В вое сирен

Невский проспект был оживлен так, как не был уже пять месяцев; обычно полупустая дорога сейчас денно и нощно кипела деятельностью и работой. Тротуары были завалены бетонными глыбами разбомбленных домов и металлическими конструкциями, которые ленинградцы перетаскивали к месту стройки своими силами. Давно уже в теплом апрельском воздухе не слышалось столько воодушевления и надежды. Алексей Сергеевич, кряхтя, выравнивал рельсу по прокопанному вчера пути и тихо что-то бубнил себе под нос. Сашка работал с самой ночи и, кажется, никак не мог уснуть еще со вчера, так что сейчас он выглядел еще более изможденным, чем обычно. Лица ленинградцев всегда были искажены слабостью и усталостью, но через пять месяцев голода и бомбежек, насмотревшись в угрюмые физиономии, Алексей Сергеевич научился различать много чего по одним только глазам. Сашка выглядел так, будто вот-вот свалится, но глаза у него блестели как-то уж слишком лихорадочно и воодушевленно, будто он не работает сейчас, а мучается в горячечном бреду. Он тащил на плече металлический прут, который, кажется, мог бы его раздавить и переломить ребра при других обстоятельствах. Два дня назад они получили инструкции о том, как прокладываются и ремонтируются трамвайные пути; инженеры из «Красного Октября» каким-то образом смогли запитать один из колов Ленинградской электростанции, и через несколько дней обещали пустить по городу трамваи. Рабочих рук категорически не хватало, так что в ремонте путей участвовали все горожане, освобожденные от заводской службы. Не будь ситуация такой бедственной, это выглядело бы почти комически — старики, старушки, дети и научные сотрудники бок о бок очищали завалы на Невском и, постоянно поглядывая на развешенные всюду плакаты с инструкциями, ставили рельсы в прорытые ямы. Сашку этой рабочей лихорадкой заразило, похоже, особенно сильно, потому что он будто не замечал, как сильно у него подкашиваются ноги и кровят обкушенные от усердия губы. Сашка, судя по всему, никогда не занимался ручным трудом, поэтому первые несколько часов работы давались ему тяжело — постоянно одергивал ненароком оцарапанные руки, брезгливо вытирал грязные ладони о пальто и поправлял убранные в хвост отросшие волосы. Но теперь он на свою беду увлекся и не понял даже, в какой момент ему что-то тяжелое успело упасть на ногу, заставив прихрамывать. — Ну все, хватит, — Алексей Сергеевич безапелляционно поймал Сашку за локоть, когда он сгрузил балку и собирался уже пойти за другой. — Завтра я тебя с матраса не отскребу. Молодой человек не сразу понял, что к нему обращаются, поэтому несколько секунд смотрел неосмысленно и сквозь. — Отдохни, сходи до дому, попей чаю. Ну. — Не могу, Алексей Сергеевич, — Сашка проморгался и слегка тряхнул головой, отгоняя мысли, которые, видимо, сопровождали его во время труда. — Все работают, даже дети, а я что, буду смотреть… — Ты отработал намного больше, чем положено, и свое дело сделал. Еще минута, и я восприму это как личное оскорбление, — дед строго нахмурился, но во взгляде у него, как всегда, плясало веселье. Это было нешуточное противостояние, серые глаза глядели упрямо и уязвленно, а бледно-серые, древесные — с насмешкой и почти отеческим теплом. Разумеется, Сашка этот бой выиграть не мог — нет никого упрямее стариков, вбивших себе что-то в голову; он возвел глаза к небу, почти закатывая, и шумно выдохнул. — Будь по-вашему. Но если пути не будут готовы в срок… — …это будет не твоя вина. Ты не можешь нести ответственность за все, что происходит в Ленинграде. Сейчас Сашка посмотрел как-то странно, будто действительно нес всю ответственность и с непонятной жертвенностью принимал свою участь. Странный, слишком себе на уме мальчик. — Ладно, Алексей Сергеевич. Но Вы мне тогда должны партию в шахматы. — Сашка, так мы же их сожгли никак в феврале. — Доску и фигуры ведь помните? — Помню. — Этого достаточно, — на его молодом, но изможденном голодом лице отразилось такое плотное самодовольство, что, кажется, его можно было лопаткой с кожи снимать. — Все, балбес, иди. Договорились. Сашка довольно сверкнул глазами и, выдохнув тихо, с легким удивлением оглядел свои чумазые руки так, будто видел их впервые. У него, похоже, начинались какие-то проблемы с восприятием и памятью, потому что его часто, как слабоумного старика, приходилось ловить, когда он заходил в неправильную парадную или не признавал уже знакомых ему людей. Голод на всех действовал по-разному: кто-то добровольно работал до потери пульса, чтобы отвлечься, кто-то курил, как паровоз, и даже почти не хотел есть; кто-то глотал землю с сахаром. А Сашка вот витал в облаках. Алексею Сергеевичу пришлось очень пристально посмотреть и крайне многозначительно поднять седую бровь, чтобы снова вернуть Сашкины мысли на землю и напомнить, что у них, вообще-то, уговор. Молодой человек почти оскорбленно вздернул нос и развернулся, уходя прочь в сторону Мойки. Тяжелая физическая работа прекрасно очищала мысли и вытягивала из головы все лишнее; даже сейчас, поворачивая на Гороховую, Александр лишь отстраненно следил за своими ногами: один шаг, второй, третий. Алексей Сергеевич, как и всегда, оказался прав в его отношении — уже сейчас было понятно, что вставать после вынужденного отдыха будет невыносимо тяжело, а организм затребует восполнения потраченных сил. Оглядываясь на свои недавние действия, Александр внутренне содрогался; тот Александр Петрович, которого он знал и еще год назад встречал в зеркале, в жизни бы не стал марать руки в пыли разбомбленного бетона и копать выемки для рельсовых реек. И в этой ситуации наиболее пугающим был тот факт, что Александр уже и не понимал — то ли он сам так отчаялся, то ли ленинградцы на него так повлияли своим вдохновением и воодушевлением; не привыкшие к труду ладони зудели, а колени подкашивались от усталости. Даже ласковые лучи еще еле теплого апрельского солнца и тихое бормотание Мойки, которые обычно помогали Александру отодвинуть страхи подальше, в этот раз не помогали. «Во что же я превращаюсь.» Слова прозвучали в голове отчего-то утвердительно, пока ноги сами несли на второй этаж двадцать первого дома по Гороховой улице; в пустой прихожей стояло накрытое и, кажется, побитое зеркало в половину роста, рамку с которого сожгли еще в декабре, и Александр почти с опаской сдвинул тряпку. Человек, который смотрел на него, напоминал скорее выходца из романа Достоевского, помноженного натрое, чем на реальное создание. Сутулый, как псина какая, глаза странно блестят, отросшие волосы лезут на лоб и нос, незамеченные, а кистевой сустав настолько выделяется, что выглядит скорее как шарнир, чем как часть человеческого тела. Зрелище заставило Александра судорожно запахнуть ткань обратно и засеменить в такую же пустую гостиную, в которой остались только буржуйка, два матраса и заметно похудевшая за последний месяц гора книг, которые сжигались по чуть-чуть и только в случае крайней необходимости. Сил хватило только закинуть несколько сборников Фета в буржуйку, зажечь ее, да свернуться на матрасе напротив разгорающегося огня. Сознание покинуло Александра моментально, за что он был бесконечно благодарен не то Богу, не то внезапно образовавшейся трудовой повинности. Мягкая тряска поезда и его приглушенное постукивание о рельсы действовали, как отличное снотворное; Мише, тем не менее, с самого утра было никак не успокоиться. Поезд мчался из Крыма в Петербург и сейчас был где-то в нескольких часах от Харькова; императорская семья завтракала в трех вагонах впереди, а прислуга шуршала прямо за дверью. Александр Петрович упирался честно и отчаянно последние полчаса, потому что копошение за соединительными дверьми казалось ему слишком близким и громким, а императорская семья вот-вот должна была оттрапезничать; Михаил Юрьевич со свойственной ему наглостью пропускал мимо ушей все, что ему говорили, и упрямо забирался горячими ладонями под еще не застегнутый мундир. — Ты такой красивый. Шепот обжег ухо и нежную кожу за ним, заставляя Александра тихо зашипеть и зажмуриться. Горячие руки чувствовались так ярко, что, кажется, оставляли следы на коже даже через тонкий шелк рубахи, а близость тела растворяла, как спирт, заставляя мышцы расслабляться и поддаваться подобно глине. Александр, не привыкший к подобной близости, в Мишиных руках плавился, умирал, и воскресал, так что его протесты звучали крайне неубедительно. — Михаил Юрьевич! — строго не получилось. — Одумайтесь, там ведь… Москва резко отстранился и поглядел своими шальными ярко-голубыми глазами так голодно, что слова застряли в глотке, не успев родиться. — Там ведь… — белобрысая сатана только весело усмехнулась на тихие бормотания и вернулась к своему крайне увлекательному занятию: изучению реакций Сашиного тела на нажатие определённой силы в определенной точке под ребрами. Слишком сильно, чтобы было щекотно, но недостаточно, чтобы больно. Тело благодарно отзывалось спазмом мышц и судорожными сипловатыми вздохами. Оглушительный грохот застал врасплох; сразу после этого вагон вдруг накренился вбок так сильно, что Саша с Мишей потеряли равновесие и свалились на покрытый дорогим турецким ковром пол. За ними с туалетного столика последовали все коробочки и емкости, которые на нем стояли — одна из них острым углом приземлилась Александру прямо на бедро, заставив его тихо зашипеть. Стоило только вагону выровняться, тут же последовал второй залп грохота, и в этот раз вагон окончательно завалился набок; Москва только и успел, что обхватить Александра покрепче и прижать к себе, чем неосознанно спас его от падения все того же туалетного столика. Поезд, похоже, продолжал нестись так же быстро, поэтому прямо под ними слышался скрежет металла, а из соседних вагонов слышались вопли. Вся незакрепленная мебель, что была в купе, сыпалась с противоположной стены, и за мгновение прекрасно оформленный дорогой спальный вагон превратился в свалку поломанных стульев, разбитых зеркал и порванных штор. Поезд начал быстро замедляться, и всю мебель, вместе с Сашей и Мишей, потащило вперед, и припечатало к передней стенке креслом; не так страшно, как могло бы быть, но им обоим пришлось напрячься, чтобы не дать мебели себя раздавить. Третий залп грохота, как выстрел на финише в колесничной гонке, остановил поезд и прекратил какофонию звуков и криков, оставив только тихий плач и скрип оконных рам. Александр пришел в себя не сразу, лишь минуту спустя, и широко распахнул глаза, почувствовав, как спину сводит судорогой от усердия. Вагон все еще был наклонен вперед, по всей видимости, остановился на железнодорожной насыпи, а Миша над головой загнанно дышал, локтями удерживая решившее их убить кресло, тяжелое, как целая кровать. — Ты как? — В… в порядке. Ничего не болит, — Александр упер ступню в стенку напротив и с силой оттолкнулся, тихо кряхтя; все же, уроки верховой езды и охоты не прошли даром, и мышцы на ногах у него были достаточно сильными для этого. Когда кресло отодвинулось, Москва понятливо выскользнул вниз и быстро помог выбраться и столице. — А ты как? Они сидели на углу крыши вагона, а Миша и вовсе облокотился на нее спиной и потряс руками, пытаясь снять напряжение. — Я… кажется, тоже. Минута тишины и попыток отдышаться закончилась внезапно — Александр вдруг подскочил, а его глаза судорожно заблестели, это удавалось разглядеть даже в полумраке опрокинутого вагона. — Александр Александрович! Мария Федоровна! Цесаревич! — взгляд тут же забегал по окружению в попытках найти способ выбраться и узнать, что происходит. Обе двери были покорежены до неузнаваемости, к тому же, закрыты на замок, поэтому внимание сразу привлекло небольшое окошко наверху, что было в боковой стене вагона. Благо, кровать была закреплена — уж ее они вдвоем не удержали бы, по ней можно было забраться выше. — Миша, подсади меня. Давай, скорее, вставай. Александр протянул руки и практически сам поднял Москву с крыши, таща его на несколько шагов дальше, чтобы было удобнее залезать. Миша выглядел немного оглушенным пережитым стрессом и внезапной нагрузкой, но действовал послушно, вовремя подставляя руки и следуя, куда нужно. Столица, должно быть, выглядел не лучше, но его сейчас это мало волновало. Подсаженный на боковой край кровати, Саша подтянул и Московского, чтобы проделать ту же самую операцию и с окном. Снаружи творился хаос — свалилось около десяти вагонов, и из каждого сейчас вылезали люди или вытаскивали кого-то; по насыпи с рыхлым песком в прохладным ветром разносились стоны и чужие имена. По спине пробежался мертвецкий холод, а взгляд тут же упал на вагон с красной крышей и богатым украшением. Трапезная. Шевелений не было. Сашка судорожно схватил ртом воздух, распахивая глаза. Последние полчаса он ворочался и что-то тихо бормотал, а теперь и вовсе проснулся. Что ж, плохие сны от сильной усталости — не редкость, а Алексей Сергеевич уже сидел рядом с разогретой кастрюлькой травяного чая. — А я тебе что говорил? Уработался вот, теперь подскакивай от кошмаров. На, горе луковое, — дед протянул Сашке металлическую кружку, из которой сам только хлестал слегка остывший чай. Глаза Сашкины казались еще не слишком осмысленными, но простые указания он выполнил, с тихим кряхтением присев и взяв кружку. — И долго я… спал? — Да не очень. Я только с Невского вернулся. От Грибоедова до Мойки мы, кстати, уложились. А ты переживал. — Действительно, — Сашка тяжело выдохнул в кружку чая и сделал короткий глоток, поморщившись от горьковатого привкуса. У всей нынешней еды был горьковатый привкус: что у буханки хлеба, в которой муки только плевок, что у большинства супов из недавно начавшей прорезаться травы, но организм все никак не мог привыкнуть. — Завтра выходи вместе со всеми, ладно? Тебе надо поспать хорошенько. — Ладно. Алексей Сергеевич озадаченно поморгал и почесал усы; давно уже не случалось, чтобы Сашка соглашался так легко и без боя. Он был страшным упрямцем и, кажется, получал удовольствие от пикировок, которыми обменивался со всеми подряд. Сейчас он, впрочем, выглядел подавленным и очень, очень задумчивым. — Что, такая пакость приснилась? — Не то слово — пакость. Дай Бог усну сегодня снова, а то я, честно говоря, сомневаюсь, — Сашка снова сделал короткий глоток чая, не издавая хлюпающие звуки; не то родители дворянами были, не то повезло научиться этикету где-то еще. — Уснешь, куда денешься. — Помните, я про партию в шахматы говорил? — Конечно, помню. — Сыграем?