В вое сирен

Пуговица за пуговицей запахивалась шелковая рубашка; она была почти вызывающе чистой, будто не принадлежащая миру голода, бомбежек и смерти. Александр специально мыл ее в Мойке вчера, своими руками, на которых от грубого хозяйственного мыла на несколько часов осталась небольшая сыпь. Организм разваливался на части, осыпался, крошился, но Александр давно научился это игнорировать; сердце работало усердно, но очень нестабильно, головные боли полгода уже не проходили, а сознание путалось. Руки кошмарно тряслись не то от слабости, не то от чего-то нервного. Рубашка сидела очень странно, как на ребенке: рукава, скрепленные простыми запонками, болтались, застегнутый до крайней пуговицы воротник висел почти до ключиц, а в груди и талии было так много свободной ткани, что пришлось заправлять в штаны. Еще год назад эта одежда была ему как раз, сидела так, будто Александр в ней родился. Сейчас он выглядел почти смешно. Металлический гребень очень тяжело расчесывал отросшие волосы, постоянно цеплялся и больно дергал, но было уже не привыкать: потеплело совсем недавно и помыться по-человечески у ленинградцев получилось всего несколько дней назад. Наступление тепла крайне благотворно сказалось на настроении горожан осажденного города, и Александр следовал в этом за ними. Наконец, накидывая потрепанный, пахший старостью пиджак, Ленинград присел на подоконник и достал из свертка сигареты. С тех пор, как Алексей Сергеевич показал ему это спасительное от голода чудо, Александр к нему почти не притрагивался; сейчас, однако, чувство голода отчего-то сильно обострилось, под руку с волнением. К этому невозможно привыкнуть, и отвлечься зачастую не получалось. Александр обеспокоенно посмотрел на часы: половина шестого вечера. Алексей Сергеевич уже должен был вернуться, а они договорились к шести направиться в театр Музкомедии; там сегодня впервые с начала блокады будут представлять «Ревизора». Сигарета зажглась от пламени спички, и Ленинград глубоко вдохнул дым, уже почти не чувствуя горечи. Завернутые в бумагу, на столе лежали оставленные с утра положенные порции хлеба, и чудесным образом не хотелось даже украдкой взять их небольшой кусок, чтобы хоть сколько-то пресытить истощенный организм. Наконец, десять минут спустя, с лестничной площадки послышался тихий шаркающий шаг. Александр тут же подобрался и поспешил к входной двери, чтобы встретить Алексея Сергеевича, хорошенько на него поворчать и повести под локоть в театр. За открытой дверью его встретили удивленные глаза и нахмуренные седые брови. — Ты куда так вырядился, Сашка? — Как куда, Алексей Сергеевич. В театр. Мы уже опаздываем. Дед стоял и смотрел очень странно, немного с опаской и жалостью. Он слегка опирался плечом на дверной проем и выглядел непривычно уставшим. — Ты что, курил в квартире? — Да? — Александр удивленно приподнял брови и сложил руки на груди, подавляя тряску пальцев. — Неделю назад мы с тобою договорились этого не делать. — Разве… договорились? — И про театр ты мне ничего не говорил. Тишина казалась вязкой, такой, что ложкой можно было есть, а стук метронома уже так естественно стал ее частью, что ощущался шелестом недавно распустившейся листвы в деревьях. Александр точно помнил, что говорил. Разговор этот помнил от и до, помнил, как радостно заблестели глаза Алексея Сергеевича и с каким воодушевлением он рассказывал о своих впечатлениях от прочтения романа еще в солдатской молодости. Воспоминание было таким же четким как и то, как он курил прямо на кухне десять минут назад. Голова немного закружилась. — Ладно, Сашка. Это ничего. И что там сегодня показывают? — «Ревизор». Алексей Сергеевич поморщился почти брезгливо и тяжело вздохнул. — Читал когда-то давно, ужасно не понравилось. Тяжело мне Гоголь дается. Но, может, наши артисты как-то эдак сыграют. Пойдем, раз ты уже собрался. Мысли отчего-то стали гнетуще пустыми и более не пытались подкинуть оправдание этому несоответствию действительности и памяти. Образ Алексея Сергеевича, восторженно посмеивающегося над собственными байками, расплылся и затерялся, а голова закружилась сильнее. Дед показательно бодро подхватил его под руку и повел за собой, больше опираясь на взятую руку, чем действительно уводя. Он чувствовал себя в последнее время необычайно хорошо, насколько это было возможно в условиях блокады, и уже привык справляться с Сашкиными странными заскоками. Сашка к ним, похоже, сам пока не привык. Театр Музкомедии встретил тишиной и спокойствием; по всей видимости, пришедшие на спектакль ленинградцы уже зашли и занимали свои места. Мало что осталось от той красоты, что была свойственна любому театру — многие элементы декора отсутствовали, коридоры выглядели пустыми и осиротевшими. Тем не менее, на выходе из холла им встретилась женщина с изможденным, но слегка улыбающимся лицом. В ее густых и слегка кучерявых волосах залегла седина, но, кажется, в ближайшем времени не планировала захватывать всю ее голову. — Вы на «Ревизора»? — Так точно, — Алексей Сергеевич почти по-армейски отсалютовал и слегка встряхнул Сашку, чтобы он тоже кивнул. Он все еще выглядел задумчивым и бормотал себе под нос что-то мелодичное и благозвучное — не то стихи, не то слова знакомых песен. — Проходите, проходите. Через четыре минуты начинаем, — она своими хрупкими руками открыла перед ними тяжелые двери, ведущие к коридорам до посадочных мест. Она глядела на Сашку с тихим замешательством и жалостью, быть может, видела его в библиотеке и запомнила. Как же такого не запомнишь. Надо сказать, Ленинградцы подготовились к спектаклю основательно — исхудавшие женские фигуры были облачены в платья, а плечи укрывали пальто и пиджаки. Мужчин почти не было, но зато были дети — тоже по большей части одетые явно специально для выхода. Кажется, никакие война и голод не могли отбить у ленинградцев желание превратить поход на спектакль в целый праздник, и Алексей Сергеевич только озадаченно смотрел на это. Сам он был выходцем из Тверской губернии, и столичное тяготение к театрам не разделял. — Ну, Сашка, куда садимся? — В партер, — незамедлительно отозвался молодой человек, и его взгляд сразу же несколько прояснился. Он, по всей видимости, узнал обстановку театра, родную, знакомую и воодушевился. Как и было велено, Алексей Сергеевич, уже не держа Сашку, пошел к дверям в партер, а тот за ним засеменил хвостиком. Его обычно задумчивое и меланхоличное выражение лица ныне сияло предвкушением и интересом, и Алексей Сергеевич, пожалуй, одобрял эту перемену. Зал был полупустой, а тишину нарушали только тихие разговоры зрителей; мало людей, чтобы создать уютный гомон вокруг, но достаточно, чтобы артисты ощущали нужность их ремесла и важность таких простых радостей в разрухе войны. Некоторые женщины даже сумели найти в оставшемся после прошедшей зимы хаосе помаду — удивительное зрелище. Как будто не было никакой блокады. Разразился третий звонок, и свет в зале потух. Александр испытывал состояние, очень близкое, по его мнению, к тому, что должны испытывать люди, попадающие в Рай Божий. Сейчас было шестое декабря, и в Мариинском театре состоялась премьера балета «Щелкунчик», о котором столица говорил, не умолкая, последний месяц. Постановка с каждой партией все более и более оправдывала ожидания, которые на нее возлагали Александр и другие эксперты театрального искусства высшего общества Санкт-Петербурга. Стройные голоса инструментов симфонического оркестра отскакивали от скругленного потолка, забирались в каждый угол и заставляли сердце биться в ритм музыки, весьма, надо сказать, бодрой. Удивительный мир действа обволакивал и обнимал, как мать — новорождённого ребенка, и Александр в этих объятиях чувствовал себя как никогда на своем месте и в безопасности. Тревоги рабочего дня уходили куда-то далеко, оставляя только нежное покалывание в кончиках пальцев и легкий румянец от полноты испытываемого счастья. В глубине души он оставался все тем же восторженным ребенком, которого завораживали нечеловечески высокие прыжки танцоров и соловьиные голоса оперных певцов. К сожалению, все имеет свойство заканчиваться — закончилась и постановка. Непривычно громкие для обычно сдержанной петербургской аудитории аплодисменты облили танцоров и оркестр порывистым ливнем любви и признания, и Александр вложил в это свою небольшую лепту. Пьяный не шампанским, но восторгом, он нетвердым шагом один из первых покинул партерную зону и шустро выискал среди других своего лакея, все так же держащего его непозволительно дорогую шубу. Столица с короткой благодарностью принял из рук прислуги одежду и, спешно в нее завернувшись, направился на улицу. Прямо у основного выхода из театра задумчиво стоял Михаил Юрьевич и перебирал в руке не то монетку, не то запонку. Впрочем, стоило ему услышать скрип двери и увидеть полное восторга румяное Сашино лицо, он тут же расплылся в тихой улыбке и спрятал в карман шинели ту мелочь, что перебирал. — Вижу, не зря ты столько ждал этот балет. — Ох, Миша, совсем не зря! — Саша улыбнулся так открыто и честно, как улыбался очень редко, и Москву это сшибло наземь и оглушило. Фигурально, конечно, и в лучшем из смыслов. Сдержанности хватило не обниматься от полноты чувств, а только крепко цепляться за предплечье, покрытое толстым слоем теплой одежды. — Как ты смотришь на предложение прогуляться и рассказать мне о твоих впечатлениях? Саша кивнул и резво поравнялся с Московским и тут же защебетал о том, как была невероятная музыка, как нечеловечески изящно танцевала Станислава Белинская, и какие причудливые рисунки создавали танцоры кордебалета в многолюдных партиях. Миша слушал вполуха, больше сосредоточенный на том, как смурной в последнее время Саша расцвел и так же живо, как и раньше, сиял своей любовью к искусству и прекрасному. Разговор привел их к набережной Екатерининского канала, застывшего под ледяной коркой, но такого же беспокойного, как и всегда. Фонари светили контрастно ярко, выделяя каждую непослушную волосинку в сбитой бодрым шагом прическе, ложились на ресницы снежными хлопьями. Их встречи в последнее время случались нечасто, в конце концов, Саша уже давно самостоятельно справлялся с делами и обращался к Михаилу Юрьевичу в основном только по сложным и не разрешимым так просто вопросам. В последний раз они так гуляли более полугода назад, и Саша чувствовал, что глубоко соскучился по мягкому участию со стороны Москвы. — …и слышал бы ты, какие аплодисменты в этот раз были громкие! Оглушительные. Не я один, похоже, впечатлился постановкой. В следующий же раз, когда поставят снова, обязательно пойду. Саша довольно выдохнул, наговорившись, и посмотрел на застывший в зимней стуже Екатерининский канал. В сердце было так безумно тепло, несмотря на стоящий холод, что в кой-то веки хотелось поделиться этим со всеми, и в первую очередь с Мишей. — Еще один балет, который ты выучишь наизусть и будешь меня журить, если посмею слово сказать в «тот самый момент, Миша, ты совсем не слушаешь»? Московский тихо рассмеялся и оперся локтями о перегородку, наблюдая за Петербургом с какой-то очень странной эмоцией, где-то между благоговением и желанием проглотить одним махом. Саша зеркально усмехнулся и весело сощурил серые, очень светлые сейчас глаза. — Можешь в этом не сомневаться. Пока что с запоминанием всего репертуара Мариинского театра я справлялся исправно. Щеку обожгло коротким, но чувственным поцелуем, от которого Саша на удивление даже не смутился, а только хитро сверкнул глазами и посмотрел очень вязко. — И откуда в тебе столько любви к искусству? — Таланты суть для вас богатство; Другим оставьте прах златой: Святое Фебово собратство Сияет чувства красотой. Дыхание раздалось у самого уха, заставляя Сашу чуть повернуть голову и столкнуться носами с Московским, который тут же прижался губами к губам, так, как хотелось всю прогулку и с самого прибытия в столицу. Он не обещал пока большего, только говорил громче слов все то, что хотелось бы сказать. Мгновение спустя, Миша выдохнул и жарко прошептал: — Люблю, когда ты декламируешь стихи. Алексею Сергеевичу спектакль совершенно не понравился, как он и ожидал; как Гоголя не играй — это все равно будет Гоголь, с его громоздкими и громкими словами, слишком яркими, чтобы быть правдоподобными. Сашка, похоже, тоже не слишком всматривался в происходившее на сцене, только хлопал вместе со всеми, а потом снова уходил в себя, будто не способный отвлечься от чего-то глубоко в его мыслях. Но, по крайней мере, поход театр очень удачно разорвал образовавшийся непрерывный цикл одинаково страшных и одинаково тяжелых дней. Когда зрители после окончания спектакля начали копошиться, Алексей Сергеевич слегка потягал молодого человека за пиджак, привлекая его внимание. — Ну, Сашка, закончилось. Пойдем. Надо до дому успеть, пока не станет слишком холодно для твоего щегольского пиджака. Сашка смутно отреагировал на чужие слова и оскорбленно запахнул элемент одежды, будто это была семейная ценность. Судя по ткани, действительно давняя работа. — Не щегольского, а нарядного, Алексей Сергеевич. Мы в театре, между прочим. — Это я заметил, — дед весело усмехнулся в усы. — Ты что, девица на выданье, опять в воспоминаниях о своей ненаглядной все проморгал? Сашка возмущенно вспыхнул и чересчур, пожалуй, резко, поднялся из кресла, игнорируя веселье в глазах Алексея Сергеевича. — Не говорите глупостей, прекрасная постановка, обязательно надо будет еще раз сходить. — Меня ты на это мероприятие разве что ногами вперед затащишь. Не надейся, — дед с тихим кряхтением тоже поднялся и, оперевшись на Сашкину руку, пошел вместе с ним к выходу по пустому проходу — остальные зрители уже несколько минут как рассосались. — В театры с ней ходили, да? — Да, — внезапно мягко и с такой нежной грустью отозвался Сашка, что Алексей Сергеевич почувствовал себя неуютно. В лучшем из смыслов.