В вое сирен

Со двора в приоткрытое окно острожно дул теплый июльский ветер, не смеющий тревожить даже лежащие на столе тонкие, почти пергаментные бумаги. На улице стояла замечательная погода — теплая, ласковая, нехарактерно для Екатеринбурга этого времени года мягкая. Константин сидел за рабочим столом и с очень занятым и озадаченным видом раскладывал документы, которых у него в последнее время, очевидно, стало гораздо больше. Александр хорошо знал эту озадаченность — он и сам таким был, когда еще набережные Невы не были до конца облагорожены, а его отец, Петр Алексеевич, еще был жив. Екатеринбург и до революции был одним из ключевых и опорных городов в экономике страны, а сейчас на него столько работы свалилось, что подумать страшно. Еще и всю царскую семью на него повесили, вместе с отказавшимся их бросать на произвол судьбы Александром. С улицы донесся звонкий, соловьиный смех Великой Княжны Марии Николаевны. Бывшей Великой Княжны. — Ну что, никаких поручений? — Не вижу, — Уралов нахмурился так, как только он умел — очень смурно и так серьезно, будто на него одновременно свалились все беды мира. — Но есть письмо от Михаила Юрьевича, личное. Тебе. Он выудил из стопки бумаг чистый, не замаранный почтой конверт — опять Миша, похоже, впряг все свои знакомства, чтобы письмо пришло быстрее и в обход привычных процедур. Александр взял конверт и мягко пошуршал им между пальцев, после чего опустил во внутренний карман жилета. — Спасибо. И телеграмм никаких? Сколько еще нам тут быть? — Александр Петрович, я уже говорил… — Какой я тебе Александр Петрович? — Петроград смешливо фыркнул. И, слегка расслабив плечи, облокотился на спинку стула. — Я понимаю, что тебе передо мною неудобно, но это не твое распоряжение — отправлять нас сюда. — Ладно, Саша. Я уже говорил, что не знаю, почему вас ко мне отправили и зачем. И точно так же я не знаю, как долго Николай Александрович с семьей будут тут. Мы тут с тобой в одной лодке, — Константин повел плечами и собрал корреспонденцию обратно в стопку, чтобы отложить в сторону и разобраться позже. — У нас воруют. Много воруют, — Александр по привычке потянулся к карману жилета, чтобы проверить, на месте ли его драгоценные часы — отцовский подарок, который каким-то чудом еще исправно работал. — Я знаю, но ничего сделать не могу. Они тут власть, а не я. Петроград тихо выдохнул и, чуть повернув голову, взглянул в окно. Погода в Екатеринбурге разительно отличалась от привычной ему серой, влажной и душной, и не сказать, что не нравилась. Дышалось тут значительно легче, а государевым детям, недавно перенесшим туберкулез, это было очень кстати. Несмотря на произошедший кавардак, эти сильные люди продолжали жить так же счастливо, как и раньше, не замечая скотского отношения, воровства и косых взглядов — Александр всего-то следовал их примеру. — Как твое самочувствие? Евгений Сергеевич докладывал, что ты видишь все хуже и хуже. — Читать могу пока, и хорошо. Константин невольно сжался — столица никогда не был известен легкомыслием или пренебрежением здоровьем; в конце концов, в Зимнем Дворце всегда был большой штаб лучших медиков России и Европы, готовых оказать помощь в любой момент. Сейчас же с царской семьей допустили всего одного — Евгения Сергеевича Боткина, и он ничего не мог поделать с Александровым ухудшающимся зрением. По всей видимости, это было связано с ситуацией в стране и столице. — А голова твоя как? — Костя, — Александр мягко улыбнулся и поглядел на него светлыми серыми глазами с очень странной, непонятной эмоцией. — Я в порядке. Пока Николай Александрович и его семья живы, я в порядке. В кабинете на несколько минут настала тишина, уютная и спокойная. Они с Константином были давними друзьями, и Александр считал большой удачей, что в ссылку царскую семью отправили именно сюда, в Екатеринбург: достаточно далеко от суеты непокорных жителей Петрограда, но не глушь. Было ясно, что это временная мера — рано или поздно что-то с оставшимися Романовыми сделают, но именно здесь, под Костиным присмотром, Петроград ощущал и себя, и государево семейство в безопасности. После того безумия, что происходило в феврале, эта ссылка казалась благословением и прекрасной возможностью немного прийти в себя и восстановить силы. Константин хотел что-то сказать, но смолчал; и правильно, что тут скажешь. Дружба дружбой, но видеть Александра таким потрепанным, с отросшими волосами и бесконечно усталыми глазами должно было быть странно. Екатеринбург и сам, конечно, изменился — взял в моду убирать свои двухцветные волосы назад, видимо, чтобы казаться солиднее; носил теперь только серые безвкусные пиджаки и явно позаимствовал манеру смотреть проницательно и внимательно у Москвы. Это еще не было сильно заметно, слишком мало времени прошло, но революция кардинально изменила все, перевернула с ног на голову то, что строилось веками, и начала диктовать новые, неясные пока правила. — Хочешь сыграть на фортепиано? — вдруг нарушил тишину Александр, оторвавшись от созерцания того убожества, что висело на плечах Екатеринбурга. Светло-карие глаза посмотрели очень тепло и тихой искрой интереса. — Не откажусь. Но потом, уж прости, должен буду вернуться к работе. — Деловой, — серые глаза блеснули знакомым ехидством, и Константин поднялся из-за стола, подставляя локоть другу. Александр уже перестал возмущаться этому жесту, потому что, ходя в одиночку, постоянно ловил плечами дверные косяки и коленями — края столов и тумб. Они нестройным шагом направились прочь из кабинета, в котором остались все документы, что хозяин никак несколько минут назад разбирал. Среди них лежала телеграмма, короткая и емкая — смертный приговор. Впереди была долгая, долгая и страшная ночь, которую Александр так и не сможет вспомнить от и до; единственное, что останется с ним до конца его дней — это память о раздирающей голову боли и непроглядной темноте, которая настала, стоило только раздасться первым выстрелам из подвала дома Ипатьева. Сашка, искрясь самодовольством, ласковым движением убрал пальцы с черно-белых клавиш пианино и с улыбкой в одних глазах поглядел на Алексея Сергеевича, сидевшего рядом. Пальцы гнулись плохо, но кое-какие партии он помнил еще с дворянской юности и несказанно обрадовался возможности поиграть своими силами. Они нашли пианино двумя этажами выше от Сашкиной квартиры, чудом пережившее зиму, немного расстроенное, но рабочее. Конечно, забраться на пятый этаж было большим испытанием — слишком жаркая погода забирала так же много сил, как и лютый зимний холод; что-то, впрочем, подсказывало Алексею Сергеевичу, что дело не только в жаре. Он, вообще-то, не планировал прожить так долго в таких суровых условиях — все к тому и шло, если бы не Сашка и травы Люды из двадцать третьего дома по Гороховой; июнь и июль прошли неплохо, сил было много, еды стало больше по сравнению с зимой, но эта битва за каждый грамм питательности не могла продолжаться вечно. Силы Алексея Сергеевича покидали медленно, но уверенно, а подъем на пятый этаж показался ему бесконечным. — А Вы на себя наговаривали. Отлично играете. — Это собачий вальс, Сашка, его пятилетний ребенок сыграть может, — Алексей Сергеевич ухмыльнулся в усы и аккуратно стер с одной из клавиш какое-то грязное пятно. — На улицу бы его, — Сашка с щемящей нежностью провел исхудавшей ладонью по высокой крышке пианино, собирая ладонью пыль. Полгода назад он бы, пожалуй, брезгливо одернул руку, но сейчас не обращал внимания. — Я бы с большим удовольствием играл после смены. — Удачи тебе найти желающих тащить эту махину с пятого этажа не кусками для буржуйки. — Окститесь. — Еще чего! Убежденному атеисту, да креститься. Серые глаза заиграли весельем, а в тишину комнаты закрался тихий смех. Уж на что Алексей Сергеевич еще годился — так это Сашке настроение поднимать; единственное, в общем-то, на что он еще годился. В последнее время работать было тяжело, особенно в полуденную жару, так что молодому человеку приходилось после библиотеки идти на городские огороды, чтобы помогать там и, конечно, получать свою долю за работу. Горсть картошки, редиска да морковка — кто бы мог подумать, что это может быть самым радостным событием месяца и, пожалуй, последнего года. Сашка упорно пытался хотя бы часть своих порций скармливать Алексею Сергеевичу, будто возомнил себя бессмертным, но получалось в конце концов ровно наоборот. По итогам двух месяцев лета Сашка выглядел неплохо для голодающего ленинградца, и даже глаза немного прояснились, вечно темные от головных болей и бесконечного повторения стихов. — Ладно, Сашка, что-то я спать хочу. Пойдем в квартиру. Молодой человек кивнул, аккуратно прикрывая крышку пианино, и поднялся со своего места, чтобы подать Алексею Сергеевичу руку. Он сам нетвердо стоял на ногах, как и все ленинградцы, но, по крайней мере, мог держать равновесие. Спуск по лестнице всегда был намного легче подъема, но колени все равно нещадно ныли и скрипели, отчего приходилось останавливаться на лестничных площадках для небольшой передышки. — Завтра снова будут порцию давать. Завтра побольше поедим, давайте, Алексей Сергеевич, — Сашка пробормотал это себе под нос, так, что дед едва его услышал. Помогало это мало, потому что мысли о еде все равно никогда не покидали и не давали покоя — неважно, что себе сам наобещаешь, истощенный организм будет требовать свое и скандалить головокружением и болью в сердце и суставах. Алексей Сергеевич не без помощи улегся на матрас и устало откинул голову на его пружинистую, неприятно неровную поверхность, а Сашка тут же засеменил куда-то на выход, должно быть, на улицу. То письмо, что Александр получил от Михаила Юрьевича 16 июля 1918 года в Екатеринбурге, до сих пор лежало в рабочем столе его квартиры на Гороховой улице. Стола уже, конечно, не было — благополучно сожгли в феврале; а вот письма и телеграммы остались лежать в углу рабочего кабинета, аккуратно в хронологическом порядке связанные бельевой веревкой. Резкое желание перечитывать Мишины старые письма в последнее время возникало все чаще; возможно, из-за того, что новых не приходило уже два с половиной месяца. А может, сознание цеплялось за что-то знакомое, как могло, лишь бы сбежать подальше от разрухи окружающего мира, страшного, стучащего метрономом в ушах, пахнущего трупами из-под завалов и слепящего столпами пыли от взрывов. Нужное письмо нашлось быстро; трясущимися пальцами Александр развязал узелок на нужной стопке и достал аккуратно сложенный маленький по сравнению с другими тонкий листок бумаги, уголки на местах сгиба которого слегка пожелтели от времени. «Саша! Уралов продолжает неустанно докладывать, а твоих писем я не получал уже давно; не знаю, не доходят ли они или ты не пишешь. Надеюсь, не доходят, и ты в порядке. Меня ужасно беспокоят его замечания о твоем ухудшающемся здоровье, но, к сожалению, я никак не могу выслать к вам медика — не велят. К тому же, ситуация в Петрограде до сих пор неспокойная, и все силы брошены на то, чтобы успокоить людей и призвать их вернуться к работе в штатном режиме. Мне мало известно о происходящем, как и всем остальным, но я стараюсь держать Уралова в курсе, чтобы в курсе был и ты. Надеюсь, он передает. В последний раз, когда мы виделись, наша встреча закончилась откровенно скверно, но я надеюсь, что ты понимаешь — это все временно. То, что затевают люди, нас касается только косвенно, и ты должен понимать, что я так или иначе на твоей стороне, даже если мне не позволяют выезжать и навещать других. Времена сейчас такие — горит война и сжигает все, до чего может дотянуться. Как вам там живется? Уралов человек хозяйственный, уверен, у вас всего в достатке, насколько это возможно в нынешнем положении. Как себя чувствует Алексей Николаевич? Небось, незнакомая природа его юношеское озорство всполошила и заставила няньку переживать десятикратно. В конце концов, даже глубоко нездоровые дети — все равно дети, да? А Николай Александрович, думаю, наслаждается тишиной и покоем, без нескончаемых встреч и бюрократических дел. В стране сейчас происходит черт знает что, но, уверен, это нужно только переждать; и ты, пожалуйста, не теряй веры, что вернешься в Петроград и сможешь увидеть что-то привычное в череде неизвестностей. Вернешься целым и здоровым, а я буду рядом, как только нынешнее правительство допустит до поездок. Уповаю на скорую встречу. Миша Московский.»