Ромашки цветут в октябре

Почерком резким я рисую между точек отрезки От пяток до макушки - так соединяются в созвездия веснушки Все в белом инее топя, топя Соединяются в созвездие по имени тебя, тебя, тебя…

Карандаш мягко скользит по бумаге, оставляя тонкие линии. Пальцы перехватывают его поудобнее, пока глаза стреляют выше, пробегаются по спадающим на лоб блондинистым прядям волос. Бархатная веснушчатая щека сминается, уложенная на вытянутую руку, которая скрывается под подушкой. Из-под одеяла выглядывает оголённое плечо и лопатки, местами усыпанные родинками. Хёнджин сидит на полу, прямо напротив кровати, сложив ноги в позе лотоса. По худому голому торсу ползут тоненькие лучики света, проникающие сквозь плотно задёрнутые шторы. Феликс ещё спит и будить его пока что не хочется. Хёнджину нравится наслаждаться этой умилительно тёплой картиной парня, посапывающего в его постели. Он накладывает лёгкие штрихи в тёмных местах, точечками прорисовывает веснушки. С Феликсом тепло. Он ночью жмётся ближе, как слепой котёнок, в грудь носом утыкается и волосами щекочет подбородок. С Феликсом утро становится лучше. Солнечнее как будто, несмотря на то, что светило прячется где-то за облаками. От Феликса не хочется бежать, оставлять его одного в постели и приниматься за свои дела. Хёнджину хочется дождаться, пока он проснётся, взглянуть в сонные глаза, украсть первый поцелуй на дню, так и не встав с кровати. Хёнджину хочется подарить Феликсу всю свою любовь, которой он только обладает. Он закрывает скетчбук, вкладывая меж страниц карандаш, как раз тогда, когда чужие ресницы чуть подрагивают, а затем глаза превращаются в небольшие щёлки. Феликс приподнимает голову, осматриваясь. На щеке красный отпечаток, глазёнки заспанные, и Хёнджин открыто усмехается, когда видит перед собой этакого новорождённого котёнка. Феликс тянет носом утренний воздух и, просовывая руки под прохладную подушку, наконец замечает Хёнджина. Его губы невольно и глупо растягиваются в улыбке. — Сколько времени? — кряхтит он, потирая глаза и перекатываясь на спину. Хван откладывает блокнот в сторону. — Уже обед, — Феликс выдыхает и смотрит поначалу в потолок, а после на Хёнджина. Они точно читают мысли друг друга, смотря глаза в глаза, пока в горле играет непрошенная смешинка. Хван подползает к краю кровати и тянет ладонь к Феликсовой шевелюре. Поглаживает так, словно касается самого настоящего Счастья и шепчет слишком влюблённо: — Доброе утро, — а затем оставляет на губах парня лёгкий поцелуй. Феликс мычит, стараясь смахнуть с себя остатки сна. — Я сбил твой режим, да? — Ликс касается пальцами его шеи и спрашивает почти в самые губы. — Ну и хрен с ним, — Хёнджину, который слишком отчётливо помнит вчерашний вечер, хочется спросить, нормально ли Феликс себя чувствует. Понравилось ли ему? Не было ли неловко? Но по тому, как нетерпеливо парень тянется к его губам, всё становится понятно само собой. Они чмокают друг друга, точно стеснительные пятилетки, и хихикают себе под нос. — Как насчёт завтрака? — Ты хотел сказать обеда? — Ладно, позднего завтрака. Я ужасно голодный. Феликс сводит брови: — Ты не ел? — Нет. Хотел сделать это вместе, — парень пожимает плечами. Ли накручивает прядь тёмных волос на палец. Однажды эта романтика погубит их обоих. — Хорошо, — говорит он, садясь на постели. Одеяло комкается в ногах, являя миру худой оголённый торс. Хёнджин в очередной раз думает, что лучше Феликса модели для рисования в жизни своей ещё не встречал. Сухощавое, в меру подтянутое тело с плавными изгибами. Плечи, усыпанные веснушками, местами выпирающие косточки, которые идеально смотрелись бы с наложением лёгких теней. Если создавать по этому телу скульптуру, Хван уверен, она переплюнет по своему великолепию даже самого Давида (да простит его Микеланджело). Может, это лишь чувства застилают Хёнджину глаза, и он преувеличивает ту красоту, что видит в Феликсе, мы никогда не узнаем. Но единственное, на что он продолжает тихонечко надеяться и таить это желание где-то в глубине своей души, так это то, что Феликс однажды разрешит нарисовать его обнажённым. Не потому что Хёнджин извращенец, вовсе нет, просто… Слишком уж прекрасно Ли выглядит. И слишком себя недооценивает. А Хёнджину хочется запечатлеть в своём блокноте каждый сантиметр этой эдемовой привлекательности, а затем унести этот блокнот с собой в гроб, чтобы никто и никогда не увидел того, что позволили узреть ему. — Я тоже проголодался, но сначала… — Душ? — Да, душ, — кивает Ликс и, быстро мазнув губами по Хёнджиновой щеке, удаляется в ванную комнату, попутно сдёрнув с двери полотенце. Хван следит за спиной, скрывающейся за дверью и прикладывает ладонь к щеке, в надежде остудить жар, которым та пышет. Пока Хёнджин удаляется на кухню, Феликс стаскивает с себя остатки одежды и, настроив воду, встаёт под прохладные струи. Странно, но у Хвана он чувствует себя почти как дома. Он, конечно, не приверженец всех этих выражений вроде «В тесноте да не в обиде» или «С милым и рай в шалаше», но маленький домик практически на отшибе ему явно приходится по душе. Парень волосы не мочит, зато с наслаждением подставляет под воду лицо, чтобы не оставить от сна и следа. Феликсу думается, что за последние сутки они с Хёнджином открылись друг перед другом настолько, насколько не открывались за недели. Поразительно, как быстро на самом деле могут развиваться человеческие отношения, меняться мнение и желания, относительно тех, кто нас окружает. Не всегда нужны годы, чтобы понять, что ты влюблён в человека. Иногда для этого хватает лишь пары брошенных фраз, ярких улыбок и искренних поцелуев, чтобы понять, что человек, сидящий перед тобой, по-настоящему твой человек. Мозг, некоторое время существующий отдельно от своего хозяина, вспоминает моменты вчерашнего дня. Да и вообще моменты последней недели, которая как-то незаметно вышла похожей на сплошные эмоциональные горки. Не этого Феликс ждал, когда приезжал сюда с мыслью отдохнуть, подышать родным воздухом и разобраться в себе. Он даже не уверен, что сделал первый и третий пункты, потому что жизнь слишком быстро приняла совершенно другие обороты, заняв парня посторонними проблемами. Феликс не заметил, как перестал заниматься бесконечным самопоеданием и стремлением дать определение своему собственному «я», которое так необходимо обществу. Он перестал обращать внимание на перешагивание всех условных черт, которые пытался нащупать до этого. Ведь есть ли смысл переживать, если ты уже эту черту переступил? Теперь его голову заполняет только Хёнджин, парни, общение с которыми постепенно начинает налаживаться, и ежедневный вопрос, чем бы сегодня заняться. Последнее, благо, решается легче лёгкого. А ещё он всё ещё думает о Минхо. О том Минхо, который пускал про Хёнджина слухи двенадцать лет назад, и о том, что сидел вчера с ним за одним столом и до этого придумывал план по срочному примирению. «Знаешь, он выглядел так, будто и правда раскаивается» Феликс в словах Хёнджина ни капли не сомневается. Он не из тех, кто станет додумывать или оправдывать человека, просто потому что так нужно. Хёнджин не будет врать другим в лицо и более того — не будет врать самому себе. И Ликс, признаться честно, очень хотел бы не знать всего этого. Он знает, что это неправильно — не поведай ему парни о своём прошлом, всё могло выйти куда хуже — но он, по правде говоря, ужасно скучает по тому Минхо, которого знал до. По Минхо, который не был монстром в детстве, а просто «творил херню», который остёр на язык, но не задевает никого, залезая под кожу. Вот только… Минхо остался тем же. Изменилось лишь мнение Феликса о нём. И, кажется, чтобы вернуть его на круги своя понадобится чуть больше времени, чем ожидалось. Он думает о том, получится ли у Хёнджина сгладить все неровности в общении с Минхо, как он и предполагает. И о том, чем это может обернуться. А ещё ощущает, как где-то внутри зарождается противное чувство чего-то неминуемого. Такое, когда понимаешь, что что-то должно произойти, но что конкретно, не знаешь. Оно ужасно раздражает. Феликс решает списать всё это на несошедшее волнение и проигнорировать его, точно сбившийся навигатор. У многих ведь подобное бывает, разве нет? Вода перестаёт течь, ноги ступают на холодную плитку, полотенце скользит по коже. Феликс выходит из ванной и тянет за собой аромат чистой кожи и жидкого мыла. Когда он входит в подобие кухни, где рядом со шкварчащей сковородой парень читает тоненькую книжку, больше напоминающую брошюру, то чувствует стойкий запах жареного хлеба. Хёнджин отрывается и переворачивает завтрак на сковороде. Какой хозяйственный, думается ему. — Пахнет вкусно, — говорит Ликс, подходя ближе. — Повар из меня так себе, поэтому сегодня на «завтрак» гренки, — звучит так, будто он извиняется. Феликс этому «так себе» не верит. Он до сих пор помнит тот день, когда Хёнджин, дабы посильнее его посмущать, делился едой в подсобке книжного магазина. На вкус она совершенно не была «так себе». — Отлично, всё как я люблю, — парень улыбается и обращает взгляд к пустующему мольберту. — Сегодня без картин? Я привык, что там вечно что-нибудь да стоит, — Хван откладывает книгу и суёт руки в карманы домашних шорт. Только сейчас Феликс замечает, что на нём вместо привычного лонгслива белая футболка с коротким рукавом. Он совсем не обратил внимания на то, что с утра на Хёнджине было не больше одежды, чем на нём самом, а теперь, когда он может видеть открытые предплечья с выступающими венками и шрамами от порезов, то немного подвисает. Можно ли считать это за новый уровень доверия? — Я закончил все начатые работы, а теперь... подумываю над кое-чем другим, — отвечает он несколько загадочно, а после снимает последние гренки со сковороды и несёт их к столику в гостиной, так как столовая здесь не предусмотрена. — Над кое-чем другим — это над чем? — не унимается Ликс, хватая с тарелки кусок и тут же отгрызая корочку. Они усаживаются друг напротив друга, и Хван мнётся, пока крутит в руках гренку, пачкая маслом пальцы. А после поднимает на Ликса глаза и спрашивает: — У тебя нет никаких планов на сегодня? Феликс прищуривается с ухмылочкой и качает головой. «Хорошо» — бурчит себе под нос Хван, отправляя в рот едва ли не половину куска разом. Ликс старается сдержать смех. Когда-нибудь Хёнджин поймёт, что для него он готов отменить абсолютно все планы.

////

На плече холщовая сумка с фруктами и пледом, на голове непонятно где отрытая соломенная шляпа, чтобы не словить солнечного удара. Хёнджин идёт впереди, неся в одной руке этюдник, а в другой холст пятьдесят на шестьдесят сантиметров. Феликс понятия не имеет, куда именно они идут, но молча тащится следом. Они останавливаются в тени редких деревьев, не так далеко от Хёнджинова дома. Людей здесь нет, и солнце не так печёт. Феликс расстилает отрытый в шкафу старый плед, приминая траву и распугивая насекомых, и садится сверху. Они устраивают нечто похожее на небольшой пикник, когда Ли открывает контейнер с фруктами и подцепляет пальцами ягоду черешни. Хван изредка поглядывает на него, расставляя этюдник напротив. — Что будешь писать? — интересуется Феликс, опираясь на руки и смотря вдаль. Хёнджин закладывает за ухо остро наточенный карандаш и произносит: — Тебя. Парень тут же поворачивается к нему, чуть приоткрыв рот, и спрашивает: — Как? Сейчас? — Хван в ответ усмехается. — Ну да. — А почему не сказал, — тот тут же начинает суетиться. Поправляет волосы, смотрит на футболку, убирая с неё мелкие кошачьи волоски, будто готовится фото на паспорт делать. Разумеется, Феликс помнит, как согласился быть «музом» для Хёнджина, но он не подозревал, что ему придётся позировать, как настоящей модели. При чём так скоро и без предупреждения. — Чёрт, я нормально выгляжу? Надо было сказать, я бы хоть голову помыл. И футболка какая-то мятая, боже… Хёнджин, выкладывая на траву краски и палитру, смеётся. — Ты прекрасно выглядишь. Это мне стоит волноваться. Я никогда не писал полноценные портреты маслом, так что… если выйдет некрасиво, прости меня, хорошо? Кажется, для нас обоих это первый раз, — последние слова он выдаёт чуть смущённо, а затем ставит холст с подрамником на этюдник, тем самым закрываясь от Феликса. — Приятно это слышать, — заключает вдруг Ли. — У меня с тобой много чего происходит в первый раз. После этих слов парень краснеет, отводя взгляд. Хёнджин, хоть вслух этого никто не озвучивает, прекрасно понимает, о чём говорит Феликс. — Да… У меня с тобой тоже. Оба шумно выдыхают в унисон. Феликс подцепляет новую ягоду. — Так… что мне нужно делать? Я ничего в этом не знаю, так что тебе м-м… придётся направлять меня. Хёнджин, честно говоря, знает о позировании ничуть не больше самого Феликса. Он часто смотрел репродукции картин известных художников, но там людей часто рисовали либо в полный рост и при параде, либо по пояс и то каких-то крестьян. Феликс прямо сейчас не подходит ни под первую, ни под вторую категорию. Хван перебирает в голове образы, работы из картинной галереи, которые смог запомнить, репродукции из журналов и библиотечных книг. Наверное, думает он, Феликс замечательно бы смотрелся, будь он нарисован нежной кистью Ренуара. Такой, какой он писал своих прекрасных дам: с чуть расплывчатыми контурами, мягкими, словно пух. Или вышла бы прекрасная работа в рост, написанная в мастерской Рембрандта. Феликс в старинной одежде юного гонца на высоком табурете с выбеленной за счёт яркого света кожей, так смело контрастирующей с тёмным фоном, присущим стилю барокко того времени. Но Хёнджин, к великому сожалению, не Ренуар и не Рембрандт. Его навыки портретизма оставляют желать лучшего. Однако он обещает самому себе вложить в эту картину все свои силы и чувства, чтобы заставить Феликса почувствовать себя самым красивым человеком на земле. — Ладно, эм... Сядь ко мне чуть боком и согни одну ногу в колене, — просит он, выглядывая из-за холста. Феликс делает всё, как сказано. — Хорошо, теперь возьми в левую руку сцепленные ягоды и поставь локоть на колено. — Так? — спрашивает Ликс, смотря на него. — Да, только… приподними подбородок чуть повыше, — Феликс задирает голову. — Нет, погоди, чуть ниже. И смотри в сторону, — парень поворачивает голову не туда, куда нужно. Хёнджин вздыхает, кладя палитру, которую до этого держал в руке, на траву и на коленях подползает ближе. Он аккуратно берёт Ликса за подбородок, ставя голову в нужное положение, и указывает себе за плечо большим пальцем. Ли хлопает ресницами, неотрывно глазея на Хёнджина. — Смотри туда, хорошо? — Феликс кивает. Они оба чувствуют мельком пробежавшую искру, поэтому когда Хван отдаляется, тихо проговаривая «вот так, идеально», Ли сглатывает оставшийся на языке вкус ягод и лижет нижнюю губу. Хёнджин, не сдержавшись, оставляет на чуть приоткрытых губах пару довольных поцелуев, а затем возвращается к этюднику. Феликс, всеми силами давя улыбку, пытается вспомнить куда ему нужно смотреть. В общем и целом, позировать для Хёнджина оказывается не так уж сложно, если не учитывать того, что Феликсу нужно сидеть практически неподвижно. Интересно наблюдать за тем, как руками творца создаётся новое произведение искусства, пускай даже творец его таковым не считает. За работой Хван выглядит сосредоточенным. Улыбается привычно только тогда, когда Феликс начинает рассказывать ему что-нибудь или спрашивать, что там получается. Карандашный набросок случается быстрее, чем Ли мог себе представить. Хёнджин открывает краски, выдавливает их на и без того измазанную палитру и, смешивая оттенки на глаз, начинает накладывать мазки. Сначала большой кистью размашисто покрывает фон, затем намечает тени бурым с примесью фиолетового. Феликс следит, как умело он управляется кистями разного размера, подмазывает пальцами там, где нужно, марая их в масле, а затем вытирает о рубашку, несмотря на то, что тряпка валяется совсем под рукой. — Знаешь, я тут узнал кое-что недавно, — говорит Хван, перехватывая среднюю плоскую синтетику поудобнее. — Оказывается, планета покровитель моего имени — луна, — он кладёт несколько розовых пятен рядом со скулами. — А твоего — солнце. — Правда? — брови Феликса в удивлении ползут вверх. — Ага. Это достаточно символично, не находишь? — легонько усмехается Хёнджин, обращая всё внимание к картине. — Мы ведь и правда подходим им, — звучит романтично. — Наверное, — отвечает Феликс и смотрит на свою руку, в которой крутятся ягоды черешни. — Меня часто называют солнцем, потому что я якобы излучаю тепло и лучезарно улыбаюсь. Даже мама так говорила, — усмехается. — А ты луна. Холодная, недоступная, но пьяняще красивая и загадочная… — Да, вот только солнце и луна, считай, противоположности. Они никогда не смогут быть вместе, — парень поджимает губы. — Надеюсь, это не про нас. — Верно, — Феликс натужно усмехается, переглядываясь с Хёнджином. После таких слов ему совсем не весело. Не потому что он верит в астрологию или считает, что подобные мелочи способны предсказать человеческую судьбу, нет. Он всего лишь вспоминает то самое странное ощущение, посетившее его сегодня в душе. Будто вот-вот должно что-то произойти, а он всё ещё не в курсе. И это настораживает. Хёнджин намешивает сочный бордовый оттенок и намечает светлые пятна у ягод. В голову вдруг приходит один образ, который точнее всего передаёт атмосферу этой картины. Он вспоминает «Девочку с персиками» Серова, и хоть та написана в помещении, сидящей за столом, Хёнджин всё равно невольно улыбается, мысленно проводя эту параллель. Обычно он не даёт названия своим работам, ибо они в них не нуждаются. Нет смысла называть их однотипными «Пейзаж у озера» или «Июльский закат», но эту, почему-то, назвать очень хочется. Можно было бы подобрать что-нибудь похожее, вроде «Девочки с персиками». «Мальчик с черешней»? Звучит ну уж слишком пресно. «Портрет городского» — пафосно и глупо. Хёнджин прыскает, выводя тонкой кистью тени на ушной раковине, а затем переходит на волосы. «Портрет любимого» — пошло и несуразно. Чёрт бы побрал эти названия! Но что если… Хван отрывается от работы, словно на него снизошло озарение, и в этот же момент, экран Феликсова телефона начинает светиться. Парень подрывается, когда видит подпись «Мама» и тут же отвечает на звонок. Хёнджин откладывает кисть в сторону и смотрит на то, что получается. Разумеется, за каких-то пару часов хороший портрет (по его мнению) маслом не напишешь. Нужно ещё время. Хорошо, что у них с Феликсом его предостаточно. — Да, мам? Я с Хёнджином, что-то случилось? — спрашивает Ликс. Выражение лица его меняется из безмятежного на задумчивое за какие-то несколько секунд. Парень переглядывается с замершим Хваном. — М-м, нет, ну минут тридцать, может, а что? — тот слышит только неразборчивые слова из динамика. — Да, хорошо. Ага, скоро буду, — после этого парень кладёт трубку и обращается к самому Хёнджину. — Мама сказала, что нужно прийти домой. Не знаю, что случилось, но это, похоже, важно, — Феликс понял это по её несколько взволнованному голосу. — Прости. — Оу, всё хорошо, не извиняйся, — уверяет его Хёнджин. — Мы можем закончить потом, это ведь не принципиально, — Феликс всё равно поджимает губы. — Ты иди, а я ещё побуду здесь. Надеюсь, всё хорошо, — он подползает к Ликсу ближе и кладёт руки ему на плечи, стараясь успокоить. Тот кивает. — Ладно, увидимся позже, — говорит Ликс, оставляя на губах Хёнджина последний быстрый поцелуй, и поднимается на ноги. Он оставляет Хёнджина один на один со своим искусством, удаляясь в направлении дома. А стойкое чувство чего-то необратимого лишь сильнее разрастается в его груди.

////

Всю дорогу Феликс неустанно думает о чём-то своём. Переживания ураганом крутятся у него внутри, нарастая с каждым последующим шагом, и кажется, что тошнота вот-вот подкатит к горлу. И видимо это неспроста. Уже подходя к дому, парень замечает на подъездной дорожке слишком уж знакомый громоздкий белый ситроен и пробегает глазами по номерам. Не может этого быть… Не теряя больше ни минуты, Ли вбегает по ступенькам и входит в прихожую. Он, не разуваясь, медленным шагом, точно настороженная пантера, проходит до кухонной арки и заглядывает внутрь. Мама сидит за столом. Руки её сложены в замок и подпирают подбородок, а мускулы лица напряжены как никогда прежде. Феликс замечает по другую сторону от стола высокий широкоплечий силуэт мужчины, повёрнутого к нему спиной. Ликсу не нужно видеть его лица, чтобы понять, кто перед ним стоит. Мужчина смотрит в окно, сложив руки на груди, а когда слышит сзади приглушённые шаги, оборачивается. — Папа? Что ты здесь делаешь? — спрашивает парень, как только их взгляды пересекаются. Мама молча наблюдает за всем происходящим. — А, вот и ты. Как это что? За тобой приехал, очевидно, — говорит мужчина. Он улыбается и подходит ближе к сыну, чтобы потрепать того по плечу, в то время как у самого Феликса с гулким эхом в груди что-то падает. — Зачем? Я ведь говорил тебе, что пока не собираюсь домой. Мужчина смотрит без особого понимания. Феликс хмурится, смотря на руку отца, а затем на его выражение лица. Он, как настоящий стратег и упертый бизнесмен, терпеть не может, когда что-либо в его жизни идёт не по плану. За всё то время, пока Феликс жил с ним, он понял одно — противостоять отцу самое тяжёлое испытание в этой жизни. Слишком уж легко потерять контроль, сорваться на крик. И слишком уж сложно доказывать свою правоту под испепеляющим взглядом из подо лба. — А я говорил тебе, что надолго это затягиваться не может. Сентябрь не за горами, скоро начнётся последний курс. Плюс, я уверен, что твои друзья соскучились по тебе, так что сейчас самое время ехать домой. Отец, разумеется, не в курсе, что никаких друзей у Феликса в Сеуле нет и в помине. Одногруппники не в счёт, их ничего кроме учёбы не связывает. А университет… Ликс уже не уверен в том, что вообще хочет возвращаться туда. Менеджмент, если так разобраться, никогда ведь не был его страстью. Он думал, что пойдёт по стопам отца, потому что так будет правильно, и потому что тот именно этого и хотел. Он с самого начала ждал, что сын понесёт бизнес, который он так долго строил, на своих плечах когда-нибудь в будущем. И Феликс, в общем-то, соглашался с этим. Не потому что страстно желал управлять какой-то конторой, а потому что других желаний у него в принципе не было. Он делал всё, что ему говорили, думал так, как думают окружающие его люди, не имея даже малейшего представления о том, что хочет именно он. Ведь так было проще… — Я… не могу сейчас уехать, — говорит вдруг Ликс и качает головой. Мужчина сводит брови. Мама поджимает губы. — Что значит «не могу»? Вряд ли он ожидал, что, уехав сюда на пару месяцев, появятся люди, которые перевернут мировоззрение его сына с ног на голову и запустят в его мозге такие механизмы, о которых раньше никто и не подозревал. «Нет такого слова «не могу», есть слово «не хочу»» — вот какое выражение было любимым у отца на протяжении всего Феликсова взросления. Однако может он и прав. Прямо сейчас Феликс никуда ехать не хочет. — Слушай, у меня остались… незаконченные дела, плюс я познакомился здесь с новыми людьми и… скучал по маме, поэтому… Возможно я вернусь, но сейчас я определённо не готов к этому, — выдаёт он на одном дыхании. Отец быстро моргает, переваривая информацию. — Это шутка какая-то, да? — усмехается он. Феликс качает головой. — Я знаю, что ты не поймёшь, но мне нравится здесь и… — Нравится? Что за чушь ты несешь, Феликс?! — не унимается мужчина, перебивая. Феликсу ужасно хочется пить: во рту пересохло. — Никакая это не чушь. Я говорю то, что чувствую. Ты увёз меня, когда я был ещё ребёнком, даже не спросив… — Это было наше с твоей матерью решение! Не нужно обвинять во всём меня. — Это не отменяет того, что меня никто не спросил, — произносит он так резко, будто ставит точку. — А сейчас я имею полное право и возможность решать сам за себя. — Сейчас ты ведёшь себя, как глупый мальчишка и совершенно не думаешь о последствиях, — повышает голос отец, когда Феликс разворачивается и шагает прочь из кухни. Слышно, как мужчина идёт за ним. Мама поднимается из-за стола, чтобы не терять из виду происходящего, и прислоняется к косяку арки. Может быть он прав. Платформа, на которой в данный момент стоит Феликс ещё слишком шаткая, чтобы полностью быть уверенным в своих решениях. Одно неверное слово, фраза, движение, и он упадёт в неизвестность. А кто его оттуда будет вытаскивать — это уже другой вопрос. — Ты думаешь, что уехал в глушь на пару месяцев, и сразу познал жизнь? — спрашивает мужчина, когда Ликс останавливается и, приняв защитную позу, поворачивается к нему. На лице отца недовольство от непослушания и явный отказ принимать чужие слова за правду. Неудивительно, он никогда никому не уступает. Такая вот упёртая порода. Феликс, видно, вышел бракованным. — Что ты собираешься тут делать, если уж так сильно хочешь остаться? Сидеть у матери на шее? — этот вопрос бьёт куда сильнее, чем могло показаться. Феликс не задумывался об этом… Он ведь до сих пор не знает, чем хотел бы заниматься, не знает, какое место в жизни уготовлено лично для него, и куда податься, чтобы не быть лишним. Чан работает с родителями, Хёнджин в магазинчике, и этого хватает на пропитание. У Феликса лишь незаконченное высшее по программе менеджмента, который никому здесь не сдался, и ноль других способностей, в которых можно было бы реализоваться… — Я вбухал в твоё образование столько денег не для того, чтобы на последнем курсе ты всё бросил и решил переехать в какую-то глухомань! — парню никогда не нравилась идея зависеть от чужих денег, но как-то так получилось, что этим он и занимался всю свою жизнь. Только сейчас, когда Феликс, не мигая, смотрит в деревянный пол, к нему наконец в полной мере приходит это осознание. Он пробовал себя в подработках, но получал за них столько, что эти деньги составляли лишь треть его ежемесячных трат, поэтому смысла в этом особого не было. Он всегда и во всём зависел от денег своего отца и теперь, получается, подводит и разочаровывает его, не оправдывая ожиданий. — Феликс, очнись, люди приезжают в этот городишко, чтобы отдохнуть пару недель, а не чтобы здесь жить! Здесь ведь буквально никаких перспектив для тебя, никакого развития. Так чего ты хочешь? Зарыть все свои старания в землю? Ликс ничего не отвечает. Да и что тут ответишь? Пытаясь поступить правильно, он каждый раз только сильнее путается. Так не проще ли поступить так, как тебе говорят? По крайней мере в таком случае часть ответственности будет лежать на чужих плечах. К тому же… не этим ли Феликс занимался всю свою жизнь? Отстаивать собственную правду всегда легче, чем принять истину из чужих уст. Всегда ли? Уж точно не тогда, когда твоя собственная правда это последнее, в чём ты уверен. — Так я и думал, — говорит отец. Феликс поднимает глаза и встречается ими с матерью. Та глядит с жалостью и острым желанием помочь, вот только не знает как именно. — Если хотел разочаровать меня, можно было выбрать способ поинтереснее, — кидает он и проходит мимо. Феликс, которого накрывает чувством ответственности и сожаления, пытается собраться с мыслями. За эти пару десятков секунд в его голове проносится так много мыслей. Ощущение, что старый диафильм прокручивают со скоростью 4х, так что ни одного кадра нормально не разберёшь. Он стал разочарованием, он плохой сын, ему нужно уехать и сделать то, что он должен был сделать с самого начала, такова судьба — на одной чаше весов. Он не должен оставлять маму снова, он не может бросить Хёнджина прямо сейчас, ему не хочется оставлять друзей, которых он так не кстати успел завести — на другой. Феликс чувствует, будто разрывается. Он устал, он не хочет быть разочарованием, не хочет выбирать одну из двух жизней, но не знает, можно ли найти хоть какой-то компромисс. Но прежде, чем парень принимает решение, отец, стоя у порога, выплёвывает резко и в приказном тоне: — У тебя есть двадцать минут, чтобы собрать вещи. Я жду в машине. Феликс чувствует, как одна из чаш его внутренних весов моментально пустеет. У него ведь изначально не было права выбора, не так ли? Всё это иллюзия, которую он позволил создать самому себе. Ему не из чего выбирать, потому что за него всё давно решили, а эта поездка стала лишь мимолётной возможностью выбраться на волю перед тем, как продолжить путь, по которому его направляют. Ведь отец прав… Он не приспособлен к жизни здесь. Он всегда будет «городским» для нынешних жителей. Ему нечем будет зарабатывать себе на жизнь, а постоянно жить с мамой он не сможет, у неё не хватит сил прокормить двоих. Он ведь даже не знает кто он и чего от самого себя хочет, что уж говорить о правильности его решений. Феликс здесь лишний. Просто эпизод в жизнях здешних людей. И это должно быть крайне очевидно. Феликс не собирался здесь задерживаться, он знал, что рано или поздно придётся уехать. Но почему сейчас, когда он думает об этом вновь, ему становится так больно? — Мам… — произносит он сипло, когда мужчина скрывается за входной дверью. Та тут же подходит ближе и обнимает сына за плечи. Феликс ползёт руками по её лопаткам и, прижимаясь в ответ, точно делает это в последний раз, шепчет куда-то в шею: — Прости меня. — Ты не должен извиняться за это, я всё понимаю. — Я буду скучать по тебе, — говорит он, едва ли не шмыгая носом. Боже, и когда он успел стать таким сентиментальным. — Я тоже буду. Но помни, что я люблю тебя и всегда буду ждать, если ты захочешь вернуться, — он буквально ощущает всем своим нутром, как меняется тон её голоса. Будто вот-вот сорвётся. «Если захочешь вернуться»… Феликс уже хочет вернуться на пару часов назад, хотя ещё даже не сел в отцовскую машину. — Может, папа прав, и тебе лучше будет с ним в городе… На её последние слова Феликс ничего не отвечает. Он уже не знает, что правильно, а что нет. Ему, если честно, хочется просто сорваться с места и побежать к Хёнджину. Попросить, чтобы он обнял и остановил его прямо сейчас. Чтобы сказал, что они справятся со всем вместе, сказал, что любит и ни за что никуда не отпустит. Но он знает, что не может этого сделать… Он не хочет причинять Хёнджину боль сейчас, когда он так счастлив. Феликс просто не вынесет смотреть ему в глаза. Кажется, за эти несчастные двадцать минут парень переживает все возможные стадии принятия. Отрицание, когда мама выпускает его из объятий и нежно поправляет светлую чёлку. Когда смотрит на него и шепчет, что любит. Уверяет, что всё обязательно будет хорошо. А у Феликса грудную клетку сдавливает и хочется замотать головой, подобно маленькому ребёнку, топнуть ногой и громко сказать: «нет, не будет!» Гнев, когда поднимается на второй этаж, входит в комнату, к которой уже успел привыкнуть и начать вновь называть её своей. Он достаёт из шкафа сумку и начинает яростно скидывать туда вещи, не беспокоясь о том, как те будут выглядеть позже. Комкает, впихивает, оглядывает комнату, тяжело дыша. Невольно цепляется взглядом за красную ткань воздушного змея, выглядывающего из-под старых вещей. На столе, рядом с парой старых карандашей и недопитой кружкой чая лежит небольшой сборник рассказов. Феликс подходит ближе и проводит рукой по посеревшей обложке и чёрными витиеватыми буквами. «Р. Брэдбери. Вино из одуванчиков» читает он, а затем стискивает зубы. Знаешь, я… не люблю грустные концы и долгие прощания. Почему? Слишком слезливо. Жизнь человека не спасёшь слезами, только если ты не птица Феникс. А если уж уезжать, то молча, без лишних фраз. Прощальные объятия и поцелуи только отягощают сердце. И ранят душу… Торг, когда он садится в машину отца на переднее пассажирское и думает, не заехать ли по дороге к Хёнджину. Может, удастся уговорить его поехать вместе и тогда сердце не будет болеть так сильно, как сейчас? Может, тогда, если он увидит его в осознанный последний раз и пообещает обязательно вернуться, груз вины хоть немного спадёт с его души? Может закатить отцу скандал, пока они будут ехать, постараться всё разъяснить, прямо сейчас позвонить в университет и подать заявление на отчисление? Феликс успевает перебрать столько идей, что голова грозится пойти кругом. Подавленность, когда белый ситроен трогается с места, а Феликс прижимается лбом к прохладному стеклу, понимая, что все его попытки, по сути, бесплодны. У него нет другого выхода кроме как принять ситуацию и постараться плыть по течению, если он вдруг не хочет захлебнуться и пойти ко дну. Принятие. Жгучее и горькое, когда они выезжают на главную дорогу, с которой у Феликса связано слишком много. Автомобиль несётся куда быстрее велосипеда или поезда. Ли наблюдает за полями, которые постепенно начинают увядать, готовясь к предстоящим холодам. Хоть пока этого не особо заметно, но совсем скоро от прежней красоты не останется и следа. Он видит небольшие деревянные домики, видит велосипедистов и пасущийся скот. А ещё мощное дерево с раскидистыми ветками, одиноко стоящее посреди травы. Кажется, отец говорит ему что-то, но Феликс лишь смотрит на сменяющие друг друга пейзажи. Он чувствует, как кончается лето. Не только на улице, но и в его сердце. И думает, надеясь, что Хёнджин услышит его: Прости. Я скучаю. Мы обязательно встретимся вновь. Только дождись меня. Пожалуйста, дождись.

////

Если быть дотошными и отмерять по часам, то проходит чуть меньше суток, когда Хёнджин, которого всё это время посещало странное тянущее чувство тоски, бодро взбирается на крыльцо дома Ли. Он знает, что они с Феликсом не договаривались увидеться именно сегодня, да и чёрт знает, дома ли он, раз вчера так быстро убежал по срочному вызову, но Хван почему-то сегодня утром ощутил неимоверно сильное желание встречи. Он оставляет несколько коротких стуков по дереву и, отходя, суёт руки в карманы джинсов. Оглядывается. Сегодня облачно, погода прекрасная, прямо как Феликс любит. Через какой-то десяток секунд дверь перед ним распахивается, являя несколько понурое лицо миссис Ли. Хёнджин легонько ей улыбается, когда замечает руки, вымаранные в земле. — Здравствуйте, работаете в саду? — спрашивает он с ходу. — Хёнджин... — поначалу женщина теряется, но после смотрит на тряпку в своих руках, которой только что их вытирала. — Да, я... решила вот пересадить астры. Подумала, что давно пора. Сентябрь не за горами. — Да, наверное. А Феликс, случаем, не занят? Хотел прогуляться с ним. День сегодня какой-то странный, зато не жарко, всё, как он любит, — Хван улыбается ей самой искренней из своих улыбок. И от этого на сердце женщины только сильнее тяжелеет. Она окончательно вытирает руки и глубоко вдыхает. Переминается с ноги на ногу, пытаясь подобрать слова, и Хёнджин это тут же замечает. Улыбка пропадает с его лица, и он с небольшим волнением спрашивает: — Что-то случилось? Вы как будто очень переживаете. — Хёнджин, понимаешь... — начинает она. Хван смотрит ей в лицо неотрывно. — Вчера так получилось, что... — немного смачивает губы. — Феликс уехал, — миссис Ли старается не глядеть парню в глаза, потому что знает, что её тут же захлестнёт эмоциями, если она это сделает. И своими, и чужими. — Уехал? В каком смысле? Его Бан Чан куда-то повез? — в ответ женщина лишь поджимает губы и коротко качает головой. Хёнджин всеми силами старается не паниковать, хотя дыхание моментально задерживается. — Ну-у хорошо, а... когда он вернётся? — парень часто моргает и кусает нижнюю губу. Миссис Ли лишь молча смотрит в пол. И это становится самым понятным ответом. — Миссис Ли, он ведь... вернётся, да? — Хёнджин чувствует, как в носу начинает щипать. — Пожалуйста, скажите, что он скоро вернётся, — говорит, сглатывая вязкую слюну, которой тут же наполняется рот. Женщина наконец поднимает к нему лицо и замечает, как в глазах напротив слегка начинает поблёскивать влага. Сердце её словно иглой пронзает при виде этого маленького беспомощного ребёнка. Хёнджину уже давно не десять и не двенадцать, но ей всё равно кажется, что перед ней стоит маленький обиженный мальчик, у которого прямо сейчас точно земля из-под ног уходит. Она видит по его глазам, что терять Феликса ему не легче, чем ей самой. И эта беспомощность и неизвестность будущего только сильнее перекрывает кислород им обоим. «Он ведь вернётся?» Ей очень хочется в это верить. — Идём со мной, — говорит миссис Ли, беря Хёнджина за руку. Тот словно слышать её перестаёт и поддаётся этому лёгкому движению, подобно восковой кукле. — Проходи, — она утягивает его за собой в дом и закрывает входную дверь. А затем ставит чайник, чтобы заварить крепкий чай с бергамотом и мятой, и делит с маленьким покалеченным мальчиком одно горе на двоих.