В вое сирен

Библиотечная тишина не была тишиной вовсе; несмотря на военное положение в городе, читательский зал тихо шуршал страницами старых книг и скрипел ножками расшатанных стульев. Алексей Сергеевич всякий раз говорил, что засыпает на ходу в этом царстве умиротворения и умственного труда, так что коротать тут время отказывался наотрез; жаль, Александр хотел бы похвастаться ранними изданиями Льва Николаевича Толстого и огромным, тяжелым, как гиря для тяжёлой атлетики, томом «Войны и Мира». Ко Льву Николаевичу у молодого человека, конечно, были вопросы, касательно качества его произведений, но каков раритет! Национальная библиотека на Садовой пестрила уникальными документами, фотографиями и изданиями; однажды, сортируя архивы, Александр обнаружил статью газеты о благополучии царской семьи и цесаревича Алексея Николаевича от 1914 года, и тут же выронил, будто обжегся. То, что нынешняя власть с исключительным упорством старалась стереть из памяти людей времена Империи, помогало и ему в какой-то степени. Чем реже вспоминаешь, тем меньше скорбишь. Александр тихо затараторил себе под нос стихи, которые учил еще зимой — это был верный способ сохранить рассудок в нужном месте и направлении; в тех «ненастоящих» воспоминаниях, которые его все чаще посещали в последнее время, он никогда не читал стихов. В какой-то степени Ленинград был благодарен зимней нужде за необходимость выучить непосильные объемы стихотворного текста, но, конечно, прелестные и любимые тома было жаль. Сейчас он раскладывал книги после неосмотрительных читателей в отделе иностранной литературы; иностранная литература, впрочем, ограничивалась несколькими авторами, которые писали либо партийно угодные произведения, либо околонаучные работы, посвященные социализму. Поэзии здесь было мало, а уж тем более — в оригинале. Александр затараторил на французском. Одинаковые книги в одинаковых переплетах; так же как и люди сейчас, по мнению Кремля — одинаковые и в одинаковых условиях. Но правда была в том, насилие над слабыми никуда не исчезло, иерархия власти — тоже, хоть и была тщательно спрятана вуалью советов, а ресурсы разделялись вовсе не поровну, и даже не по нужде. Александр все никак не мог взять в толк: и ради этого убили самых ценных для него людей, прокололи глазницы неотесанным варварством? Ради этого была кровопролитная война за власть? Ради одинаковых книжек в одинаковых переплетах? Александр зажмурился и со стуком поставил одну из книг на место, тихо выдыхая. Некоторые посетители библиотеки удивленно обернулись, но, не углядев ничего интересного, вернулись к своим занятиям. — Александр Петрович, — рядом раздался мягкий женский шепот, от которого молодой человек разве что не подпрыгнул от неожиданности. — Я прошу прощения, просто… — О, ну что Вы, это я отвлекся, — он вежливо улыбнулся и поправил чуть съехавшие очки. — Не можете что-то найти? — Да, знаете, я хотела сыну сказок взять. Мне известно, что это не детская библиотека, но сил нет совсем идти до Московского Вокзала… — Конечно. У нас не такой широкий выбор, но что-то по душе точно найдете, — Александр кивнул и, развернувшись, направился вглубь книжных стеллажей, сложив руки и томик в них за спиной. Женщина тут же засеменила рядом и со сдержанным интересом оглядывалась; она была постоянной читательницей, но имени молодой человек никак не мог припомнить, хотя, кажется, еще несколько дней назад виделись. Детский отдел библиотеки был скромен и состоял всего из одного, не полностью заполненного стеллажа — большая часть книг уже отправились в специальную детскую библиотеку, что находилась дальше по Невскому проспекту. Этот угол выглядел так невыносимо осиротевше, что Александр едва подавил вздох. Когда читательский зал скрылся за массивом шкафов, женщина вдруг заговорила: — Александр Петрович, я слышала… — она воровато оглянулась, подошла ближе, не обращая внимания на удивленный взгляд, и заговорила шепотом. — Я слышала, что у вас есть Блок… Моя юность пришлась на революцию, я так скучаю по хорошей поэзии. — Кто ж Вам такое сказал? — молодой человек нахмурился строго, но глаза его смотрели мягко и с симпатией. Узнал в этой женщине ленинградку, чересчур умную, чтобы ничего не понимать, но достаточно мудрую, чтобы молчать об этом в нужное время. Должно быть, была дворянской дочерью. — Ну что Вы, никто и не думал доносить. Кто ж в своем уме доносит на такие великие стихи? — Вы удивитесь, как много нынче таких людей, — Александр улыбнулся слегка, печально и разочарованно. — Многих книг уже нет, сгинули минувшей зимой, сами знаете… — Конечно, да… Как могли, Александр Петрович. — Однако, я много чего помню. — Расскажите! — Напомните, как Вас зовут? — Анастасия Николаевна, — женщина улыбнулась понимающе, кажется, Александр спрашивал это каждый раз, когда разговор заходил дальше отметки в читательском билете; она выглядела привычно для ленинградца оголодало, но вполне бодро, и ее приподнятое настроение забиралось под кожу и заражало. Александр улыбнулся ей одними глазами и забегал взглядом по полупустым книжным полкам, припоминая стихи. — Что ж, слушайте, Анастасия Николаевна, — Анастасия Николаевна зорко выцепила взглядом небольшую деревянную стремянку и тут же присела на ее край, а Александр посмотрел на нее с большой симпатией и одобрением. — Я шел — и вслед за мною шли Какие-то неистовые люди. Их волосы вставали под луной, И в ужасе, с растерзанной душой Зубами скрежетали, били в груди, И разносился скрежет их вдали. Кирочная улица перекрыта, Невский проспект шумен, как никогда раньше, а дома через один — в огне. В груди горела все нарастающая боль, а звон в ушах и гудение в голове были такой силы, что Александр едва различал звуки за окном. Рапорты от немногочисленных верных ему и царю офицеров ложились на стол Александра Петровича один за другим, было второе марта, и он не знал, куда деть разрывающую его на части ненависть. Чернь, мрази, невежды — все они толпились сейчас на Дворцовой площади, подле Адмиралтейства, закрыли собою Дворцовый мост; полиция уже давно перестала справляться с толпой, а расстрелы всего трехдневной давности казались каплей в море возмущения и усталости, о которой говорили петроградские рабочие и их жены, тоже рабочие. — Выйдите вон! — неожиданно громко рявкнул Александр, заставляя стоящего в дверях офицера напрячься и подобраться. — Идите к Вашим солдатам, не разорвут же они Вас в самом деле. — Ваше Превосходительство… — Захватите ружье. ВОН! — Петроград с такой силой ударил кулаком по столу, что бумаги на нем подпрыгнули и разлетелись по дорогому ковру, как дубовые листья по осени. Офицер привычно стукнул каблуками и покинул кабинет Александра. — И еще один, — говорил он, запыхаясь. Этот боялся, так боялся, что пальцы тряслись, когда отдавал документы; либо сейчас пойдет и поддержит свой взвод, либо его разорвут так же, как разорвали десятки офицеров до него — не ново уже. Кругом красные флаги, чумазые лица и искаженные ненавистью выкрики. Каков бардак. Всего три дня назад получили указание Николая Александровича — навести порядок любыми средствами; агрессия со стороны правящей власти, очевидно, не умерила пыл людей, а только сильнее разгорячила. Они уродливо толпились, махали ружьями, саблями, скалками, кто чем горазд, и были преисполнены уверенности, что Зимний Дворец сдастся им, как Краков какой; одна только мысль о том, что чьи-то немытые ноги будут топтать столетиями хранимые баснословно дорогие турецкие ковры, а мозолистые руки будут брать, что захотят, заставляла Александра Петровича ощущать ужасное, всепоглощающее разочарование и злость. В дубовую дверь постучали, и Петроград, разъяренный собственными мыслями, гакнул подобие «все вон!» и опустился бедром на подоконник одного из окон, нервно перебирая перьевую ручку между пальцами. Дверь, тем не менее, со скрипом открылась. — Я недостаточно ясно выразился?! Вон! — Саша? Александр Петрович тут же дернулся и рывком развернулся, чтобы увидеть стоящего в дверях несколько растерянного Михаила Юрьевича. Злая краска тут же спала с лица и сменилась мертвецкой бледностью. — Миша… — столица тут же отозвался и опустил ручку на крепкий, благо, стол. — Прости мои крики. Чрезвычайно… тяжелая неделя. — Это ты преуменьшил, — несмотря на явно ехидный подтекст, голос Москвы оставался смертельно серьезным. — Саша, что ты творишь? — Что я творю? Что я творю, Миша?! — Александр завелся с полоборота, приходя во все то же взвинченное состояние, в котором был никак минуту назад. Настроение менялось пугающе быстро. — А что творят они?! Ты видел сводки? Сколько офицеров погибло? Сколько капитанов кораблей? Они хотят крови и получают ее сполна. — Саша, это же твои люди. Ты калечишь себя, — Москва настороженно сделал несколько шагов внутрь кабинета и прикрыл за собой дверь. Столица выглядел сейчас, как загнанный в угол зверь, щетинистый, озлобленный и отчаянный; Миша всерьез готовился к тому, что первый попавшийся тяжелый предмет полетит ему прямо в лоб. — Это они — калечат меня! Не ценят всего, чтобы было им построено и предоставлено. Неблагодарные, грязные дармоеды. Не подходи ко мне! — последнее Александр звонко выкрикнул, заставив Москву остановиться на полусогнутых ногах на полпути к столу. — Саша, послушай… — Я только что отправил еще одного офицера умирать, потому что эти ополоумевшие идиоты не способны слышать голос разума и государя! Этот офицер сейчас либо погибнет, либо станет такой же неблагодарной мразью, как и все они, и ты хочешь, чтобы я послушал?! — Саша… — Приедет Николай Александрович и вразумит этих безумцев! Меня они слушать отказываются, главу полиции — тоже. Остались ли у них еще авторитеты?! Что за ужас! — Саша! — Москва оглушительно топнул ногой и рявкнул так громко, что перьевая ручка подставке затряслась. — Не приедет Николай Александрович. — Что с ним случилось? — безумные, темные серые глаза наполнились ужасом, страхом и отчаянием, таким вязким, что его хотелось губкой с мылом смыть. Александр был взъерошен, как воробей, и выглядел настолько растерянным сейчас, что хотелось его своими руками по кускам собрать и склеить обратно — чтобы не смотрел так пронзительно, виновато и обозленно одновременно. — Он отрекся, Саша. Нет больше государя. — Я шел — и вслед за мной влеклись Усталые, задумчивые люди. Они забыли ужас роковой. Вдыхали тихо аромат ночной Их впалые измученные груди, И руки их безжизненно сплелись. Передо мною шел огнистый столп. И я считал шаги несметных толп. И скрежет их, и шорох их ленивый Я созерцал, безбрежный и счастливый. Анастасия Николаевна сдержанно и тихо, одними кончиками пальцев похлопала, улыбка ее, однако, сменилась задумчивым выражением. — Мы с мужем Блоком зачитывались давно. Спасибо Вам. — Ваш муж служит? — Александр расцепил руки из замка за спиной и открыл книгу, которую читал, пролистывая слепо. Агитационная литература не вызывала в нем ничего, кроме отвращения, но он привык сдерживать эти свои эмоции достаточно стойко. — Служил. Пришла сегодня похоронка, — Анастасия Николаевна подняла потухший взгляд и поднялась с деревянной стремянки, на которой сидела, она со сдержанной благодарностью коснулась плеча Александра и мягко улыбнулась ему одними глазами. — Он был убит под Ржевом.