В вое сирен

Желудок свело судорогой, да так, что пришлось остановиться. Идущая сзади женщина что-то проворчала себе под нос и обогнула замершую фигуру. Ей останавливаться было никак нельзя — на санках сидел ребенок лет пяти, укутанный, как гусеница, и стояли ведра с водой; остановится — больше не пойдет, у нее была нетвердая, усталая походка. Уже не стояло таких страшных морозов, но через несколько часов на улице отнимались пальцы на ногах, а щеки и нос переставали чувствовать холод, обожженные ледяным невским ветром. Александр некрепко ухватился за металлическую перегородку набережной канала Грибоедова и тоскливо оглянулся на храм Спаса-На-Крови. Укрытый полотнами, он больше не сверкал так ярко, как раньше, и теперь напоминал не светлую, нежную скорбь, а уничтожающее, медленно убивающее горе. Он все так же слегка склонялся над каналом, сгорбленный, и больше не величественный. Ленинградцы, скорее всего, не обращали внимание — внешний вид окружающих зданий волновал их в последнюю очередь, но Александр чувствовал — каждый скрытый, спрятанный памятник, каждый разбомбленный дом ложится на его плечи свинцовой тяжестью и заставлял сутулиться, чего он отродясь не делал. Ленинград узнавал и не узнавал собственные улицы, не только потому, что зрение продолжало ухудшаться; воздух был другой, пропитанный смертью и горем. Горожане не поднимали голов, смотрели всегда только себе в ноги и шли прямиком из одного пункта в другой, не позволяя себе прогулок. Судорога прошла через несколько минут, и Александр тихо выдохнул, прикрывая глаза. В последнее время это случалось все чаще, организм все никак не мог подстроиться под новые, суровые условия. Александр Петрович нетвердо стоял, держась за металлическую перегородку набережной Екатерининского канала и смотрел, как внизу плескалась еще холодная мартовская вода. В пятидесяти метрах позади возилась полиция, а в нескольких шагах за спиной стоял вооруженный солдат; после событий двухдневной давности членам императорской семьи и приближенному дворянству не рекомендовалось прогуливаться по улицам столицы без охраны. Новость о трагической смерти Александра Николаевича застала Александра в рабочем кабинете в Зимнем Дворце во время приема посетителей; помощник казначея спешно ретировался, едва ощутил на себе хмурый взгляд небесно-голубых глаз. Михаил Юрьевич только что видел, как личные гусары Его Императорского Величества вносили его едва живое тело по широким лестницам дворца, видел слезы Марии Александровны и то, что осталось от императорских ног; он благодарил Господа, что Саше этого увидеть не довелось по удачному стечению обстоятельств. — Государь умирает. Вызвали священника. Александра Петровича оглушило, и, кажется, звон в ушах стоял до сих пор. Это было первое в истории Империи убийство государя его собственным народом. Мало того, государя, который первый среди многих решился отменить помещичье крепостное право. Ощущение неправильности и несправедливости съедало изнутри, а клокочущий гнев внутри Александр идентифицировал не как личный, но как отражение настроения петербуржцев. Впервые, пожалуй, он попробовал и смог отличить чувства горожан от своих собственных, и тяжесть уже совершенного свалилась на него с утроенной силой. Неконтролируемая злость, желание подавить каждый бунт, кроваво, бескомпромиссно — была лишь злобой его людей, обращенной против них. Осознание скребется и мечет, пока еще не сформированное до конца, но уже разрушительное. — Александр Александрович хочет построить тут храм, — знакомый голос раздается совсем рядом. Кажется, Михаил Юрьевич, Миша, стоял неподалеку с самого начала, но столица даже не заметил. — Беспрецедентный случай. — Возведет храм, а потом разрушит все, что когда-то начинал его отец. Александр Александрович всегда скептически относился к реформам отца. Как и я ныне. Миша пристроился ближе, почти касаясь своим плечом. Через слои мундира и шинели тепла почти не чувствовалось, а Александр думал, что захлебнется, если так и дальше продолжится. — И ты? — Посмотри, к чему Александра Николаевича привело милосердие. Один из сотрудников полиции что-то зычно крикнул другому, держа в руках опаленную взрывом плетеную корзину. Они осматривали каждый угол места взрыва, искали любые зацепки, которые могли бы провести их дальше, глубже единичного сговора мужчины, женщины и ребёнка. — Стоило только ослабить хватку, необразованные, убогие и жестокие вылезли из нор и решили творить власть. Миша смотрел очень пронзительно и внимательно, будто искал подвох в словах. — Ты знаешь, Саша, почему они необразованные, убогие и жестокие? — Меня это не интересует. Меня интересует лишь то, что смрад какой возомнил себя достойным решать чужие судьбы и править страной настолько огромной и необъятной, что нужны целые департаменты. Я не понимаю, откуда в них столько безумия и самодовольства, но и знать не хочу. Всех наказать. Всех казнить. Москва на это ничего не ответил, только незаметно сжал тонкую ладонь в перчатке так, чтобы проходящим мимо людям было не видать. Это подействовало успокаивающе, и накативший было гнев отступил, сменившись тихой скорбью; перепады настроения в последнее время случались все чаще. — Всех наказать, Саша, всех казнить. Но останутся ли у тебя подданные после этого? Сегодня погода радовала редким солнцем и почти полным штилем на набережной Мойки. Алексей Сергеевич на сегодня свою работу сделал; уже скоро должен был тронуться лед, так что надо было расчистить от снега ступени спуска, чтобы можно было черпать, не рискуя провалиться в ледяную воду. Люда была действительно умной и хозяйственной девочкой — ее сушеная крапива да шиповник совершенно точно спасли Алексею Сергеевичу жизнь. Это не был какой мудреный антибиотик, но то количество витаминов, которое сохранилось в сухой траве, очень помогло. Ныне кашель был редкостью и случался только если надышаться холодным воздухом, но там и здоровый запыхаться да держаться за скребущее горло начнет. Весна наступала неумолимо и как раз вовремя — скорее всего, подержись морозы еще пару недель, никакие настойки не помогли бы. А где весна — там и засев огородов, летом будет намного легче. Шатающуюся Сашкину фигуру Алексей Сергеевич признал издалека и махнул рукой, подзывая к себе. Сашка послушно пошаркал в его сторону, все еще глядя себе под ноги. — Что, совсем худо? — короткий кивок в ответ. — Я достал сигарет, попробуй покурить. Облегчает голод. Молодой человек посмотрел как-то с подозрением и недоверием, но протянутую сигарету взял и стал крутить ее в руках, разглядывая. Толстая, грубо склеенная, с непонятной пробкой вместо фильтра, скорее всего, табака в ней было так же мало, как и в хлебе — муки. Идея курения Сашке явно не слишком нравилась, но нынче курили даже дети, и слова против им никто не говорил — это действительно помогало отвлечься от бесконечного ощущения голода, а приятное покалывание на кончиках пальцев не давало сосредоточиться на судороге внутренностей. — Давай-давай, девица на выданье, не помрешь, — Алексей Сергеевич ехидно усмехнулся в усы и зажег спичку у самого кончика сигареты. — Потом спасибо мне скажешь. — Вы меня теперь девицей на выданье будете звать до скончания времен? — угрюмо проворчал Сашка, но сигарету прикурил, тут же подавив приступ кашля. На языке неприятно загорчило, а легкие от такого насилия запротестовали. Алексей Сергеевич за представлением наблюдал с почти умиленной улыбкой, вспоминая, как сам на отслуге военной повинности впервые попробовал курить обычные солдатские сигареты, а не дорогой заморский табак. — Если понадобится. А еще ханжой. — Вы невыносимы, — Сашка весело сверкнул глазами и уже из принципа затянулся снова, пошло уже легче; еще несколько вдохов, и легкие смирились с участью, а молодой человек почти с удовольствием выдохнул густой клуб дыма. На языке все еще ужасно горчило, так, что нос непроизвольно морщился, но зато стало понятно, почему многие ленинградцы пристрастились к курению. — Ну вот, другое дело. Хоть на человека стал похож. — А что, не был похож? — На библиотеку на ножках с манерами незамужней девчушки. Сашка ничего не ответил, но тишина продлилась недолго: глядя друг другу в глаза, они синхронно тихо рассмеялись, привлекая внимание перебирающей авоську неподалеку женщины. Ей, наверное, уж не с кем было так посмеяться; она смотрела с тихой завистью и застарелой, тяжелой скорбью. У Ленинграда в те годы было детско-женское лицо.