Ромашки цветут в октябре

Феликс лежит, свернувшись калачиком на кровати. Обнимает худые колени и пусто пялится в стенку. Он почти не выходил из дома все эти дни и не знал, чем занять себя, поэтому время летело то быстро, то неумолимо медленно, а парень ощущал себя живущим в прострации. Так и сейчас. Он не хочет ни читать, ни смотреть, ни слушать что-либо и разговаривать тоже ни с кем не хочет. Думает, что лучше бы его оставили в покое на многие годы, хочет просто провалиться сквозь землю. Он правда не знает, что на него нашло. От Хёнджина уже пятый день ни слуху, ни духу. С каждой минутой это всё больше становится похоже на конец. Поначалу Феликс был уверен, что надолго их ссора не затянется, ведь они только нашли друг друга, только сблизились. Нельзя же так просто позволить друг друга потерять. Но, видимо, можно. И от мысли этой где-то внутри у него тяжелеет, словно к позвоночнику десятикиллограмовую гирю привязывают. Он скучает. Безмерно скучает и не может этого отрицать. С парнями он всё это время тоже не виделся. Чан изредка пишет ему, чтобы справиться о его состоянии и напоминает о том, что всё будет хорошо и чтобы он не забывал есть и спать, а то совсем помрёт. Феликс отправляет смайлики, соглашаясь, и обещая не морить себя голодом. Но обещания не сдерживает. Ему за глаза хватает одной порции в день, которую мама запихивает в него почти насильно. В остальное время парня преследует постоянное ощущение, что, если он постарается хоть что-то проглотить, то его неминуемо вывернет. Феликс чувствует себя жалким. Он думает, что если Хёнджин не объявится и завтра, то он непременно пойдёт его искать. Неизвестно, к чему это приведёт: может, они помирятся, а может только сильнее разругаются. Но попытка не пытка, верно? У Хвана было достаточно времени, чтобы обдумать всё произошедшее, как и у самого Феликса, и поумерить свой гнев, дав возможность разуму руководить. Дверь за его спиной тихо приоткрывается, вырывая парня из самокопания, но головы он не поворачивает. Знает, что это мама. Она периодически заходит проверить его самочувствие и беспокоится ужасно, хотя старательно этого не показывает. Феликс не будет говорить ей, что у неё не получается. Женщина осторожно касается одной рукой дверного косяка, а вторую держит на ручке двери и спрашивает: — Ты уже проснулся? — Угу, — глухо отвечает он. Время явно перевалило за двенадцать. — Отлично, идём, поможешь мне, — она старается держать голос, будто всё в порядке. Феликс ёрзает. — С чем? — интересуется он так, словно прямо сейчас начнёт канючить, как пятилетний. — Я завтра поеду в лавку, мне нужно, чтобы ты помог сложить всё нужное в мешки. Ну знаешь, там, упаковку, ленты. Цветы нарежу завтра с утра. Плюс, уже обед, а ты только встал, так что давай. Нельзя же целыми днями в постели лежать, — женщина бросает последнюю фразу уже тогда, когда начинает спускаться по лестнице. Феликс думает, кто же придумал это тупое правило. Если бы ему позволили, он бы пролежал в постели всю свою жизнь. Но всё равно неохотно с тяжёлым вздохом поднимается и шагает на первый этаж. На кухне, которую мама, как он успел заметить, умело оборудует в свою мастерскую время от времени, приятно пахнет воздушными корейскими блинчиками, в старой, повидавшей, кажется, всё на свете турке, совсем скоро закипит кофе. Феликс удивлённо смотрит на плиту и тянет носом знакомый пленяющий аромат, от которого он был просто зависим, живя в городе. Мама переводит взгляд на бледноватое Феликсово лицо и поджимает губы. Нужно быть сильной, она помнит. И больше всего на свете она хочет Феликса поддержать. Но тот в свои чувства и проблемы её не посвящает. — Вот там, в нижнем ящике лежат ленты, сложи, пожалуйста, в этот пакет, — она указывает на него пальцем, — широкую коричневую, две синих, одну среднюю, другую тонкую, широкую светло-зелёную и карминовую тоненькую, — Феликс моргает, смотря на неё. Мозг не особо варит, и приходится попросить повторить. Он, конечно, очень сомневается, что мама не справилась бы с этим сама — это лишь очередной предлог, чтобы не дать ему умереть с голоду и попытаться хоть как-то сына растормошить. Сама женщина берётся складывать рулоны упаковочной бумаги, а потом смотрит в пакет и отмечает всё по списку. Она благодарит сына и прежде чем тот попытается уйти обратно в свою комнату снимает с плиты турку и говорит: — Ты проспал завтрак, поэтому давай, пожалуйста, хотя бы пообедаем. Думаю, блинчики по моему старому рецепту придутся тебе по вкусу. Феликс покорно садится за стол. Мама ставит перед ним тарелку и кружку с кофе, попутно интересуясь, нужно ли ему молоко. Парень кивает. Они обедают в тишине, сидя за маленьким столом друг напротив друга, будто в самый первый день, когда он только сюда приехал. Мама наблюдает почти за каждым его действием. Феликс ест медленно и почти без охоты, на женщину глаз не поднимает. Поэтому она решается наконец спросить: — Сынок, у тебя всё хорошо? — Да, мам. Всё в порядке, — пожимает плечами тот. Мама обеспокоенно сводит брови. — Ты можешь со мной поделиться, если тебя что-то тревожит, — говорит она и наматывает хвостик чайного пакетика на палец. — Вы с Хёнджином поссорились? Он тебя чем-то обидел? — Нет, мам. Там… — начинает он, но останавливается, втягивая воздух через нос. — Там всё очень запутанно, — Феликс кладёт вилку и закрывает глаза ладонями. — Можно мы не будем об этом говорить? — Конечно, — она мягко касается своей рукой его и убирает их от лица, чтобы сын взглянул ей в глаза. — В любом случае, что бы там ни было, я уверена, что вы со всем справитесь. Нет проблем, которые невозможно решить, — мама отпускает его и возвращается к своей порции блинчиков, бурча под нос тихое: — Кроме смерти, разумеется. На душе у него всё же немного теплеет от её слов. Приятно знать, что есть человек, который готов поддержать тебя и помочь в любом случае, который интересуется твоим состоянием и беспокоится, если ты пропускаешь завтрак. Вдвойне приятно, если этот человек — твоя мама. Парень отхлёбывает кофе, наслаждаясь чуть горьковатым, но нежным за счёт молока вкусом, который уже забылся. Он не пил кофе с самого своего приезда и теперь этот напиток действует опьяняюще. Вдруг раздаётся стук в дверь. Две пары глаз моментально направляются в ту сторону, а затем друг на друга. У Феликса в груди сердце ёкает. Неужели? Ему не хочется давать самому себе ложных надежд, но они как-то сами собой прыгают в руки и держатся за него мёртвой хваткой. Он говорит маме, что сам откроет и, глубоко вдохнув, встаёт из-за стола. Ноги едва не становятся ватными, когда он поворачивает ручку двери и тянет на себя. — Смотрите-ка, живой, — улыбается Чанбин и тут же шагает за порог без приглашения, чтобы обнять друга и похлопать его по спине. — Сильно занят? Вот уж кого-кого, а Со Чанбина он тут увидеть совершенно не ожидал. Парень делает шаг назад, окончательно пропуская того в дом. — Феликс, кто там? — кричит мама с кухни. — Это Чанбин, мой друг. — Привет, Чанбин! — Здравствуйте, миссис Ли, — кричит тот в ответ, а затем снова смотрит на Феликса. — Ну так что? — Даже если я скажу, что занят, ты разве отстанешь? — вымученно спрашивает он. Чанбин улыбается как-то заговорщически, и от этого в груди у Феликса рождается какое-то странное предчувствие. Со отрицательно, но всё же привычно добродушно качает головой. Как тот косолапый мишка из всех детских сказок. Только в образе человека. — Вот и я о том же. Колись, что тебе нужно? — Мне нужен ты, поэтому быстренько сейчас собирай бусики, трусики и поехали. У тебя есть пятнадцать минут, Чан сказал, если мы приедем позже двух, он на меня свору собак спустит, — Феликс решает не наряжаться, так что, глянув в зеркало, вяло расчёсывает волосы, хлопает себя по щекам, чтобы придать лицу хоть немного бодрости, а затем обувается и оповестив маму о своём уходе, шагает за Чанбином. — У него нет своры собак, — напоминает он и, когда поднимает голову, видит припаркованный у его дома Чанов хаки пикап. — Он что, дал тебе свою машину? Ты типа в общество голубой крови вступил? — другого объяснения тому, что Чан доверил свой драгоценный автомобиль кому-то кроме себя самого просто нет. — Не, — посмеивается Со. — Просто ему самому отлучаться пока нельзя, а Минхо он бы никогда свою машину не дал. Особенно после того очередного разговора, что фольксваген лучше, — вот это уже больше похоже на Чана, думает Ликс. Феликс запрыгивает на своё привычное пассажирское место и пристёгивает ремень безопасности. Он даже не знал, что у Чанбина есть права. В последнее время ему кажется, что он вообще мало что знает о людях. Об их прошлом, об их умениях, увлечениях. Даже об их настоящем почти ничего не знает. Он настолько часто находится внутри своей головы, занимается только тем, что без остановки роет себе мысленную могилу из комплексов и опасений, а остального мира словно не замечает. Не замечал. До того, как встретил Хёнджина. С ним весь остальной мир ярче становится. И от мысли этой колет в груди. Чанбин везёт его далеко. Они едут не меньше получаса прежде, чем Феликс, отвлечённый монотонным разглядыванием однотипных пейзажей за окном, начинает узнавать дорогу. В колонках тихо играет радио. Чанбин легко катит по трассе, словно всю жизнь сидит за рулём. Хотя, может, так оно и есть. — Мы едем к амбару? Зачем? — Как ты узнал? — удивляется Со. — Чан уже возил меня туда. Но я не против снова повидаться с Шелли, — Феликс прижимается лбом к стеклу. Если честно, ему плевать, зачем они туда едут. Наверняка, друзья, зная о его самочувствии, просто стараются всеми силами растрясти его и заставить вернуться в обычную жизнь. Что ж, может, у них что-то и получится. — Ты такой кислый, — констатирует Чанбин, сворачивая с главной дороги. — Хёнджин не звонил тебе? — Не уверен, что у него есть мой номер. Да и если бы был, вряд ли он позвонил бы, — пожимает плечами. — Наверное, он считает, что я предал его и выбрал вас. А с учётом того, что Минхо, фактически, причина всех его несчастий не удивлюсь, если он меня вовсе ненавидит, — эти слова даются Ликсу с трудом, но Чанбин не унывает. Лишь постукивает по рулю в такт музыке и уверяет: — Знаешь, у нас в детстве был такой прикол. Если Чан говорит, что всё будет хорошо, то правда так и будет. Он как наша личная бабка-гадалка. Не поверишь, но он всегда оказывался прав, так что это даже не прикол особо. Думаю, этот раз не исключение. Было бы замечательно, окажись эта шутка правдой. Вскоре Чанбин выруливает, заезжает по небольшим кочкам через низкую ограду и паркуется около амбара. С прошлого раза он совсем не изменился. Они выходят из машины, и Феликс видит перед собой привычные раскидистые поля и горизонт, на котором небо сходится с далёким лесом. Вспоминает, как легко и хорошо было находиться здесь в прошлый раз. Тогда его отягощали другие заботы и не сказать, что они были проще нынешних. Феликс думает, что вся жизнь это одни сплошные заботы, от которых никуда, увы, не деться. Он интересуется у парня, где стоят Чан и Минхо, и тот указывает за амбар, на то место, куда они ходили в прошлый раз. Он шагает первым, Со идёт следом, сунув руки в карманы, и тихонечко улыбается себе под нос. От этого места дико веет детством. Когда они с Чаном вместе бегали за овцами, просили мистера Бана покатать их на лошади — когда их семья ещё держала лошадей, — а он с упрямством заявлял, что в их возрасте на пони кататься уже много будет, не то что на взрослой кобыле. Они играли с Шелли, когда та, сделав свою работу, не хотела заходить обратно в конуру. Много смеялись, бегали с палками, представляя себя рыцарями, и внимательно слушали наказы мистера Бана и отца Чанбина, когда тот рассказывал о пастушьем деле и другой работе на ферме. Завернув за угол амбара, Феликс видит множество белых клочков ваты, разбежавшихся на пастбище, и улыбается слегка вымученно. Чанбин подходит со спины и по-дружески укладывает руку ему на плечо. Это даёт какую-то странную невербальную поддержку. Феликс вдыхает полной грудью. Он видит макушку Чана, опирающегося на старую ограду, Минхо, сидящего рядом на корточках, и Шелли, резво бегающую недалеко от овец. Оба парня ускоряют шаг, чтобы как можно быстрее настигнуть друзей. А Феликс в это время жадно всматривается в даль: почему-то именно этот вид придаёт его гудящей голове хоть каплю спокойствия. Может, это осознание того, насколько на самом деле мал он и его проблемы по сравнению с нашей вселенной, а может, он неосознанно представляет себя птицей, парящей в небесах без забот. — Ого, даже не опоздали, — говорит Чан, когда видит приближающихся друзей, и обнимает каждого по очереди. — Как самочувствие, Феликс? — Бывало и лучше. Мы всей компанией приехали сюда, чтобы овец пасти что ли? — Ликс смотрит поочерёдно то на Чана, то на Минхо, который с корточек быстро поднимается. Лица у них у всех какие-то шкодные и в глазах то ли страх, то ли радость, то ли предвкушение — хрен разберёшь. — Ну вообще, — Бан по-актёрски чешет затылок. — Я приехал работать, они за компанию… А один наш общий знакомый попросил взять его с собой. Сказал, что «всегда хотел порисовать овец с натуры». Феликс сначала сводит брови, не понимая, а потом, когда Чан отходит в сторону, окончательно открывая ему вид на чуть поредевшее зелёное поле, сердце с силой бьётся о рёбра и будто вот-вот остановится. Он видит там — примерно на расстоянии пяти метров — фигуру, сидящую на лугу и согнувшуюся над альбомом. Лёгкий прохладный ветер на открытой местности красиво развевает распущенные тёмно-каштановые волосы. Феликс в этот момент перестаёт дышать. Хёнджин так близко и так далеко одновременно. И он боится сделать даже шаг ему навстречу. Это всё спланированно? Он сам пришёл и действительно попросился с ними на пастбище, вот так просто? Феликс ни за что не поверит в эту чушь. Такое только в сказках случается. Ноги его будто врастают в землю, но душа кричит сорваться с места и бежать к Хёнджину. Упасть в его объятия, постараться всё объяснить, оправдаться, сказать, что ему жаль и пообещать обязательно что-нибудь придумать, лишь бы Хёнджин не питал к нему ненависти. И всё это так сентиментально, глупо, по-детски. Как в красивых фильмах про любовь. Но ведь они не в фильме… — Ну и чего ты стоишь как вкопанный? — вклинивается в его размышления Минхо и подталкивает парня меж лопаток. Тот делает несколько неуверенных шагов, будто собирается пантерой к Хвану подкрасться, но тот вдруг оборачивается, смотря прямо на него. И Феликса обуревают все те чувства, которые он доселе сдерживал в стальных клетках. Он кидается к Хёнджину со всех ног и оказывается рядом за считанные секунды. Грудь его вздымается скорее не от бега, а от волнения. Потому что вот он, Хёнджин. Живой, здоровый, если не считать весьма усталого вида и ссадину на скуле, которая тут же вызывает у Феликса тревогу. Сидит перед ним со своим альбомом и кучей простых, одинаковых на вид карандашей. Смотрит взглядом совершенно невинным, так что у Феликса только и приходит в голову, чтобы сказать простое: — Привет, — Хёнджин откладывает альбом в сторону и поднимается на ноги. — Что случилось? Тебя побили? — встревоженно тараторит он и уже хочет протянуть ладонь, чтобы коснуться пальцами покалеченной скулы, но Хван его ладонь перехватывает, заставляя взглянуть себе в глаза. Качает головой из стороны в сторону. — Не беспокойся, всё уже позади. У Феликса в радужках плещется жалость. Ему бы попросить прощения за то, что рядом не оказался, когда происходило то, что парень от него утаивает. Но вместо этого внутри у него словно дамбу словесную прорывает. — Хёнджин, прости, что всё так получилось. Я не знал про Минхо и всё, в чём он виноват. Я думал, вы сможете подружиться, хотел, чтобы ты больше не чувствовал себя одиноким. Мне жаль, что я надавил на больное, я просто… — он запинается, опуская глаза к земле, и не замечает, как Хёнджин мотает головой, в просьбе остановиться. — Я думал, что ты будешь ненавидеть меня после этого, посчитаешь, что я бросил тебя, променял или ещё что-то такое, но я не хотел. Пожалуйста, скажи, что ты так не считаешь. Я облажался, но не хочу терять тебя, Хёнджин, я… — Всё хорошо, Феликс, — говорит наконец парень и берёт его лицо в свои ладони. Глаза у Ликса стали влажными от напора чувств, которые разом выплёскиваются наружу. И руководит ими страх. — Я бы никогда не возненавидел тебя. Я тоже виноват, что вспылил тогда и что не рассказал всё сразу. Прости меня. Феликс почти смеётся, выдыхая с облегчением, и утыкается лбом в грудь Хёнджина. Тот, чувствуя накатившее облегчение от извинения и признания, от того, что всё наконец начало разрешаться, обвивает руками чужую грудную клетку и прижимает к себе. Дыхание Феликса постепенно выравнивается. — Я с ума без тебя сходил, — тихо признаётся он не то Хёнджину, не то самому себе, и чувствует осторожные поглаживания по спине. — Я без тебя тоже, — и когда Ли отстраняется, чтобы вновь взглянуть ему в глаза, Хёнджин приближает своё лицо к его настолько, что их носы почти соприкасаются. Сердце в грудной клетке у обоих заходится быстрее. Они скучали друг по другу, как скучают все влюблённые в самом начале, только осознав свои чувства. Привыкнув проводить время вместе, уже невозможно не ощущать пустоты, если дорогого тебе человека долго нет рядом. Сложно без его голоса, без его касаний, смеха. Без его поцелуев… — Могу я поцеловать тебя? — спрашивает Хван. Феликс кидает мимолётный взгляд на парней, с интересом наблюдающих за ними, точно по телеку показывают какой-то тупой, но интересный сериал. — На нас смотрят. — Тебя это смущает? — Хёнджин поднимает одну бровь. Поджавший губы Ликс ещё пару раз обращает внимание на Чана и Минхо, сложивших руки на груди, и Чанбина, поглаживающего резвую Шелли по животу. Раздумывает. — Лично мне плевать. И тот, собравшись с мыслями, наконец говорит: — В таком случае, мне тоже. А затем позволяет Хёнджину проехаться рукой по спине до поясницы и собственнически притянуть Феликса ближе к себе. Тот моментально оказывается в плену чужого тела, из которого не хочется выбираться. Хван, чуть наклонив голову, медленно приближается к его лицу, словно играется, дразнит. Дышит прямиком в губы. И парень подхватывает его горячее дыхание, прикрывая глаза. Ему кажется, что этот момент длится вечно, пока Хёнджин наконец не касается его губ своими в чуть робком, но таком долгожданном поцелуе. Феликс чувствует себя дементором, готовым высосать из Хвана все соки, забрать себе часть его души, а потом холить и лелеять её всю оставшуюся жизнь у себя под сердцем. И прямо сейчас, когда Хёнджин без страха мажет языком по его нижней губе и приоткрывает рот, предоставляя Феликсу полный доступ, развязывая руки в такой неподходящий момент, ведь он еле может сдерживаться, Ли думает, что действительно влюблён в него. В этого мальчика со странностями, с головой погружённого в искусство. В босого чтеца, в превосходного живописца, в работника книжного, чья улыбка определённо ярче солнца. Влюблён окончательно и бесповоротно. Чан в шоке вздымает брови так, что на лбу складка образовывается. Руки, сложенные на груди ослабевают и спадают вдоль тела. Он промаргивается, считая, что ему показалось, когда видит, как два парня напротив целуют друг друга. У него в мозгах словно какая-то шестерёнка ломается, создавая преграду для всего остального механизма. Он тут же поворачивает голову к Минхо, смотрит на него вопросительно, пытаясь понять, один ли он это видит. На лице друга ни один мускул не дрогает. Он смотрит на Феликса и Хёнджина и слегка ухмыляется. Довольно ухмыляется. — Стоп, так они… — начинает Чан и показывает на парней пальцем, не зная, как сформулировать мысль. — Они типа… того? — касается рукой загривка, почёсывая от небольшого волнения. Не то чтобы его это волновало, просто… как-то неожиданно и всё такое. Он, конечно, не против, но… Феликс и Хёнджин, это… странно короче, да. Чан явно не этого ожидал, когда Минхо сообщил ему, что у них намечается «операция по спасению голубков». — Ну этого… как оно там называется? Минхо только шире лыбу тянет и взгляда удовлетворённого от Феликса с Хёнджином, уже прекративших лобызаться, не отрывает. Хлопает Бана по плечу и приговаривает так, словно он тут гуру отношений: — Любовь, друг мой. Это называется — любовь. Чанбин вообще, продолжая играться с Шелли, только изредка обращает внимание на происходящее. Ему, если честно, до лампочки кто там и с кем целуется. Это уж точно не его ума дело. Чан хмыкает, передёргивая плечами, и скептически смотрит на улыбающегося во все тридцать два зуба Феликса, который вот прямо сейчас заботливо заправляет Хвану прядь волос за ухо. Они говорят о чём-то беззвучно, как в немом кино, и Бан Чан, которого раньше вообще подобное не то что не заботило, а даже немного отталкивало, впервые думает, что эти двое выглядят мило. Может, в будущем он узнает об этом чуть больше и перестанет смотреть на таких парней как на диких животных в зоопарке. Может, однажды для него подобное станет нормой. Но сейчас он только взгляд отводит, чтобы никого не смущать и самому не смущаться, и заводит с Минхо разговор ни о чём. Если бы Хёнджин, так крепко держащий Феликса в своих объятиях, сейчас слышал, что сказал о них Ли Минхо, то, несмотря на всю неугасшую неприязнь к нему, определённо согласился бы. Это называется — любовь.

////

К вечеру, когда все изрядно надышались свежим воздухом, овцы уже были загнаны обратно в амбар, Шелли покормлена и довольна, а часть листов в Хёнджиновом блокноте изрисована фигурами овец, собаки и чужих ладоней, Минхо и Чанбин дружно предложили всем поехать в Олимпию. Погода обещала быть чудесной весь остаток дня и последующую ночь, поэтому отказываться никто не стал. Феликс, хоть и сомневался, что Хёнджин такую затею одобрит, удивления своего не выказал, когда тот только кивнул на предложение со стороны. Они все уместились в Чановом пикапе: Чанбин на переднем сидении, а Хёнджин, Феликс и Минхо на заднем. Причём именно в таком порядке. Ликс чувствовал себя всю дорогу немного неловко, как между двух огней. А вот Хван, которому наоборот должно было быть неприятно находиться среди этих людей, вёл себя вполне обычно. Поглядывал в окно, прислушивался к чужим разговорам и время от времени поглаживал большим пальцем тыльную сторону ладони Феликса, что всю дорогу лежала в его собственной. Последний пытался понять, как они вообще к этому пришли, вновь возвращаясь к вопросу о гранях. Кто они друг другу: друзья с привилегиями, партнёры для курортного романа, возлюбленные? А может, всё не так однозначно? Если они теперь встречаются, чего никто не говорил и предлагал, стоит ли им вести себя как пара, стоит ли показываться на людях, воспринимать всё это всерьёз. Может ли у них быть какое-то совместное будущее? Эти вопросы грузили Феликса ужасно. Общество постоянно требует от нас навешивания ярлыков. На себя, на друзей, на партнёров. Требует точно определения кто ты и чего хочешь от этой жизни. И иногда это происходит под таким напором, что ты просто теряешься в пучине постоянных вопросов самоидентификации. Пытаешься найти ответы, роешь глубже, усерднее, а в итоге ничего не выходит. Ты пытаешься дать точное определение о себе, как о человеке в двух словах, чтобы не занимать много времени. Как будто каждый человек это чёртов термин, не зная который можно залезть в словарь и всё сразу станет понятно. Но это не так. Человек не всегда может быть уверен на сто процентов, придавая себе, своей ориентации, характеру, роду деятельности или своим друзьям определённую окраску. Не всегда хватает двух предложений, чтобы окружающие поняли, что ты из себя представляешь. Феликс чувствует то же самое, размышляя об их с Хёнджином отношении друг к другу. Здесь нельзя обойтись одним словом. И уж точно нельзя просто навешать глупых ярлыков, чтобы всё разом стало «легче и понятнее». Он думал об этом всю дорогу до кафе, а когда машина наконец заглохла и парни начали вылезать, Хёнджин, настороженно взглянувший ему в лицо, спросил: — Всё в порядке? Феликс мигом вернулся в реальность, улыбаясь и рассеивая все сомнения. — Да, просто немного задумался. Идём. И вот теперь они все впятером, уместившись за одним и, кажется, любимым столиком в Олимпии, разговаривают обо всём, что придёт в голову. Между ними уже нет былого напряжения, хоть небольшая натяжка в общении всё же остаётся. Минхо, как и обещал, Хёнджина не трогает и даже не говорит с ним, хоть взгляд всё же изредка на него кидает. Чан и Чанбин ведут себя как нельзя дружелюбно, но Хёнджин особой болтливости не проявляет. Сидит на мягком красном диване рядом с Феликсом и потягивает из трубочки яблочный сок. Минхо, жующий картошку фри, располагается напротив, прямо у окна. Рядом присоседился Чан, а со стороны двух других парней — Чанбин. На столе несколько подносов с едой, в колонках старомодная музыка, а за окном только начавшее заходить солнце. — Так ты… художник получается. Прям вот художник-художник, как эти все Да Винчи и прочие? — спрашивает Со, обращаясь к Хёнджину. На удивление, он не ведёт себя отстранённо, не пытается сделать вид, что его тут нет. Просто говорит меньше остальных и чувствует себя несколько стеснённо. Находиться в компании из четырёх человек для него уже ого-го. Он тыкает соломинкой дно стакана и пожимает плечами. — Ну как Да Винчи уж точно нет. Он же гений и всё такое. Но, наверное, да, художник, — Феликс думает, что отвечать даже на такие вопросы Хёнджину даётся не очень-то легко, поэтому поглаживает его ладонь своей под столом. Он бесконечно ценит то, что Хван сейчас здесь находится и делает хотя бы какие-то попытки в социализацию, но всё же беспокоится, что он чувствует себя некомфортно. Феликс вообще понятия не имеет, как это всё произошло, что Хёнджин оказался рядом с парнями, но спросить пока не решается. По крайней мере не в такой обстановке. — И сколько получаешь с них? — интересуется Чан. Сегодня они без выпивки, поэтому он отхлёбывает из стакана не светлое пиво, а лимонад. Напиваться как-то совсем не хочется. — Нисколько. Я не продаю картины, — тот с удивлением моргает. — Это чисто для себя. Да и вряд ли кто-то у меня что-либо купит, — вздыхает Хёнджин, упирая взгляд в стол. Ему всё ещё сложно воспринимать Чана как действительно хорошего парня, с учетом того, что в детстве он нередко видел его ошивающимся с Минхо. С Чанбином дела обстоят гораздо легче — его лицо вообще для Хвана новое. «В смысле не продаёшь?» — читается на лице Чана. Феликс вспоминает свои эмоции, когда Хёнджин сказал ему то же самое. Наверное, будь он посмелее, и будь его репутация в городе получше, он бы определённо мог стать «настоящим», как выразился Бан, художником. — А можно… посмотреть, что ты рисовал сегодня? — аккуратно спрашивает Чанбин. Ли внутренне ликует, когда Хёнджин удивлённо обращает на него внимание и, немного подумав, неуверенно кивает. Он протягивает парням альбом, очевидно, новый, потому что кроме сегодняшних набросков там больше ничего нет. Те рассматривают с интересом, перелистывают страницы осторожно, чтобы ничего не размазать и не порвать, и улыбаются время от времени. Минхо, который в этот момент старается вести себя тише воды ниже травы — что, признаться, даётся ему с большим трудом — тоже подсматривает краем глаза. Он подмечает, что навыки парня нереально улучшились по сравнению с тем, что он видел, когда они ещё учились в школе. — Ой, Шелли вышла просто красоткой! — восклицает Чан, останавливаясь на серии набросков собаки. — Ханна бы точно заценила. — Ханна? — спрашивает Феликс. Тот поясняет: — Да, ей нравится всяких там художников в инете смотреть современных. Артеры, графические дизайнеры, как-то так она их называет. А Шелли она любит больше жизни. Хёнджин кусает губы. Он никогда не давал другим людям смотреть свои альбомы или скетчбуки. Всегда это казалось ему чем-то слишком личным, чем-то, за что могут раскритиковать или осудить. Но сегодня ему, почему-то, совсем не страшно. Только немного волнительно. Наверное, потому что в этом альбоме нет ничего личного, никаких заметок или ранних личных рисунков, чего-то такого, что много для него значило бы. И, что более неожиданно, то внимание, которое эти парни проявляют к его работам, даже немного радует. Может, именно поэтому он, заметив, с какой искренностью Чан говорит о некой Ханне, которой очень нравится изобразительное искусство, он решается произнести: — Можешь взять его… если хочешь. Парень поднимает удивлённый взгляд, а затем улыбается. Они с Феликсом произносят в унисон: — Правда? — но последний быстро тушуется. — Да, это ведь просто наброски. Одним больше, одним меньше, — Хёнджин пожимает плечами. Он, разумеется, привирает, потому что на деле он бережно относится ко всем своим наброскам и не разбрасывается ими направо и налево, просто… Почему-то хочется сделать Чану приятно. Поблагодарить за сегодняшнее содействие, что ли? В это время Ликс одобрительно и слегка шокировано стискивает его руку. Хёнджин переворачивает ладонь, чтобы переплести их пальцы и тем самым успокоить. Этого оказывается достаточно. Чан благодарит его и пытается придумать, как бы не помять рисунок, пока довезёт его до дома. Такую красоту и складывать-то жалко. Минхо на секунду задумывается о том, чтобы позже попросить у друга этот рисунок посмотреть поближе. В стаканах стремительно пустеет, как и на подносах. С каждой четвертью часа находиться здесь становится всё приятнее. Хёнджин заметно раскрепощается, плечи его перестают напрягаться, а взгляд безутешно бегать по всему заведению. Он даже пару раз смеётся с тупых анекдотов про Штирлица, которыми Минхо начинает разбрасываться, когда ему кажется, что атмосферка затухает. Разговоры то ходят по поверхности, то проникают глубже в воспоминания, после чего следует какая-нибудь короткая история. Феликс чувствует, как в груди у него теплеет, когда он видит заинтересованный взгляд Хёнджина, обращённый к повествующему о чём-то Чанбину. Он, конечно, не уверен, что ему здесь полностью комфортно. Всё-таки такая среда не для Хвана. Он любит спокойствие, интеллектуальные разговоры с дымкой меланхолии, приватность, тишину природы. И вот теперь, когда он так улыбается, находясь рядом с этими простыми ребятами, Феликс не может не гадать, правда ли ему здесь нравится или он делает это, чтобы Ликс не расстроился. — Я думал, у меня нос в обратную сторону вогнулся, честное слово, — говорит со смехом Минхо. — Давай признаем, ты заслужил, — тычет в него пальцем Чанбин. Только что старший Ли поведал им историю о том, как ему повредили мордашку во время игры в футбол. Поцелуй с мячом стал не лучшим его воспоминанием. — Ты ранишь меня в самое сердце, — иронично корчится тот. — Чанбин прав, ты был тем ещё мухлёвщиком. В нормальном футболе тебя бы уже давно турнули из команды, — поддакивает Чан и допивает остатки лимонада. — Так это и был нормальный дворовый футбол! Я не виноват, что все остальные не мухлевали, никто им не запрещал, — защищается Ли и, сложив руки на груди, откидывается на спинку дивана. Минут через пять дверь кафе открывается и в неё заходит мальчишка, ростом примерно с Феликса, может, чуть ниже. Тёмные смоляные волосы, пухлые щёки, мешковатые вещи и искорки в больших глазах. Мальчик оглядывает кафе, быстро находя нужный столик, и тут же спешит к нему рысцой. Наверное, чтобы не струсить. — Привет! — говорит он. Феликс отмечает звонкий голос и робкие попытки в уверенность. Глазами мальчик быстро находит Минхо и немного смущённо улыбается. — Привет, Джисон, — отвечает он. Джисон теребит пальцами край футболки. Ликс смотрит на него недоверчиво — как и на большинство других людей, после недавних событий. Хёнджин выглядит слегка удивлённым, но вовсе не раздражается и не боится их внезапного гостя. — Какими судьбами? — Я просто увидел, что вы тут сидите, и подумал… — тараторит тот, указывая куда-то в сторону двери. — Ну в общем, можно с вами? Пожалуйста. Парни переглядываются. Единственный, чьё мнение действительно волнует как Джисона, так и Минхо — мнение Хвана. Но тот, кажется, против ничего не имеет. Просто легонько пожимает плечами. И когда Хан получает одобрительный кивок от старшего, то едва ли не хлопает в ладоши, усаживаясь рядом с Бан Чаном. — Ты один что ли по городу гулял? Так поздно? — Чанбин говорит так, будто сейчас подростки вроде него не шляются по ночам где попало, не закидываются дешёвым алкоголем и не занимаются незащищённым сексом. Хотя, судя по Хану, он-то как раз из тех, кто всего этого реально не делает. — Да у меня папа недалеко работает, он заберёт меня, когда домой поедет. У него смена заканчивается в то же время, что и здесь. А один, ну потому что я того… из компании ушёл короче, — Хёнджин поджимает губы и будто слушает с интересом. Он думает, что это действительно смело со стороны Джисона — добровольно уходить от тех, за кого всё время держался. Вероятнее всего, он всё же считал их друзьями, пускай и не самыми хорошими. А может, был с ними только из-за страха оказаться по другую сторону, шагнуть за черту, разделяющую тех, кто гнобит и тех, кого гнобят. Ведь по Джисону невооружённым взглядом видно — он к этой черте уж слишком близок. Феликс в свою очередь чувствует, будто его от мира отрезали, потому что единственный не понимает, что это вообще за пацан. — Извиняюсь, конечно, но ты кто? — спрашивает он с прищуром. Хан быстро оглядывает всех присутствующих. Чанбин и Бан Чан его, конечно, тоже видят первый раз, но со слов Минхо уже знают, что этот малый не плохой парень. — Хан Джисон, приятно познакомиться, — он протягивает Ликсу руку и тот с некоторым непониманием пожимает её. Хёнджин, положив руку Ликсу на плечо и наклонившись к самому его уху, обещает рассказать обо всём чуть позже. Это только сильнее настораживает. И заинтересовывает, стоит признаться. По ощущениям, тут без него целый заговор по убийству Людовика XVI затевали, не меньше. Время течёт как песок через пальцы. Хан оказывается тихим и приятным собеседником, но, ровно как и Хёнджин, больше слушает, чем говорит. На столе и в стаканах пустеет окончательно. Они остаются в кафе совсем одни, на пару с официантками и барменом, готовящимися к завершению смены. Парни встают из-за стола и направляются к выходу, предварительно поблагодарив персонал, только тогда, когда им объявляют о закрытии заведения. Джисон прощается с ними примерно на середине пути к пикапу, когда со стороны его зовёт высокий щетинистый мужчина — судя по всему, отец. Он обещает прийти потусить с ними ещё раз, если они, конечно, позовут. Парни обещают позвать. — Ты домой? — спрашивает Хёнджин, шагающего рядом с ним Феликса. Тот думает несколько секунд, после чего отвечает честно: — Не знаю. Я провёл там безвылазно все дни, что мы не виделись. И я скучал, так что… я бы не хотел так скоро расставаться. Губы Хвана дрогают в лёгонькой улыбке. Он кивает, мол понятно, и, когда все пятеро уже подходят к пикапу, набрав в лёгкие воздуха, говорит: — Мы не поедем. Трое: Минхо, Чанбин и Бан Чан — синхронно оборачиваются на них. По взглядам понятно, что они пытаются уловить, не случилось ли чего. Иначе почему эти двое так резко отказываются от того, чтобы их задницы довезли прямо до дома и за бесплатно. — Хотим прогуляться, — поясняет Феликс, сжимая губы в тонкую полоску. Чанбин, кажется, облегчённо выдыхает. Да, этот парень определённо не любит ссоры между остальными. Чан, до этого державший в руке набросок Шелли (так и не свернул, чтобы не помять), открывает дверь и кладёт его на панель пикапа. — Ладно, так уж и быть, гуляки, — говорит он и тянется к Ликсу, чтобы обнять на прощание. Затем подходит к Хёнджину и в неловком жесте разводит руки, как бы приглашая сделать то же самое. Тот мнётся несколько секунд. Не слишком ли всё быстро? Уже и объятия, а они ведь знакомы нормально от силы сутки. По чужому взгляду всё сразу становится ясно. Чан, нисколько не смутившись, меняет объятия на обычное рукопожатие. Вот это Хёнджина устраивает гораздо больше. Они прощаются с Чанбином по той же схеме, но когда подходит очередь Минхо, всё будто резко меняется. Это даже в воздухе заметно. Чан и Чанбин садятся в машину, чтобы не мешать и не греть лишний раз уши. Слишком мало времени прошло, чтобы вся их компания отошла от такой встряски. Феликс, который ещё не до конца всё переварил и так же частично винит Минхо во всех его прошлых поступках, жмёт ему руку. Тот даже не удивляется, потому что знает, что заслужил. Но, когда он почти впервые за день подходит к Хёнджину и встречается с ним глазами, тут же становится неловко. Хван, сунув руки в задние карманы, сначала смотрит как-то неоднозначно, и Ли уже думает, что они обойдутся простыми «пока», но не тут-то было. Парень кивает в сторону, как бы в просьбе отойти на пару слов. Минхо покорно идёт следом. — Ну, эм… ты хотел что-то сказать? — спрашивает он, когда они останавливаются поодаль от пикапа. Хёнджин смотрит себе под ноги и закусывает щёку, будто с мыслями собирается. С Минхо разговаривать тяжело. Он именно тот человек, смотря на которого, неминуемо вспоминаешь часть своей жизни. При чём не самую приятную часть. И Хёнджин хоть и пытается отделить образ из своей головы от того, что видит сейчас, получается у него не очень. Минхо для него всегда был синонимом к слову страдание, потому что зачастую являлся его причиной. Поэтому теперь переключиться по щелчку пальцев, воспринимать его как совершенно другого человека, простить всё, что он с ним сделал, просто не представляется возможным. По крайней мере не сейчас. — Я не буду врать — общение с тобой стоит мне огромных усилий. Не язвить, не чувствовать потенциальной опасности. Всё это уже давно вошло в привычку. Я тебя не знаю, как и ты меня, но… — он осекается, вздыхая. — Но как бы сильно ты мне ни не нравился, пока Феликс со мной, этого общения вряд ли удастся избежать. И мы оба всё ещё люди, поэтому… — Слушай, всё нормально. Я в курсе, что ты меня терпеть не можешь, так что… — Я не об этом. Я хочу сказать — это тяжело, да. Для меня в особенности. Но я не хочу рушить идиллию в вашей компании, поэтому нам придётся как-то научиться сосуществовать друг с другом. Постепенно, — Минхо слушает и молча кивает. Не просто бездумно, он действительно согласен с тем, что говорит Хёнджин. Если они оба хотят отпустить своё прошлое и двигаться дальше, то придётся постараться. — Хорошо. Рад, что ты меня понимаешь. Ли кивает последний раз, поджимая губы. Он чувствует, будто разговор закончен, и уже собирается пойти к парням, но чужой голос окликает его вновь. — Минхо, — он оборачивается, глядя Хёнджину прямо в глаза. И впервые не замечает там ненависти. — Спасибо. За то, что помог тогда с Чонином. И за сегодня тоже. Эти слова ощущаются как яркое солнце в зимнюю стужу. Он не хочет признаваться себе, но где-то внутри у парня зарождается маленькая, но такая важная надежда на лучшее. Надежда на то, что ещё не всё потеряно. Наверное, если бы Минхо из прошлого увидел его настоящего, разговаривающего с Хёнджином, раскаивающегося перед ним и радующегося таким простым словам, то непременно скривился бы. Может, назвал бы его слабаком, тряпкой. Но Минхо из настоящего не обратил бы на это никакого внимания. Он бы сказал «Вырастешь — поймёшь» и это было бы чистой правдой. — Это меньшее, что я могу сделать, — говорит он и протягивает ладонь. Хёнджин, немного подумав, с осторожностью её пожимает. — До встречи, Хёнджин. Хван вместо прощания легко машет ему рукой. Обернувшись, Минхо направляется к парням, а на лице его расцветает неожиданная, но такая приятная улыбка. Всё налаживается. Прямо как Чан и сказал. Феликс и Хёнджин провожают уезжающий пикап взглядом, пока тот не скрывается за поворотом. Ночь обещает быть тёплой, на небе ни облачка. Почти все магазины и лавки уже давно закрылись, а из людей лишь единицы проходят мимо, спеша по домам после работы. Парни шагают размеренно, никуда не торопятся, наслаждаясь моментом, когда наконец могут побыть наедине. И ощущается это не так как в прошлые разы. Более ценно, что ли. Ли слышит чужое дыхание рядом с собой, слышит шаги Хёнджина, чувствует, как соприкасаются костяшки их пальцев, когда они оставляют позади себя последние городские домики и выходят на уже знакомую дорогу. Только тогда, когда рядом больше не появляется ни души, Феликс позволяет себе осторожно скользнуть по запястью парня, а затем переплести их пальцы. — Так ты расскажешь мне, что за заговор тут происходил, пока меня не было? — спрашивает Феликс, чуть раскачивая их руки из стороны в сторону. — Сомневаюсь, что тебе понравятся все части этой истории, — немного виновато произносит Хёнджин, смотря себе под ноги. — Я знаю, — отвечает тот, заглядывая парню в лицо. Хёнджин, вдохнув и подняв голову к небу, рассказывает ему о Чонине, о ранних стычках с ним, о Джисоне, который в этой компашке состоял, потому что боялся оказаться под угрозой и никогда не желал Хёнджину зла. И о Минхо, который появился так внезапно и помог бескорыстно, вселяя в парня хоть и маленькую, но частичку веры в то, что люди вокруг ещё не прогнили до основания. Феликс слушает его внимательно и мило хмурится, когда парень рассказывает о самых нелицеприятных моментах. После всех этих слов ему ещё больше хочется защищать Хёнджина. Хочется видеть улыбку на его лице каждый божий день. Хочется сделать его самым счастливым человеком на Земле. Потому что именно этого он заслуживает. — Получается… всю эту схему, чтобы нас помирить, придумал Минхо? — спрашивает он. Хёнджин кивает. — Вчера он каким-то чудесным образом выловил меня в магазине и спросил, что я надумал… относительно тебя. Бог знает, откуда он узнал, что я там работаю, — парень потирает лоб. — Пришел, сказал, мол у него есть план, а после предложил всё то, что ты видел сегодня. — И ты вот так просто согласился? — удивляется Феликс. На того Хёнджина, которого он видел в тот вечер у костра это было совершенно не похоже. — Да, — пожимает плечами. — Я делал это не для него, а для тебя. Для… нас, наверное? — Ликс смущённо улыбается, отворачиваясь, когда слышит это потрясающе звучащее «для нас». Давно ли они стали говорить о себе «мы»? — А если бы он не пришёл и не предложил? — Тогда, я бы сам к тебе пришёл. Рано или поздно. Хоть я и думал, что всё кончено, слова Минхо всё же не давали совсем отчаяться. Я бы не смог опустить руки, не попробовав. — Да, и что же такого он сказал? — Что мы нужны друг другу, — легко произносит он, а затем поднимает их сцепленные в замок руки и оставляет на пальцах Феликса едва ощутимый тёплый поцелуй. Тот затаивает дыхание, наблюдая за чужими губами, которые после растягиваются в улыбке. Ли смотрит молодому человеку в глаза и видит, как рядом с ними струятся тонкие морщинки. В этот момент он понимает, что улыбка впервые трогает глаза Хёнджина, делает взгляд не таким пустым и холодным, как до этого. — Думаю, он был прав. — Да, я тоже, — заворожённо выдыхает тот. Они не замечают, как совсем скоро преодолевают больше половины пути. — Но… Хёнджин, разве тебя не смутило то, что это был именно Минхо? Я много думал об этом всём, после того, как парни мне рассказали о тебе и о нём, и я… не знаю, будто взглянул на него другими глазами. Ощущение такое, точно первый слой картины слез, а за ним оказался другой, более мрачный и вызывающий отвращение. Знаю, что он уже другой человек, но тот факт, что когда-то он причинял тебе боль, заставляет в этом сомневаться. Тебе должно быть ещё труднее, но ты… будто стараешься сдержать это. Вся эта штука со взрослением вообще ужасно сложная. Феликс ненавидит об этом думать, но именно этим он занимался последние пару дней. «Все мы в детстве творим херню» — безусловно правда. Всем нам бывает стыдно за свои поступки по прошествии какого-то времени. Но что-то Ликс не припомнит, чтобы в двенадцать лет — что по сути уже считается осознанным возрастом — его тянуло на то, чтобы кого-то унижать. Он даже не знает, простил бы он такого человека спустя несколько лет, если бы оказался на месте Хёнджина, потому что раны эти настолько глубокие, что, кажется, никакое раскаяние их не залечит. — Ты сам сказал, что люди меняются, он определённо не тот человек, каким был в средней школе. Хоть в это и сложно поверить. — Но ведь он мог соврать. Люди всегда врут себе во благо. — Знаю, но… — Хёнджин сжимает губы в тонкую полоску и обращает свой взгляд в сторону поля, которое вот-вот скроется за небольшим пролеском, — в тот момент, когда он вступился за меня перед Чонином, то говорил так… искренне. Он обращался не ко мне, но я слышал в его голосе и видел по лицу, что он чувствует. И знаешь, он выглядел так, будто и правда раскаивается. Взросление не всегда означает переосмысление. Для того, чтобы изменить своё видение на мир, отношение к определённым поступкам, чтобы вырасти ментально и духовно не достаточно просто просуществовать пару десятков лет. Возраст не играет в духовном росте человека, по сути, никакой роли. Зато играет опыт. Хёнджин практически уверен, что опыта в жизни Минхо было предостаточно. Его семья небогата, так что после школы, когда документы в университет уже были поданы, можно было полагаться только на себя. Самостоятельно оплачивать учёбу, наживать новых друзей и — так уж вышло — врагов, в некотором смысле этого слова. Просмотренные фильмы, новые люди, чужие истории, прочитанная университетская литература и много чего ещё — всё это сказалось на его мировоззрении в своё время. И хотя Хёнджин об этом совершенно не знает, его эмпатия и умение читать эмоции других людей, его не подводят. Минхо в тот момент действительно раскаивался. — Иногда мне кажется, что прошлое тянет меня ко дну, — признаётся Хван, когда они оказываются возле его дома. — А если тянет, то нужно его отпустить, — он открывает дверь и пропускает Феликса внутрь, а затем заходит сам. — Прошло много времени и жалеть уже нет смысла. Нужно научиться двигаться дальше, — Ликс наступает себе на пятки, снимая обувь, и подходит ближе. Он кладёт руки Хёнджину на плечи и согласно мычит на его слова. — Раньше я боялся этого. А теперь, кажется, не боюсь. — Да? — Да. Потому что у меня есть ты. И потому что ты рядом. Феликс улыбается, пока сердце его в очередной раз делает кульбит. И тянется, чтобы оставить на губах Хёнджина полный тепла поцелуй.

////

В этот раз они решают обойтись без лишних прелюдий в виде «я посплю на диване», потому что знают, что такая схема уже вряд ли сработает. Да, они всё ещё не обсуждали в какое русло повернули их и без того неоднозначные отношения, но это будто было и не нужно. И Хёнджин, и Феликс знают, что чувствуют друг к другу, даже если не могут выразить этого словами. Они ничего друг от друга не ждут и ни к чему не обязывают. Им нравится просто жить настоящим, наслаждаться обществом друг друга, пока возле кровати горит единственный светильник, а из открытого окна слышатся звуки ночи. Хёнджин сидит в домашней одежде, прислонившись спиной к стене и подтянув к себе колени, в то время как Феликс выходит из ванной комнаты. Ему пришлось любезно одолжить у парня одежду, в которой спать будет значительно удобнее, чем в той, в которой он ходил на улице. Хотя футболка на нём тоже была домашняя, Феликс упустил это из виду. Его странно сильно привлекала мысль, чтобы сегодняшней ночью быть облачённым в одежду Хвана. Будто он пытается слиться с ним, впитать в себя как можно больше Хёнджина. Запомнить его слова, пропахнуть его запахом, оставить следы от поцелуев на своём теле, отметить маркером каждое прикосновение. Ему пугающе мало Хёнджина. — Что читаешь в этот раз? — спрашивает он, когда оказывается в комнате, и тем самым заставляет Хёнджина вздёрнуть голову. Он засматривается, отмечая, что на Феликсе его одежда хоть и висит совсем немного, но выглядит мило, делает ещё более хрупким. Тот садится на край кровати и пытается найти название книги, которое, очевидно, стёрлось со временем. — Перечитываю отрывки из «Джейн Эйр», которые выделял год назад. Надо будет перечитать полностью, — Ликс замечает между страницами множество разноцветных закладок. Горячий свет светильника на тумбочке красиво ложится на Хёнджинов профиль, вытачивая его в темноте ещё сильнее. Гладкая кожа с парой шрамиков и родинок, к которым ужасно сильно хочется прикоснуться. Полные губы, которые, кажется, скоро начнут сниться Феликсу. Глаза, мелко бегающие по строчкам, ровные брови. Незаплетённые волосы обрамляют худое лицо. Феликс мечтает запустить в них руку и оттянуть, жадно целуя Хёнджиновы губы. Он не знает, действует ли так на него страх вновь потерять парня или это ночные демоны внутри него просыпаются, толкая на необдуманные поступки. — М-м, а у современных авторов ты что-нибудь читаешь вообще? — спрашивает он, чтобы хоть как-то поддержать диалог. Хван пожимает плечами. — Да, есть парочка тех, кто мне нравится. — И кто же, к примеру? — Феликс двигается ближе и подобно коту ластится сначала к плечу Хёнджина, положив на него голову, а затем пролезает под книгу, обвивая талию руками, пока тот перечисляет своих любимых современных писателей. Хван смеётся, откладывая книгу в сторону, когда Ликс трётся щекой о его грудь и прикрывает глаза. Сам он сползает немного вниз, чтобы лежать было удобнее и нежно гладит Феликса по волосам. Последний слышит, как бьётся чужое сердце в грудной клетке, и просовывает одну руку под спину. — Давай будем лежать так сто лет. — Тогда мы состаримся и умрём вместе. — Звучит потрясающе, — смеётся Ли, отрывая щёку от Хёнджиновой груди, и переводит взгляд на чужие губы. Меж его собственных юркает язык. — Я абсолютно не против провести с тобой всю оставшуюся жизнь, — говорит совершенно искренне. В этот момент между ними словно молния проскакивает. У Феликса по телу расползается электрический заряд, проникающий в каждую вену. Он приподнимается на руках, чтобы выровнять своё лицо с лицом Хёнджина. Тот скользит языком по своим полным губам, которые в свете лампы наливаются красным, делает их влажными. Феликс набирает в лёгкие побольше воздуха, понимая, что не может сдержаться, и с жаром припадает к чужим губам. Хёнджин отвечает с охотой, едва не ударяясь зубами, тычется носом в щёку парня. Все их поцелуи до этого были невинными, нежными, словно весенний ветер, касающийся щёк. Сейчас словно кто-то розжиг выливает на потухающую спичку, чтобы она вспыхнула с новой силой. Ли, проходясь по загривку, как и хотел, запускает руку в Хёнджиновы волосы. Тот, удерживая его за бока, чуть приподнимает и позволяет Феликсу влезть меж его ног, прислониться сильнее, ощутить своей грудью чужую. Хван почти незаметно проникает руками под футболку Ликса, пока тот впервые запускает язык в его приоткрытый рот. Они чувствуют нарастающий жар, словно мир вокруг сжимается, оставляя только их двоих в личном, персональном вакууме. Их языки сталкиваются и ощущение это такое непривычное. Феликс целовался до этого с девушками, мягко, грязно, целомудренно и страстно, но это было совсем не так, как сейчас. Ни одна девушка этого мира не сравнится с Хёнджином. Они отрываются друг от друга только для того, чтобы взглянуть в глаза и убедиться, что всё это реальность, а не какой-то сон, и дышат загнанно. Радужки у обоих потяжелели, зрачки расширились и налились желанием. Пылающим, ненасытным. Это пугает и в то же время только сильнее подталкивает к пропасти. Хёнджин немного щекотно ведёт пальцами по спине парня, разгоняя мурашки по всему телу. Облизывает покрасневшие губы. В его голове, как и в Феликсовой, чёртики пляшут, нашёптывая на ухо «поцелуй, поцелуй ещё». У Хёнджина нет сил им сопротивляться. Он касается губами сначала уголка его губ, затем щеки, спускается ниже к линии челюсти. Феликс закрывает глаза от наслаждения и стискивает в руках его футболку. Боже, почему это так хорошо? Щёки их обоих пылают. Хёнджин целует шею, оставляя влажный след, и слышит, как Феликс приоткрывает рот при рваном вдохе. Ему нравится. А когда оттягивает ворот футболки, чтобы дойти до ключиц, Ликс отстраняется. Поначалу это пугает. Он сделал что-то не так? Не нужно было заходить так далеко? Но когда видит, как Феликс хватается руками за ворот со спины и стягивает с себя верх, оголяя торс, едва не давится воздухом. Хёнджин смотрит, словно просит разрешения, чтобы прикоснуться, и получает его в виде протяжного поцелуя. Он касается пальцами подтянутого светлого живота, ведёт выше к груди, поглаживая, и мечтает поцеловать каждый сантиметр этого хрустального тела. Феликс выглядит как самое настоящее произведение искусства. Сам Хёнджин двигается, чтобы лечь на подушки, и тянет Ли за собой, не разрывая поцелуя. Тот, чуть прогнувшись в спине, прижимается сильнее, старается сократить расстояние по максимуму и, когда удаётся потереться пахом о пах, тихо стонет в поцелуй. То, что происходит между ними не выглядит пошлым или неправильным. Они чувствуют друг друга так близко, вдыхают запах кожи, потираются телами, доставляя друг другу удовольствие. Они чувствуют любовь и страсть, которые точно в сговоре смело подталкивают их ближе к пропасти. И оба парня, готовые нырнуть в омут с головой, задерживают дыхание. А затем, крепко взявшись за руки, делают первый шаг. И земля уходит из-под ног.