Хёнджина, полностью увлечённого работой. Парни издают протяжное «о», когда понимают, к чему Ян клонит. — Кажется, прошлого раза ему было не достаточно. Хван Хёнджин — местный чудила, над которым потешается добрая половина города, если не больше. Он странный, выделяющийся из толпы, немного пугающий, если смотреть со стороны, а ещё тихий и никогда не дающий отпора, что Чонину только на руку играет. Потеха над этим парнем — хоть он намного старше самого Чонина — приносит ему странное облегчение и удовлетворение собой. Будто благодаря этому он снимает с себя какой-то тяжёлый груз или делает что-то важное для общества. Это как травить тараканов в кафетерии, куда ходит весь город. Но иногда, несмотря на свой скверный строптивый характер, в ночной тишине своей маленькой комнаты, когда не получается сомкнуть глаза, он всё же задумывается: почему так? Его не волнуют чувства Хёнджина — на них плевать, они друг для друга незнакомцы, фактически. Зато волнуют свои собственные. Можно ли считать его тираном, если подобные забавы приносят облегчение? Можно ли назвать его насильником и хулиганом? Ведь он не раз причинял Хвану увечья и портил его личные вещи — не всегда своими руками, разумеется. Странно, но Чонину не хотелось бы услышать «да» в ответ на свои вопросы. Разумеется, легче об этом не задумываться, чтобы не огорчать самого себя, но иногда это выходит само собой. Не то чтобы Чонин разочаровывался в самом себе, просто… он сам не до конца понимает, почему всё происходит именно так. Почему, чтобы почувствовать себя важным и сильным ему приходится унижать других людей? Настолько часто, что постепенно к этому привыкаешь. Но на деле, если узнать о его жизни чуть больше, этот запутанный клубок развяжется сам собой. Чонин младший сын в семье, в пример которому всегда ставили старшего. Ыну лучше учится, у Ыну больше друзей, Ыну всё успевает по дому, Ыну, Ыну, Ыну… А он словно неудачный экземпляр для родителей. Второй блин комом, вроде того. С родителями отношения такие, точно по гнилой лестнице ходить — того и глядишь провалится. Поэтому мальчик, которого дома большую часть времени ни во что не ставят, легко находит своё место в школе, среди друзей, которые с огнём в глазах видят в нем нечто большее, чем просто друга. Они видят в нём лидера, мальчика, на которого можно равняться, пускай и не до конца осознают, что всё, что Чонин делает, имеет далеко не самую прекрасную окраску. Они идут за ним так, словно его слова что-то значат. Потому что для них они и правда значат. Чонин для них как бесстрашный рыцарь, герой, борющийся с неведомым злом. Их скудные умы заполняет красивая картинка и ничего более, они не видят за своими действиями чего-то плохого. И хрен тут разберёшь, нормально это или нет. Ян чувствует желанное превосходство каждый раз, как видит перед собой Хёнджина. Ещё один случай, где представится показать всю свою силу, свою важность, доказать, что его мнение и слова чего-то стоят. Хотя бы для его друзей. И помешать ему никто не в силах. Компания, плетясь за Чонином, осторожно сходит с обочины вглубь травы, стараясь шуметь как можно меньше. Ян выходит вперёд, ставит руки в бока и, с несколько петушиным видом смотря на Хёнджина, задиристо произносит: — Ну привет, чудила.

////

Минхо, усевшись на полу на чердаке, монотонно листает ленту в социальных сетях, чтобы хоть чем-то себя занять. Здесь связь ловит лучше всего, а ещё на чердаке тихо и почти никого не бывает. Ему нравится временами тут прятаться. Ничего нового. Какие-то фотографии одногруппников, очередные твиты про жизнь, видео с чьего-то дня рождения… Минхо скоро начнёт тошнить от этого всего. Он вырубает экран телефона и тяжело вздыхает, роняя голову на руки. Последние три дня, которые тянутся словно бесконечность, он чувствует за собой ужасную отягощающую вину. Думать может только о том, каким раньше был отвратительным ребёнком и во что же вылилось всё, чему он не придавал такого значения. Ли боится себе представить, что за человеком теперь считает его Феликс. С Хёнджином всё и так понятно… Порой он думает, что, встреться они с Хваном при других обстоятельствах, вполне могли бы подружиться. Если бы Минхо научился отвечать за свои поступки гораздо раньше, сдерживать гнев и думать о чувствах людей, всего этого не случилось бы. В детстве нередко кажется, что всё, что мы творим, в будущем не будет иметь никакого значения. Всё пройдёт, забудется, до свадьбы заживёт, разве не так? Но правда лишь в том, что каждое наше действие, верное или неверное, имеет свои последствия. Это как знаменитый эффект бабочки из теории хаоса, и в его существование Минхо определённо верит. Одно слово, один брошенный взгляд, один слух, который мог бы не расползтись по школе. Одна попытка сдержаться и придержать коней. Всего одна. И сейчас бы ему не пришлось разгребать это дерьмо. Ведь каждое наше действие имеет последствия. Не важно, осознанное оно или нет. Будущее накажет каждого. Кажется, за эти семьдесят два часа, Ли успел вспомнить всё, что забыл за десять лет. Хотя лучше бы никогда не вспоминал. Когда только началась средняя школа и сменился коллектив, Минхо понял, что нужно брать быка за рога. Он примерно представлял себе обстановку, в которой ему предстоит вариться, поэтому было очевидно, что нужно тут же зарабатывать себе какой-никакой авторитет. Становиться посмешищем не хотелось. Да он бы, наверное, никогда им и не стал. Минхо на редкость повезло со внешностью и взрывной харизмой, поэтому косых взглядов на него не бросали с самого первого дня. Но спокойствия это не придавало. Всё могло рухнуть в любой момент. И чтобы это падение предотвратить, необходимо было укреплять тот образ, в котором его видели остальные. Прогибаться под общество плохо — он знает. Но когда тебе двенадцать, а достоинств у тебя как таковых буквально кот наплакал, приходится хвататься за любую возможность. Дети жестоки в любом возрасте, и Минхо критически боялся, что против него все ополчатся. Страхи его, конечно, оказались беспочвенными, зато ожидания превзошли себя. У Минхо получилось не просто заработать авторитет в коллективе посредством унижения слабых (читать как Хёнджина), но и возвысить себя в чужих глазах как проповедника, несущего добро и очищение. Хёнджин был тихим и скрытным, кто знает, что пряталось в недрах его души? Таких людей обычно остерегаются. Мало кого привлекает подобная загадочность. И это сыграло Минхо на руку. Он не выбирал мишень нарочно, ко всем, кроме своих хороших знакомых, относится практически одинаково. Хёнджин не интересовал его как объект насмешек от слова совсем. До какого-то определённого момента. Тот злополучный день, когда Минхо, не подготовившись к тесту, получил плохую отметку, ибо Хван не соизволил помочь ему, стал роковым для них обоих. Вся эта ситуация могла бы быстро забыться, если бы двенадцатилетний Минхо не был таким маленьким мстительным засранцем. Ему хотелось проучить Хёнджина, который оказался слишком уж смелым для своего невзрачного вида. Минхо всеми силами старался выказывать своё пренебрежение к этому мальчишке, но тот просто игнорировал все эти косые взгляды и «случайные» толчки в коридоре. Ровно до того момента, пока Минхо не зажал его на лестничном пролёте после уроков. — Смелым себя возомнил? Что, сдохнуть хочешь? — плевался он ему в лицо, нахмурив брови. Хёнджин отвечал холодно. — Я тебя не боюсь. Что ты мне сделаешь? — Минхо раздражало это спокойствие. Эта хладнокровность, с которой Хёнджин смотрел на него. — Убьёшь? За то, что не дал списать? Вот же бред. — Заткнись! — рявкнул Ли. Этого хватило, чтобы собеседник тоже сорвался. — Так убери от меня свои руки! — и Хван толкнул Минхо в грудь. Тот отшатнулся, тяжело дыша от гнева. Хёнджин принялся отряхивать пиджак, за который парень до этого цеплялся. Минхо хотел было ринуться вперёд, чтобы надавать этому самонадеянному придурку по морде, чтобы знал своё место, но на втором этаже послышался стук каблуков. Это директор вышел из кабинета. — Ты пожалеешь, чудик, — Минхо сощурил глаза прежде чем пуститься по лестнице на первый этаж, оставив Хёнджина стоять и смотреть ему вслед. Стычек с долгими диалогами у них никогда не было. Каждый разговор, если он был, ограничивался парочкой угроз, матов и оскорблений. Изначально Минхо думал, что всё это закончится быстро, Хёнджину надоест проявлять свой характер, ему самому надоест общаться с этой серой мышью (хотя таковой Хван на самом деле никогда не был. Он выглядел как обычный, никем и ничем не зажатый мальчик), но во время каждой их стычки, Хёнджин пытался давать отпор. Кидался обзывательствами в ответ, иногда лез с кулаками, если ситуация становилась слишком напряжённой и выводила из себя. Минхо это бесило ещё сильнее. Это как нескончаемый круговорот пренебрежения, в который они оба попали. Ли не вызывал в нём особого страха, но некоторые его слова всё же задевали Хёнджина — это было видно по глазам. В какой-то момент для Минхо всё это словно превратилось в игру. Он чувствовал себя персонажем нетфликсовского сериала, идущим по людному коридору, на которого все обращают внимание. Люди тянулись к нему и поддерживали отношение к Хёнджину, потому что… в глубине души боялись его. Он был неизвестным для них всех, потому что никто не решился подойти, завести разговор, узнать его поближе. Все предпочли построить в своей голове прототип Хвана, наделив его определёнными, вымышленными качествами, которые определённо не сходились с реальностью. Но всем было плевать. Обычно на этом моменте должен появиться тот самый принц на белом коне. Человек-доброе-сердце, который отважно подошёл бы к Хёнджину за обедом, несмотря на то, что он сидел один, познакомился бы с ним и стал бы в школе чудиком 2.0, лишь бы поддержать его. Но это не подростковый фильм, а жизнь, поэтому никто не появился. Хёнджину пришлось справляться со всем этим дерьмом в одиночку. Он не боялся Минхо и яро показывал это, когда тот начинал залупаться. Не придавал его словам особого значения. И так ему даже неплохо жилось. Пока все остальные ученики не решили тоже осмелеть, поняли, что Хёнджин, фактически, ничего не сможет им сделать, и полностью встали на сторону Минхо. Кто-то старался копировать его поведение, кто-то был ещё более жестоким, кто-то молча соглашался. И вот это Хёнджина действительно напугало. Пережить ненависть одного человека возможно. Но что насчёт ненависти целой толпы людей? Хёнджин не был суперзвездой, которые на постоянной основе встречаются со своими ненавистниками и уже научились закрывать на это глаза. Он был обычным двенадцатилетним мальчиком. Честным, спокойным, полным желания жить и немного гордым. У него не было возможности обратиться за помощью к маме, потому что её голос ничего не решал, учителя бы попросту не стали слушать его, ведь ничего серьёзного, по сути, не происходило. Ведь все мальчики дерутся, все мальчики получают синяки, вступают в споры. И никому нет дела, что это была драка четыре на одного. Это со всеми случается. Хёнджин не боялся Минхо. А Минхо позже оставил эту идею — гнобить Хвана для самоутверждения. Но он стал спусковым механизмом для того буллинга, которому Хёнджин подвергался всё остальное время. И это определённо делает его ответственным за все последующие страдания, которые парню пришлось пережить. Эта мысль гнетёт Минхо. Ужасно гнетёт. Повзрослев, мы понимаем, какую дичь творили в детстве. Наши поступки кажутся нам глупыми, чувства беспочвенными, ведь сейчас мы совсем другие. Люди меняются и это нормально. Но в его случае, такое оправдание вряд ли поможет. Парень отрывает голову от рук и обращает взгляд к небольшому грязному окошку: на чердаке почти никто никогда не убирается. Замечает, как полуденное солнце проникает через него и мягко ложится на тёмный деревянный пол. Здесь рядом стоят пыльные коробки с вещами, старые детские игрушки, никому не нужные запчасти. Пахнет пылью и старостью, но Минхо уже привык. Из небольшого транса его выводит голос тёти: они с дядей приехали всего два дня назад и теперь целыми днями хозяйничают, запрягая его постоянно что-то делать. — Минхо, вот ты где. А я тебя зову, зову, — говорит она, выглядывая из дверцы в полу. — Ну, а я здесь, как видишь, — говорит он невесело и смотрит на свои руки. — Что ты хотела? — Твой отец позвонил, попросил привезти ему кое-какие документы на работу, — Ли на это поднимает одну бровь, как бы спрашивая «А я тут при чём?», поэтому она добавляет: — Это срочно. Съезди к нему, привези документы. — Почему именно я? Туда на общественном транспорте переться час, не меньше! — По кочану и по капусте. Неужели так сложно сделать, раз тебя попросили? — возмущается женщина. Они оба знают, что у Минхо нет выбора. — Возьми нашу машину, на ней доедешь быстрее, — парень цокает, но на ноги всё равно поднимается, чтобы спуститься с чердака. На первом этаже тётя отдаёт ему все нужные документы, а вместе с ними и ключи от своей машины. Дядя предупреждает, что если он не дай бог где-нибудь её поцарапает, ему оторвут голову. Минхо усмехается про себя. М-да, о его безопасности ведь никто даже не думает. Впрочем, плевать. Он выходит из дома, заводит машину, пропуская мимо ушей наставления тёти, в очередной раз кивает, захлопывает дверь и выезжает на бугристую неасфальтированную дорогу. На ней тут и там песочные насыпи, которыми жители неумело пытались залатать дорогу. Парня потрясывает, пока он не выезжает на главную дорогу. Если повезёт, он смотается туда и обратно в общей сложности за час. Замечая, что дорога пустая, Ли врубает радио, чтобы не было так скучно — звучит какая-то тупая попса — а затем жмёт на педаль газа. Минут через двадцать, выезжая к полевой местности, там, где близ дороги уже не стоят домики, он замечает пасущийся вдалеке скот. Коровы мерно бродят туда-сюда, пощипывают траву и наслаждаются жизнью. Минхо вздыхает, немного сбавляя скорость. «Чтоб я так жил», — думает он. А затем, доехав примерно до середины поля, различает за травой деревянный этюдник и несколько пятен, похожих на людские фигуры. Где-то под диафрагмой зарождается тревожность.

////

Хёнджин не поворачивается, когда слышит за спиной чужой голос, но кисть в его руке зависает над холстом. Плечи моментально напрягаются, как и мышцы лица. Выражение становится более грубым, угловатым. Он пытается подавить всплеск внутри себя и не нападать первым, но ощущение такое, что всё это станет последней каплей. Он чертовски устал. — Что, оглох что ли? — спрашивает Чонин с насмешкой. Парень чувствует, как их компашка приближается. Сжимает челюсти. — Я с тобой разговариваю, чудила. До тебя туго доходит то, что мы в прошлый раз сказали? Не суйся сюда, — Чонин приближается почти бесстрашно, пока его друзья обходят этюдник, тем самым замыкая круг и Хёнджина в нём. — Что это? — пользуясь моментом, Ян ловко выхватывает холст с подставки и крутит перед собой. Хёнджин едва успевает спохватиться. — Гляньте-ка, какая-то очередная тупая мазня, — смеётся парень. Старший выдыхает через нос так, будто оттуда сейчас пар повалит. Смотрит на Чонина разъярённо, но тот не замечает. На самом деле, смотря на холст, он думает, что не так уж плохо этот фрик рисует. А точнее очень даже неплохо, по сравнению с тем, что сейчас показывают на выставках и о чём говорят в школе. — Не трожь! — кричит Хёнджин, набрасываясь на парня, и старается вырвать из его рук холст. Тот умело уворачивается, поднимая картину выше. Несмотря на то, что они далеко не одногодки, рост у них примерно одинаковый, что Хвану только мешает. Будь Чонин коротышкой, его бы уже давно забили в землю как ржавый гвоздик. Остаётся только поблагодарить родителей за хорошие гены. — А ну верни, мелкий ты засранец! — Как это мы заговорили! — усмехается тот. — Что, чувство достоинства проснулось? Как-то ты припозднился. — Сукин сын, — рычит Хёнджин, бросая кисть на землю. Он привык к оскорблениям своей личности, к насмешкам над его искусством, внешним видом и всем остальным. Но свои картины он не позволит трогать никому. Он толкает Чонина в грудь в надежде, что тот повалится на землю, но он только отшатывается, а затем бросает полотно куда-то в сторону высокой травы. Трое парней за спиной Хёнджина выхватывают из этюдника тюбики с масляными красками, кисти и карандаши. Парень оборачивается, когда слышит копошение сзади, и в глазах его словно молния сверкает. В груди ухает. Один из карандашей с хрустом ломают напополам. За ним другой. Разозлённый от рукоприкладства Чонин, чьи щёки уже успели налиться красным, пользуется моментом и с силой толкает Хвана в бок. Тот путается в ногах и валится на колени, едва не утянув за собой этюдник. — Что я вам сделал?! — кричит он, поднимаясь. Мир вокруг словно вот-вот начнёт вращаться. Глаза печёт, а в горле встаёт ком. Он не знает, зачем задаёт все эти вопросы, ведь ответа на них всё равно не получит. — Какого хера вам нужно от меня, чёрт возьми?! — краски из этюдника сыплются на траву. Один из мальчишек наступает на тюбик. Парень чувствует приближающуюся опасность, но не может предугадать, что произойдёт дальше. Он старается следить за всеми пятерыми, запомнить их лица, чтобы потом отомстить за всё, что они с ним сделали. Плевать как: наведёт порчу, пустит ответный слух, выловит по одному и накостыляет каждому. Ему надоело терпеть. В обычной жизни он бы ни за что на такое не решился, ведь жестокость всегда порождает ещё большую жестокость. Но сейчас желание мести как никогда застилает ему глаза. Единственный, кого Хёнджин упускает из виду — щуплый паренёк, стоящий за его спиной. Он один не трогает ни холста, ни красок, ни самого Хёнджина и, кажется, вовсе теряется от того, что видит. — Хотите чтобы я уехал? Так хрена с два! У меня на этот город столько же прав, сколько у вас, придурков, — Хван перестаёт контролировать язык под натиском ярости. Он вцепляется в плечи Чонина и валит его на землю. Впервые. — Или что? Не даёт покоя мысль, что приходится жить в одном городе с фриком, да? — кряхтит он, прижимая Яна к земле. Тот, смахнув с разума шоковую дымку неожиданности, оказывается куда смелее Хёнджина, который волей неволей, но боится причинить боль. Он ударяет Хвана в скулу, и тот теряется на несколько секунд. В это время другие ребята, бросив своё занятие, подбегают ближе и, схватив Хёнджина на плечи, оттаскивают его от Чонина. Тот переворачивается на спину и не успевает опомниться как кто-то садится сверху, прижимает его к земле. Он не может разглядеть лица незнакомца из-за кружащейся головы, не может столкнуть его с себя. Всё, что он успевает сделать — закрыть лицо и голову руками, чтобы первый удар пришёлся на предплечье. Потом следующий. И ещё один. Хёнджин пытается брыкаться, чувствует, как кто-то пинает его в ноги — в бёдра и голени — и представляет, какие галактики потом расплывутся по его телу. Скула саднит, вероятно, рассечённая. Он слышит крики где-то далеко, кажется, что он проваливается в другое измерение и вот-вот потеряет сознание. Но Хёнджин не жалеет. Ни капли не жалеет, что решил вновь постоять за себя. Минхо тормозит резко, распахивая глаза, когда с ужасом замечает через редкую часть травы разгоревшуюся потасовку. «Чёрт, чёрт, чёрт», — шипит он себе под нос, пока быстро вылезает из машины и, едва не кувыркнувшись, сбегает по склону вниз. В желудке неприятно крутит от волнения. Он старается дышать полной грудью. — Сону! Сону, хватит, ты же убьёшь его! — кричит какой-то мальчик, на вид лет шестнадцати-семнадцати, пока все остальные либо молча наблюдают, либо наоборот подпинывают жертву ногами. — Чонин, скажи ему! — истошно старается достучаться до лидера подросток. Сону, как услышал Хёнджин, тот бугай, что сидит на нём верхом, не щадит от слова совсем. Видимо, он из тех, кому от одной капли адреналина срывает башню. Когда Хёнджин от усталости случайно приспускает руки, кулак врезается ему ровно в ту скулу, в которую попал Чонин. На чужих костяшках остаётся кровь. — Твою мать, Чонин! — но тот лишь стоит как вкопанный, ошарашенно наблюдая. Лицо бледное, глаза широко раскрыты. Минхо хватает Яна за плечо, отталкивая с дороги с грозным рыком: — Какого хера вы творите?! — а когда Чонин отшатывается в сторону, словно манекен на подставке, подлетает к самому Хёнджину. Ох, как же ему хочется отматерить их всех. — Разошлись быстро! Отошёл! — рявкает он на того, что ещё пару секунд назад подпинывал Хвана по ногам. Сону, со страхом взметнув вверх голову от чужого озлобленного голоса, останавливается как раз тогда, когда Минхо с силой сталкивает его с Хёнджина. Ли еле сдерживает порыв самому надавать этому парню по роже, но внимание его перехватывает ослабленный Хёнджин. Он с облегчением выдыхает, положив голову на траву, и потирает руки, которые пострадали сильнее всего. — Что вы себе позволяете? — Минхо, у которого чёлка спала на глаза, обводит взглядом компанию подростков. — Позабавиться решили, а? Нравится на слабых нападать? — Да кто тут слабый ещё! Он сам нарвался! — сопротивляется Сону, будто он тут просто ангел во плоти. — А ты вообще помалкивай, пока сам по роже не получил, — угрожает Ли. — И не надо мне врать, он бы никогда не полез первый. Так какого дьявола вы тут устроили, я вас спрашиваю?! — никто не отвечает. Минхо щурит глаза и издаёт тихое «а-а», словно понял, в чём тут дело. Обводит указательным пальцем подростков, а затем говорит: — Так вы, ребятки, возомнили себя коршунами, да? Вершиной пищевой цепочки. Считаете, что вам всё можно. Подбираете слухи о людях по закоулкам, тихо ненавидите, а потом нападаете исподтишка. И ведь это не первый раз, не правда ли? — некоторые парни смотрят в землю, точно слушают, как их мать отчитывает. — Он сам виноват, — вдруг подаёт голос Чонин. Минхо, стоявший к нему спиной, резко оборачивается и подходит ближе. — Что ты сказал? — Он… сам виноват. Он извращенец и педик, об этом все знают, — говорит он тише обычного. — Ах, вот оно что! — театрально вздыхает Ли и всплёскивает руками. Хёнджин хмурится, садясь, и наблюдает за тем, как на лице Минхо всё сильнее и сильнее выражается чистейшая ярость. Гнев, направленный на подростков, выливается в слова, похожие на яд. Но яд этот настолько сильный, что убивает не только всех вокруг. Он убивает и Минхо тоже. Ранит практически в самое сердце. — Ну а ты тогда по ночам работаешь проституткой на отшибе. — Чего… — хочет было возразить Чонин. — Все знают, все знают! Да нихера вы все не знаете, ясно? У вас нет ни доказательств этих слов, ни причин для покушения на чужую жизнь. Я знаю таких как вы, потому что сам когда-то был таким. Обращаешь свой гнев на невинных, ненавидишь попусту, пытаешься оправдать себя, не так ли, как тебя там... Чонин? — он обращается именно к нему, потому что видит в этом мальчике того, за кем тянутся все остальные. — Пытаешься убежать от себя, доказать себе что-то? Может своим родителям или друзьям? Считаешь, что он заслужил этого? Так почему тогда ты не заслужил за всё то дерьмо, что с ним сделал, а? — слова льются сами по себе. Минхо приближается к подростку, который всё сильнее втягивает голову в плечи. — Гнобить компанией херово. Но гнобить невинного — херово вдвойне. Поверь, я знаю, о чём говорю. Может, сейчас ты этого и не понимаешь, но когда станешь старше и осознаешь, какое дерьмо ты творил в свои подростковые годы… ненависти к себе не избежать. Ты будешь жалеть о том, что уже нельзя исправить, жалеть, что портил другому человеку жизнь и считал это нормой, но время вспять не повернуть и друзьями будет уже не стать. Ты скажешь одно слово, а другой запомнит его на всю грёбанную жизнь, а потом полезет в петлю из-за тебя, и что тогда? У других, мать твою, тоже есть чувства, даже если ты о них не знаешь, — он перестаёт наступать, когда понимает, что начинает перегибать палку и, отойдя, обращается уже ко всем остальным. — Я уже усвоил этот урок, поэтому теперь слушайте вы. Однажды, вся та херня, что вы творите, вернётся к вам бумерангом. И это никакая не метафора. Она долбанёт вас по башке так, что мало не покажется, потому что, разрушив чужую жизнь, вы разрушите свою, — Минхо осторожно смотрит на Хёнджина, встречаясь с ним взглядами. — А потом будете жалеть и жрать самого себя до конца своих дней. Потому что ничего уже не исправить. Ему кажется, что в какой-то момент, когда Хван поджимает губы, на лице его проскакивает доля понимания. Может, он искренне верит в то, что Минхо сейчас говорит. Может, понимает, что это не просто нотация для глупых малолеток, у которых ещё ветер в голове и в жопе играет, а своеобразная исповедь, произнести которую один на один он бы никогда не решился. Минхо вдыхает полной грудью. — А теперь пошли вон, шпана! — неожиданно рявкает он на подростков так, что щуплый мальчишка, который пытался помочь, вздрагивает. Подростки начинают быстрым шагом уходить, сбиваясь в кучку. Минхо хлопает в ладоши пару раз для большего устрашения и кричит им вслед: — Шевелите булками! У меня батя коп, так что в следующий раз сухими из воды не выйдете! — подростки пускаются наутёк так, что только пятки сверкают. — Малолетние ублюдки, — шипит себе под нос Минхо, а после замечает мальчика, стоящего как вкопанный. — А ты чё? — Вы п-простите… Я говорил им остановиться, но они… не-не слушали, — он почти заикается. Хёнджин замечает, как дрожат его руки и нижняя губа, будто он вот-вот расплачется. — Как тебя зовут? — Меня..? Джисон… Хан Джисон. Вы простите, я не хотел. Я их боюсь просто, а они… они… — Джисон рвано вдыхает несколько раз. Минхо подходит ближе и по-доброму опускает руку ему на плечо. — Спасибо тебе, — неожиданно хрипло говорит Хёнджин. Джисон взметает на него удивлённый взгляд, что делает его ещё больше похожим на оленёнка Бэмби. — Это ведь ты тогда помог мне на рынке? — тот почти незаметно кивает. — Всё хорошо, Джисон. Я сразу понял, что ты не желаешь никому зла, когда увидел… всё это. Повисает неловкая пауза. Где-то вдали шумят сверчки. Минхо, кусая губу, кидает беглый взгляд на Хвана. Этого хватает, чтобы горло разом сдавило от этого зрелища. Скула у него рассечена, на одежде зелёные следы от травы, из завязанных в хвост волос повылезали пряди и петухи. Взгляд уставший и даже какой-то потухший что ли. Боже, неужели это всё из-за него? Ли принимается собирать обратно в отделы этюдника краски, которые остались целы, ищет в траве остатки карандашей в надежде, что их можно как-нибудь починить. Хёнджин рассматривает свои пальцы, заправляя волосы за ухо, чтобы не мешались. Внутри тонна чувств мешается как в большом адском котле. Поблагодарить Минхо, фактически, его врага, человека, который действительно испортил ему жизнь, кажется просто невозможным. Да у него язык не повернётся сказать ему доброго слова. Но Хёнджин всё же видит, как парень раскаивается. Наверное, то, что он высказал сегодня вслух этим «малолетним ублюдкам» грызёт его уже не первый день. — Так… твой отец правда коп? — спрашивает он недоверчиво вместо элементарного «спасибо». Минхо усмехается. — Шутишь что ли? Производственный механик он. Но им об этом знать необязательно. Хёнджин, легонько ухмыляясь где-то внутри себя, с кряхтением поднимается на ноги. Левое бедро словно онемело, голова всё ещё немного кружится, и он всеми силами надеется, что не заработал какого-нибудь сотрясения. Минхо в это время успевает — не без помощи Джисона, конечно, — поднять всё, что старшеклассники испоганили, а затем поворачивается к Хёнджину. Прокашливается неуверенно, потому что попросту не знает, стоит ли ему вообще что-то говорить. — Слушай, Хёнджин, — облизывает губы. — Я не прошу тебя прощать меня или что-то в этом духе. Я знаю, что был куском дерьма и мне правда жаль, что я стал причиной всего, что с тобой происходило потом. Знаю, что ты терпеть меня не можешь и, наверное, просто ненавидишь. Это нормально. И я понимаю тебя, — Хёнджин ничего не отвечает, сцепляя зубы. Он не уверен, что Минхо понимает, каково ему было все эти годы. Мало кто может понять человека, подвергшегося травле, если они не испытали эту травлю на себе. — Никакое «извини» не исправит всего этого, но я лишь хочу сказать… — он рвано выдыхает. — Феликс не знал об этом. Обо мне и тебе. Мы с парнями рассказали ему уже тогда, когда ты ушёл и теперь он, может, ненавидит меня не меньше твоего. Но дело не в этом. Я хотел сказать, что… он очень переживал, когда ты ушёл, — после этих слов морщинка меж бровей на Хёнджиновом лбу разглаживается. Феликс переживал за него. — Кажется, ты и правда много для него значишь, так что… не отворачивайся от Феликса из-за меня. Я могу не общаться с ним, если хочешь… — Плевать чего хочу я, — Минхо вопросительно хмурится. Хёнджин поясняет: — Не мне за него решать. Я не вправе запрещать ему с кем-то общаться. Но вправе выбирать, с кем буду общаться я. — Ладно. Хорошо. Мы с тобой можем не общаться. Я могу даже на глаза тебе не попадаться… — Именно об этом я и мечтаю. — … но не бросай Феликса из-за меня. Я вижу, что вы нужны друг другу. Все видят. Хёнджин молчит, стараясь переварить чужие слова. Джисон, умело притворяющийся, что его здесь вовсе нет, метает взгляд между парнями и кусает и без того красные губы. Когда Ли понимает, что ответа он не дождётся, то суёт руки в карманы и медленно направляется обратно к машине. — Подумай об этом, ладно? А затем удаляется с концами. Хёнджин обязательно подумает. Как минимум потому, что голова его теперь чужими монологами заполнена от и до.