В вое сирен

Брусчатка Торгового переулка тихо скрежетала и стучала под колесами небольшой повозки, полностью загруженной учебниками. Александр никогда бы не подумал, что будет заниматься чем-то подобным: тащит эту телегу на себе, как крестьянин какой. Рядом неторопливо шел Алексей Сергеевич, очень сосредоточенный на своих ногах и, вероятно, дыхании. Он увязался в эту небольшую экспедицию по нескольким причинам: на Мойке сейчас делать нечего и надобно тренировать сбоящее старое сердце хотя бы такими прогулками от одного места до другого. Александр на деда поглядывал с некоторым опасением, но, на самом деле, большую часть его внимания занимали попытки держать дыхание ровным и шагать в одном темпе, чтобы не перегружаться. В пятьсот пятидесятой школе вчера возобновились уроки, а библиотека после прошедших зимы и весны изрядно опустела; учеников было значительно меньше, чем раньше, старшеклассники и вовсе кто куда распределились: мальчики рвались на фронт, а если нельзя было, то занимались защитой крыш от падения снарядов; девочки в своем большинстве разбрелись по заводам и еще работающим госпиталям. Тем не менее, тем ребятам, которые еще были живы и ходили на уроки, очень была нужна учебная литература, которую Александр вызвался привезти из библиотеки. Учебники были старого, послереволюционного образца, но по большей своей части, за исключением истории, были так же актуальны, как и нынешние. За все те двадцать минут, что они шли, Ленинград уже успел сотню раз пожалеть о своей сердобольности, и Алексей Сергеевич, человек чести, не мог упустить возможность его по этому поводу подколоть. — Что, Сашка, тяжек груз знаний? — ехидный смешок нарушил тишину утренней улицы, заставив Александра фыркнуть и закатить глаза. — Вы себе не представляете, насколько. — Что, не тягал такие никогда? Александр остановился и поставил телегу на ножки, после чего обошел ее и присел на край, чтобы немного передохнуть. Алексей Сергеевич пристроился рядом. Ленинград зашуршал под тканью пальто пергаментом, в котором лежали сигареты, глаза его попутчика блеснули с интересом. — Не тягал, как-то меня это обошло, — с тяжелым вздохом он достал сигарету и прикурил, Алексей Сергеевич последовал его примеру, непомерно довольный возможностью посидеть и подымить. — Неудивительно. Помню, как ты в апреле на Невском фыркал от пылищи уличной работы и отряхивал свои белые ручки. — Не наговаривайте, Алексей Сергеевич. Поворчал, но зато сколько сделал, — Александр с удовольствием глубоко затянулся и расслабил плечи, позволив себе сгорбиться так, как хотелось затекшей спине. До школы оставалось еще три дома, не так уж и далеко. Улица была привычно пуста, должно быть, дети уже были в здании и занимались. Удивительный, конечно, парадокс — сложно представить, как в голове ребенка в нынешнее время может помещаться что-то кроме горя и голода. Тем не менее, вчера Александр видел, как в Мойке дурачились два мальчика, оба лет десяти, под присмотром женщины с заметной сединой, зычным голосом и очень изящными движениями. Наверняка ребята из госпиталя, которых приютили медсестры. Сил у них было немного, лица были осунувшиеся и изможденные, но старые-добрые брызги во все стороны они производили с такой прытью, будто не было никакой блокады. Это бесконечно грело сердце. — Как отвезем, я, думаю, домой пойду. Уставать начинаю. — Все быстрее и быстрее устаете, Алексей Сергеевич. — Да уж знаю, — дед усмехнулся невесело и бросил окурок на брусчатку, притаптывая его носком ботинка. — Сердце не то уже. Все уже не то. Александр тихо выдохнул дым и поглядел задумчиво на здание школы. У него тоже ныли плечи и ноги, но терпимо; ни в какое сравнение с тем, что было после марш-броска на стройке. Внутренности коротко свело судорогой — дело, конечно, привычное, но привыкнуть к этому невозможно. Должно быть, приметив, что молодой человек побледнел, Алексей Сергеевич поинтересовался обеспокоенно: — Что, худо совсем? Ничего, у нас там еще картошка осталась. Как придем, сварю чего-нибудь. Александр покивал и снова затянулся сигаретой, вымаливая у организма полчаса спокойствия без чувства голода и усталости. Внезапно как гром среди бела дня заорала сирена, под которой они крайне неудачно устроились. Обычно воздушная тревога заставала Александра либо в библиотеке, либо дома; на улице — пожалуй, впервые, и от этого к горлу подступила паника. Все мышцы тут же закаменели от этого ужасно громкого, оглушительного звука, а глаза заслезились от прострелившей затылок головной боли. Молодой человек подскочил с телеги, стоило только секундному оцепенению пройти, он ухватился за локоть Алексея Сергеевича, чтобы потащить его за собой обратно на Невский, к ближайшему бомбоубежищу. Пугающе низко зазвучал грохот самолетных пропеллеров, еще чуть-чуть, и снесли бы острый шпиль соседнего от школы здания. Раздался взрыв, и перед глазами настала ледяная, умиротворяющая тем не менее темнота. Настенные часы тихо зазвенели, сообщая о наступлении полудня. Александр раньше не обращал внимания, но, оказывается, центральные улицы Петрограда в это время были полны звуков: стук копыт о брусчатку, цокот каблуков ботинок, шелест ветра, ласково перебирающего траву во дворе-колодце. До третьего этажа доносились только смутные отзвуки человеческих разговоров и бормотание птиц, устроившихся несколькими этажами выше, на крыше. Такой внимательный анализ звуков — вынужденная мера. Уже как два месяца Александр не видел даже света солнца, абсолютно беспомощный и жалкий. Вертеться в быту приходилось учиться заново — определять закипание воды по звуку, степень готовности еды — на ощупь, свежесть продуктов — по запаху; сложнее всего было, пожалуй, выходить на улицу. Александр прекрасно помнил свои улицы, но никогда не измерял их шагами. Относительно знакомы по нынешним обстоятельствам были только угол Гороховой и набережной Мойки да угол с Казанской улицей, а вместе с тем и все магазинчики, которые там находились. Он уже давно перестал анализировать и упиваться воспоминаниями о событиях двухмесячной давности; скорее, сторонился этого, как огня. Получалось с переменным успехом, ночи все равно проходили тяжело: он постоянно просыпался, стоило только услышать случайный стук пола на лестничной площадке или скрип оконной рамы соседней квартиры, в сонном сознании тождественные выстрелам. Кошмаров было много, но Александр старался об этом не вспоминать, когда наставало время бодрствовать; в конце концов, каким бы убогим ни было его нынешнее состояние, жизнь вокруг него каким-то образом продолжалась. Смириться с этим было сложно, конечно; особенно, пока продолжалась война. Он не чувствовал скорби петроградцев, как это было, когда подорвали Александра Николаевича, и это угнетало сильнее всего. Чайник начал тихо свистеть, и Александр, опираясь на стол, поднялся со стула и начал на ощупь искать путь к плите, на которой готовился кипяток для его чая. Сложно сосчитать, сколько раз он обжигался горячей водой или нагретой металлической поверхностью, так что руки, выставленные вперед, передвигались осторожно и наученно горьким опытом. Самым печальным в этом его состоянии (не считая зверского убийства Николая Александровича и государевой семьи, конечно) было то, что книги теперь были не доступны, и не было даже человека, который мог бы вслух почитать. Михаил, по всей видимости, был крайне занят, а мысль о том, чтобы встретиться с Константином, скручивала внутренности и выворачивала наизнанку от омерзения. Александр еще не опустился до того, чтобы общаться со смертными по этому поводу, но, кажется, рано или поздно отчаяние его туда приведет. Со стороны входной двери послышался мерзкий стрекот дверного звонка. Ужасное изобретение, которым пользовались только обычные люди, коим Александр до недавних пор не был. Звук был очень назойливый, как трещание сверчков, только в разы громче и надоедливее. Поморщившись, Петроград, опять же, на ощупь по стенке, пошел в сторону прихожей. Должно быть, снова прислали солдатика, чтобы отвести к зданию Сената и что-то подписать. Так и оказалось. Стоило входной двери открыться, раздался зычный рапорт мужчины, по голосу лет двадцати пяти. Этот человек приходил к нему уже не раз, так что Александр потянулся в сторону вешалок, накинул осеннее пальто, сунул ноги в свободно завязанные ботинки, и протянул руку, чтобы ему подставили локоть. Путь до дворцовой площади был короток и молчалив; должно быть, Александр выглядел крайне больным, потому что он то и дело слышал шепот со стороны проходящих мимо людей. Это его никак не волновало, как, в общем-то, и то, как он выглядит. Стоило радоваться тому, что у него хватило сил сегодня встать с кровати и хотя бы начать делать себе чай, а то бывали дни, когда и этот минимум обходил его стороной. Жизнь — существование, поправил себя Александр — была невыносима ровно настолько, чтобы не пытаться ее закончить, но достаточно, чтобы лежать неподвижно сутками и не думать ни о чем, слушая тихий звон в ушах и звуки никогда не засыпающего Петрограда через открытое окно. Рядом раздался тихий голос сопровождающего его солдата: «Порог и дальше ступени, Александр Петрович.» Александр согласно кивнул и чуть выше поднял ногу, перешагивая порог, а далее, когда нашел ступней ступеньку, стал медленно подниматься, заставляя солдата подстраиваться под неторопливый темп. Его, как и всегда, сопроводили в кабинет, усадили на стул, и за спиной раздался скрип закрывающейся двери. — Доброго дня, Александр Петрович, — раздался низкий голос немолодого секретаря и шуршание бумаги — явно дешевой, больно громко скрипела. — Доброго. — Сегодня, как обычно, вызвали Вас за подписями, — снова шуршание бумаги, должно быть, секретарь подвинул документы поближе. Александр протянул ладонь, и ему в пальцы деликатно вложили перьевую ручку, а далее взяли за кисть и направили в нужное место. — Это указ о… — Не трудитесь. Я все равно не смогу проверить, врете Вы мне или нет, — Петроград улыбнулся, как ему самому показалось, блекло, и привычно заскрипел кончиком ручки о поверхность бумаги; оставлял свои подписи, не зная даже содержания документов. За умиротворяющим шорохом знакомой бюрократической возни прошли долгие десять минут; идиллию нарушали только тихие комментарии секретаря, который явно чувствовал себя крайне неловко. Он еще раз попытался что-то объяснить, но Александр вновь его прервал и продолжил молча подписывать указы один за другим. Это, должно быть, была довольно комичная сцена, похожая скорее на ситуацию из написанной кем-то юмористической пьесы; жаль только, что увидеть ее не удастся. Когда закончились документы, Александр по инерции коротко пошкрябал по лакированному столу кончиком перьевой ручки, за что ее тотчас забрали. — Спасибо. Не уходите, у меня для Вас есть кое-что еще, — снова шуршание бумаги, к которому вдруг приплелся звон ключей в скважине. В протянутые ладони легла аккуратно сложенная в конверт бумага. — Это письмо? — Александр не сдержал смешка. — От кого, прошу прощения? — От… — секретарь пальцем слегка отогнул конверт, чтобы посмотреть отправителя. — От Михаила Юрьевича Московского. Александр удивленно смотрел слепыми глазами куда-то в сторону своих ладоней около минуты, а потом разразился смехом, близким к истерике. Секретарь, кажется, сжался еще сильнее, чем прежде, но не издал ни звука. Петроград весь трясся не то от хохота, не то от плача, пальцы побледнели, сжимая бумагу, а сердце колотилось так, будто было готово проломить ребра и выпрыгнуть. Приступ закончился так же внезапно, как и начался — за секунду Александр собрался, все еще хихикая. — Ему даже… ему даже не доложили! Ему даже не доложили, что я слеп, представляете! — он снова коротко рассмеялся, прижимая к груди письмо. — Ему даже не доложили… Что за бардак. — Быть может, я могу… прочитать письмо для Вас? — осторожно предложил секретарь. — Еще чего! Даже не думайте вмешиваться в мою личную переписку, — Александр почти испуганно поджал губы. В конце концов, он понимал, что при должном желании в его личную переписку может вмешаться кто и когда угодно. — Но я был бы благодарен, если бы Вы сделали кое-что для меня. — Да? — Отправьте по тому же адресу телеграмму, будьте так любезны. Содержание примерно следующее: «Александр Петрович слеп и писем читать не может». За этим последовал новый приступ хохота, но уже намного более тихий и переходящий в тяжелый вздох. — Если вы вдруг увлекаетесь написанием юмористических зарисовок, очень советую включить сегодняшний инцидент в одну из них. Слава и смех читателей Вам гарантированы. Всего доброго, — Александр аккуратно убрал письмо во внутренний карман пальто и сам, по памяти, отправился искать выход из кабинета. Его плечи все еще изредка содрогались не то от веселья, не то от ощущения абсолютной беспомощности. Свет возвращался медленно; отдаленно, будто из-под толщи воды, зазвучал вой сирены, а попытка открыть глаза отозвалась болью от пыли, что по ощущениям покрывала все лицо. Александр осознал себя лежащим на брусчатке на животе под слоем кирпичной крошки, а в сантиметрах тридцати около головы лежал огромный кусок стены, будто вырваный гигантскими руками. Стоило только сознанию вернуться к нему, он, кряхтя, аккуратно сел на колени, стал методично отряхивать с волос и лица пыль, а далее — слепо искать очки. На счастье они оказались совсем рядом, такие же пыльные, как и все вокруг. Потерев линзы, Александр надел их и с удивлением обнаружил, что левая треснула, но мужественно держалась в оправе, хотя, судя по всему, должна была лопнуть. В голове все еще стоял тихий, но назойливый звон, а разруха сделала из привычной улицы незнакомую; впрочем, не прошло и минуты, как Александр ощутил подступающую панику и подскочил так резво, как не подскакивал уже давно. В мысли урывками начала возвращаться память их с Алексеем Сергеевичем недавнего разговора, и он судорожно рванул к тому месту, где виднелись обломки телеги с учебниками. Он рвал кожу на ладонях, сдвигая один кусок кирпичной стены за другим, после каждого ощущая, как скручивает внутренности ужасом и болью. — Алексей Сергеевич! Алексей Сергеевич! — он вопил чужим голосом, продираясь через обломки дома, но даже когда закончился крик сирены, не смог ничего найти. Даже если он тут погиб, под обломками, должно же было остаться хоть что-то. Хоть ботинок, хоть рабочая кепка. Пыльный Ад скорбно молчал, только слышался тихий треск перекатывающейся под ветром кирпичной крошки. Александр запоздало оглянулся и с ужасом обнаружил, что от школы остался только заваленный обломками первый этаж. Уже стемнело, когда Александр наконец нашел в себе силы подняться на ноги и, бормоча под нос стихи, направиться в сторону Гороховой улицы. Стояла непроницаемая тишина — так всегда было после воздушной тревоги; головная боль немного успокоилась, но продолжала давать о себе знать на периферии сознания, как обычно. Ленинград шел, считая шаги и одновременно вспоминая стихотворные строки одну за другой в попытках перетянуть мысли в более спокойное русло — получалось скверно. Путь до опустевшей за время блокады квартиры прошел незаметно, как, в общем-то, и все часы с момента бомбежки. Александр привычно потянул на себя незапертую дверь и едва не свалился от испуга, встречая на пороге внимательные древесные глаза. — Сашка! Что с тобой? Тебя где так долго носило? Я уже думал, что ты помер! Александр стоял, удивленно выпучив глаза, и глотал одно слово за другим, не в силах заставить себя говорить разодранным криком горлом. Перед ним стоял Алексей Сергеевич, сильно усталый и взволнованный, но вполне живой. Дед привычно опирался на дверной косяк и сверлил молодого человека темными, перепуганными глазами. — Ты весь в пыли. Бог мой, под бомбежку попал? А что со школой? Где-то Александр слышал, что у ленинградцев давно уже иссохли слезы, но он едва не разрыдался, кидаясь на деда с порывистыми объятиями. Он больно стукнулся костлявым плечом о его не менее костлявый подбородок, но даже не заметил, сжимая его так, будто обнимал родного человека. Алексей Сергеевич, судя по всему, пребывал в замешательстве от такого порыва чувств, но по-отечески похлопал Александра по спине и пожал его плечи. — Тебе опять пакость какая привиделась? Ну, ну, я тут. Выдыхай, Сашка. Ленинград в последний раз вжался лбом в шею Алексея Сергеевича и, наконец, оторвался от него, взъерошенный и весь грязный. Должно быть, выглядел жалко, с серыми глазами на мокром месте и серыми от пыли волосами, но внимания на это совершенно не обращал. —Ну, чумазый весь. Пойдем тебя оттирать к Мойке. — Школы нет. Попал снаряд. Алексей Сергеевич тяжело выдохнул и взял молодого человека за локоть. — Пойдем. На ухабистой дороге Торогового переулка Александр не бормотал стихов.