Клуб Романтики. Ванильное небо

      — Может быть, Вы пройдёте? — спрашиваю без всякой задней мысли, оставляя дверь открытой.       «Работает» скорее хорошее воспитание, чем какая бы то ни было крамола по отношению к Александру, своему покровителю и одновременно тому, кто знает мой маленький, но такой постыдный секрет, при обнародовании которого я могла бы лишиться расположения тёти, любви отца и, возможно, быть навсегда отлучённой от королевского двора, конечно же не только из-за того, что наследница старинного галлийского рода оказалась простой воровкой, а из-за слухов о бедственном положении нашей семьи, которые тут же распространились и навсегда закрыли бы мне дорогу к выгодному замужеству. Не то чтобы я так сильно стремилась замуж, но, зная цену комфорту и богатству, хотела бы устроиться как можно лучше и удобнее для себя.       Мой задумчивый взгляд падает на лицо Александра, и я внимательно присматриваюсь к нему: серые, цепкие глаза выдают недюжинный интеллект, с сеточкой лёгких мимических морщинок, таких же что возле губ, а кожа с оливковым оттенком предполагает южное происхождение. Думаю, что если он и улыбался, то исключительно в каких-либо своих целях. Уж не знаю, что могло бы вызвать искренность на его устах? Разумеется, он хорошо образован и остёр на язык, но всё в угоду дела. Версаль живо отучает от досужей болтовни, хотя и полнится слухами, но умение их распространять, не навлекая на себя ничьего гнева, — это тоже искусство.       Ловлю его чуть затуманенный взор и начинаю отчаянно пунцоветь.       «Зря я его впустила», — успев подумать, отступаю вглубь комнаты, опуская стыдливо глаза, — «хотя он наверняка понимает, что у незамужней девушки в покоях, может -скомпрометировать, но…»       И вижу, что носки его туфель на высоких каблуках остановились в непозволительной близости от моих. Он поднимает подбородок на себя длинным узловатым указательным пальцем.       — Лучше бы Вы так отчаянно краснели, когда крали вещи у своей родной тёти, — в голосе нет и намёка на упрёк, знаю, что этим поступком произвела на него впечатление, но я всё равно возмущённо поднимаю глаза, — Вы предприимчивы, это хорошее качество при дворе, надеюсь, что дальше все Ваши поступки будут продиктованы именно им, и Вы исполните всё то, ради чего Вы здесь, а пока мне следует наказать Вас… — его голос срывается в хриплость на последних словах, а взор очерчивает чувственную линию от моей шеи к полной груди.       — Александр… — почему-то слова замирают в горле, я как будто поперхнулась ими, когда его руки неожиданно шустро дёргают за шнуровку лёгкого корсета, обнажая одно полукружие груди, чувствую, как сосок твердеет, а тяжесть, возникшая в ней, скатывается вниз, захлёстывая лёгкой пульсацией живот. Я не знаю, что со мной, но, по-моему, это то, о чём пишут в книжках про любовное томление. — То, что сейчас происходит, — часть наказания? — наконец-то удаётся пробормотать что-то связное.       — Пусть это будет… наставлением, — он хмыкает в середине предложения и обхватывая грудь рукой, другой разворачивает меня спиной к себе.       Ночная сорочка из столь тонкого материала, что не скрывает мурашек на моей бледной коже, когда его пальцы ласкают горошину соска, который распускается под настойчивыми касаниями. Он крепче прижимается ко мне торсом, а губы скользят по нежному шёлку кожи шеи, я же подставляюсь под них.       «Остановиться бы…» — увещеваю саму себя, но мысли проваливаются в дымку внезапно возникшего желания.       На миг его руки отрываются от меня, и я слышу звук падающего на пол камзола и скидываемых туфель, он становится значительно ниже, затем тянут вниз сорочку, оставляя на талии, обнажая грудь полностью, торопливо сжимая её. Его язык выписывает на шее и мочках ушей что-то невероятное, отчего голова кружится сильнее.       — Какая прилежная ученица! — восхищённо шепчет Александр, разливая своё горячее сбитое дыхание по моей и без того накалённой коже, — Вы определились со свитой, ma beauté*?       — Что? — спрашиваю, открывая глаза, выныривая из приторного дурмана, тяжело дыша. — «Как он вообще может думать хоть о чём-то… сейчас?!» — ощущаю его горячие руки на талии и груди, ласкающие её, — наверное, в свите короля?       Мужчина фыркает, чуть отстраняясь.       — Так не терпится стать одной из? — насмешливо, ткань подола его руками взмывает вверх, он успевает попутно ласкать мягкие бёдра.       — Одной из? — недоумённо.       — Ну же, Рене, включайте голову… в любой ситуации, — он хрипит, впиваясь со всей страстью в плечо, оставляя небольшой кровоподтёк, растекающийся под кожей тонкими струйками замысловатого рисунка погибших капилляров.       — Почему не свита Короля? — приникаю к нему ближе, чувствуя твёрдую плоть, упирающуюся в поясницу, и тут же подавляя неприличную мысль о размерах, и в этот раз я оцениваю не интеллект Александра.       — Луи избалован женским вниманием, — его рука проникает во внутреннюю часть бёдер, и я чувствую, что он довольно урчит, его волнует то, как я стремительно намокаю от его ласк, — забавно, что он впервые познал радость плотских утех в шестнадцать лет с довольно-таки опытной женщиной по прозвищу Кривая Като, не красавицей, но к которой был вхож любой мало-мальски значимый вельможа при дворе…       — И Вы? — не могу сдержаться я, желая взорваться от хохота, кожей ощущая его усмешку на себе, он легонько шлёпает меня по заднице, а я прыскаю смехом, сжимая бёдра настолько плотно, что не даю его ладони двигаться, ласкать меня так, как хочет он.       Бонтан красноречиво молчит, оставляя на плече ещё один «цветок» любви, отчего мгновенно расслабляюсь, таю как «неаполитанское» мороженое.       — А Филипп Орлеанский? Что Вы скажете о нём? — задаю вопрос, чувствуя, что пальцы того оглаживают мои влажные набухшие складки сильнее, другой рукой мужчина обхватывает грудь до сладостной боли, пропуская через них острые от наслаждения соски.       — Филипп предпочитает женские платья мужским, а общество женщин — обществу мужчин, — многозначительно произносит Александр, оставляя меня, но не надолго, резко разворачивая к себе, тут же стискивая в сильных объятиях, — но, надо признать, у него самые знатные дворцовые пирушки.       — О! — восклицаю я несколько эмоционально, и мой взгляд скользит по его губам. — Мария Терезия?       Мужчина недовольно цокает и наклоняется ко мне так, что сердце готово выпрыгнуть из моей груди.       «Странное чувство, ещё сегодня днём я хотела избавиться от него, от его влияния…» — не понимаю саму себя. — «Хотя одно другому не мешает…» — закусываю губку, видя, как Александр приостанавливается.       — Будущая королева имела влияние на Луи… До того момента, пока ему надоело, что его считают жеребцом-производителем, когда весь двор слышал её аплодисменты после очередной ночи на супружеском ложе, король стал искать романтику на стороне… — его губы хотят захватить мои, но я кокетливо отстраняюсь.       — Двор Луизы? — проговариваю ему в уста, видя, что теперь и Александр распалён, плохо соображает.       — Всё выходит из моды, и метрессы тоже, — еле выговаривает он.       Мужчина приближает своё лицо к моему и безапелляционным жестом сжимает мои щёки в своих крепких сухих ладонях, приникая наконец-то к моим губам, заставляя меня сдаться в свой плен, настолько тонкий и сладкий, что мои ноги подкашиваются. Надо отдать должное Александру — у него хорошая реакция, и он подхватывает меня, углубляя поцелуй, предлагая чувствовать то, что я не ощущала ранее. Следую игре его языка, заводя нас обоих всё сильнее, и вот он уже нетерпеливо рычит, стаскивая с моих бёдер тонкую ткань, пока мои руки оглаживают оливковую кожу его плеч, притягивая к себе плотнее, скользя по спине к поджарым ягодицам.       Мы отрываемся друг от друга, едва дыша.       — Значит, Анна Австрийская, — заключаю я.       — Умница, ma beauté, — получается даже нежно, но он не даёт мне опомниться, спрашивая, — прежде чем мы… — он недвусмысленно поднимает бровь, — должен ли я знать что-то?       Я мгновенно понимаю его и согласно киваю.       — О, ma beauté, — он слегка отстраняется и чуть разочарованно добавляет, — досадливое упущение… Какая красота… Но это может сыграть нам на руку, — он задумчиво обводит моё тело взглядом, с тяжёлым сожалением, останавливаясь на моём лице, полном праведного негодования.       Я готова растерзать его на месте.       — Если Вы сейчас уйдёте… — наверное, в этот момент я похожа на разъярённую Медузу Горгону.       Александр неожиданно искренне улыбается, вновь приникая ко мне, желая показать, что его стремление "наказать" никуда не исчезло, гладит моё лицо и затем покрывает его лёгкими поцелуями. Вдруг комната плывёт перед мои глазами — это он берёт меня на руки и, принеся на кровать, аккуратно располагает на шёлке простыни, уютно утапливая весом своего тела нас обоих в взбитой перине, укладывается сбоку.       Мои бёдра раскрыты, но он не торопится, с натиском впиваясь в губы поцелуем, от которого готовы взорваться мы оба. Мои руки тянутся к нему, робко оглаживают напряжённый член. Он стонет и настойчиво, но мягко убирает их от себя, отрываясь от моих губ.       — Я хочу… — упрямо шепчу я.       — Прибережём сие… хм… обстоятельство на всякий случай и посмотрим, можно ли извлечь из этого факта выгоду, — он и тут не изменяет себе, думая прежде всего о деле, хоть и с затуманенным взором, возбуждённый до предела, но, видя моё состояние, добавляет, — оставим… на следующий урок, — Александр улыбается и перекатывается, придавливая меня к простыням, ударяясь напряжённым пахом о мой.       Я тянусь за поцелуем и получаю его. Глубокий, сильный. Губы мигом немеют, а пляска языков ещё сильнее возбуждает, его ладонь находит мою грудь, сжимая её и слегка прокручивая твёрдый сосок, что отдаётся внизу тёплой волной, принёсшей с собой океан. Я сама как будто ныряю в него.       Поучение становится ещё интереснее, когда его горячие мокрые губы, жадно хватая кожу, стараются не упустить ни сантиметра её, опускаются к трепещущему, жадному до ласк межножию. Отрывистое дыхание и наши взгляды, переплетающиеся между собой, говорят без слов. Я жажду его нежности, жажду «наказания».       — Послушная девочка, ma beauté, — шепчет он, находясь в такой же истоме, что и я.       Вскрикиваю, чувствуя его язык в себе. Он вначале только касается источающих сок складок, слегка, порхая на них как бабочка на цветке. Подавляю в себе смешок от щекотки и тут же выгибаюсь ему навстречу, язык щекоча, вырисовывает во мне красивые узоры, а губы целуют, деликатно посасывают нежную плоть, даря пульсирующую сладостную боль, пытку, которую хочется одновременно прекратить и, наоборот, из-за которой хочется умолять, чтобы она никогда не заканчивалась.       Вновь наши взгляды встречаются, когда он отрывается от нижних губ. Я вижу, что его палец кружит на входе, словно бы решаясь. Прикусывая губу, жду, жажду, опасаясь. Он тяжело вздыхает, подчиняясь зову рассудка и, очертив языком края дырочки, устремляется к чувствительной точке выше, от давления на которую у меня замирает сердце. К изысканной ласке присоединяются его неутомимые пальцы, а вторая ладонь мнёт полную грудь.       Волны удовольствия накатывают одна за другой, трепещу в его руках, как тонкая осинка на ветру. Но ведь я этого хотела, я приехала в Версаль, чтобы взять от этой жизни всё, что только можно, в том числе и удовольствия.       Рассуждать становится всё сложнее, и я полностью растворяюсь в его нежности, в ощущении вибрирующего языка на налившейся кровью точке удовольствия, готовая взорваться тысячами Версальских огней, что и делаю, забываясь на миг в остром наслаждении, разлетаясь сотнями ярких горящих трепещущих искорок.       Александр подтягивается на руках выше, и я чувствую его горячее дыхание на ключице, которую он прихватывает зубами, слегка прикусывая, успокаивая сбитое дыхание, усмиряя дикое вожделение. Через какое-то время он, оставляя лёгкий поцелуй на моём лбу, встаёт, подбирая с пола ночное платье и свой камзол.       Без разговоров покровитель помогает мне подняться с постели, приводя себя в порядок и надевая на меня сорочку, напоследок с сожалением отрывая свои ладони от моего тела.       — Я не забуду Ваш урок, месье Бонтан, — заигрываю с ним я, останавливая его этой фразой, произнесённой лёгким замирающим шёпотом, выдающим моё недавнее состояние.       Александр оборачивается.       — Урок был в терпении… для меня, Вы будете блистать при дворе Луи-Солнца вне сомнений, мадемуазель де Ноай, — его взгляд, кинутый напоследок, перед тем как уйти из моей комнаты, красноречивее всяких слов и сильнее всяких действий, означает, что следующее наставление не за горами.