В вое сирен

Здание Большого Гостиного Двора выглядело крайне удручающе: нежно-молочные когда-то колонны обломлены, изящный фасад с лепниной ручной работы обвалился, и теперь лепестки орнамента сиротливо лежали на асфальте, как маленькие памятники безвозвратно ушедшему лету. Ветер выл почти надрывно, пел, разгоняясь о кривые ныне обломки зданий, а облысевшая земля впитывала влагу, как губка, и отдавала ее воздуху десятикратно; от этого дышать глубоко было тяжело — тут же влажный ледяной воздух хватался за горло когтистой лапищей и заставлял выдыхать. Холода наступили внезапно и единовременно по всему Ленинградскому фронту, и опасения горожан по поводу грядущей зимы передавались Александру в виде бесконечной тревоги и постоянно бегающих из стороны в сторону, в поисках опасности, глаз. Он уже и сам понимал, что с сознанием происходит черт знает что — реальность так сильно смешалась с выдумкой, что приходилось бормотать стихи постоянно, напрягая память и занимая мысли. И сейчас Александр шел, шепча под нос строки из «Кинжала» Лермонтова — сегодня в библиотеке встретился сборник сочинений; мимо пройти было бы грехом, а не заучить — уж тем более. Он торопливо шагал в приподнятом настроении, нежно прижимая к груди «Записки охотника», которые сегодня чудом сумел отыскать в архивах, и нес их к Алексею Сергеевичу читать и хвастаться. Он так делал иногда — если на книгу не было спросу, забирал ее себе временно, чтобы обласкать читательским вниманием, и потом, конечно, вернуть. Последние месяцы Иван Сергеевич Тургенев не пользовался популярностью, так что и его Александр решил приютить в двадцать первом доме по Гороховой. Разрушенный Большой Гостиный Двор стремительно скрылся из поля зрения, стоило только свернуть с Садовой улицы, и плечи Ленинграда заметно расслабились. Сейчас у всех были проблемы со здоровьем, и у Александра в том числе, но от вида зверски развороченных памятников архитектуры ему мгновенно становилось дурно. Потому и в квартире Алексея Сергеевича непросто находиться — дом прямо напротив тоже был разрушен еще в январе прошлого года и смотрел в заколоченное окно очень тоскливо. Ледяной ветер будто нарочно задувал под полы теплого пальто, заставляя торопиться, чтобы спрятаться поскорее от этого пронизывающего, зябкого холода; еще не мороз, но уже достаточно вредный, чтобы заставить голодных ленинградцев поголовно слечь с разного рода простудами и воспалениями дыхательных путей. В ноябре, скорее всего, опять начнутся сильные мигрени, а похоронным отрядам прибавится работы, как было прошедшей зимой. Когда показалась темно-серая гладь слегка штормящей Мойки, Александр вздохнул с облегчением и, получше замотав шею и голову в шарф, спрятал томик Тургенева в один из карманов, чтобы спуститься к воде и набрать хотя бы одно ведро — по ощущениям сил дотащить два не хватит. Влажный гранит набережной угрожающе сверкал каплями моросящего дождя; угрожающе — потому что секунду спустя Александр чуть не нырнул в ледяную воду, успев чудом ухватиться за край металлической перегородки. Ноги по колено намочил, но главное, что томик Тургенева остался сухим; Александр чертыхнулся себе под нос из-за того, что сбился и забыл, на каком месте стихотворения остановился, так что решил начать заново, поднимаясь обратно на ноги. Ладонь зудела, по всей видимости, от ушиба, но он это проигнорировал и, все еще ей держась, зачерпнул воды столько, сколько смог поднять. Перехватив ручку ведра удобнее, Александр уже неторопливым и вдумчивым шагом направился к знакомой парадной, глядя себе в ноги. Это были единственные его уцелевшие кожаные ботинки — все остальное было сожжено и пожевано прошлой зимой; эти были подарком от Миши, очень в свое время гордившегося своими ремесленниками и мастерами. Ленинград костлявым плечом толкнул незапертую входную дверь, отчего поморщился слегка — тонкая кожа почти без жира и мышц уже не защищала от ударов, как это бывает у здорового, хорошо питающегося человека. Алексей Сергеевич не встретил — вчера он чувствовал себя скверно и свалился спать очень рано, должно быть, до сих пор отдыхал. Бывшая гостиная встретила теплом от сыто потрескивающей буржуйки. Алексей Сергеевич сидел на своем матрасе, завернувшись в Александрову теплую фуфайку и, кажется, сначала даже не обратил внимания, что кто-то пришел. — Как Вы себя чувствуете, Алексей Сергеевич? — кряхтя, Ленинград поставил ведро с водой у печки, чтобы холодная осенняя вода немного прогрелась, и устроился рядом с дедом. — Нормально, Сашка. Только спать хочу все время, а так ничего, — Алексей Сергеевич чуть повернул голову и посмотрел на молодого человека с запоздалым узнаванием и улыбнулся. — Выходили сегодня? — Какое там. Проспал весь день; сейчас вот замерзать начал, пришлось вставать, — он тихо закашлялся, пряча рот и нос в исполосованной стежками ткани теплой фуфайки. — Ты так близко не садись, а то подхватишь тоже эту пакость. — Прошлой зимой пережил, и сейчас переживу, — Александр отмахнулся и из кармана вытащил все же слегка сморщившийся по краям от влаги томик «Записок». — Я вот книгу нам принес, на несколько вечеров займет. — Что за книга? — древесные глаза вяло блеснули интересом. — «Записки охотника». Читали? Занимательнейший сборник, однако, популярностью не слишком пользуется сейчас. Решил — чего такой славной книге отлеживаться, принес нам на растерзание. — Читал. С тобою же, три раза, — Алексей Сергеевич тяжело вздохнул и закутался плотнее во все, во что можно было: из-под слоев теплой одежды выглядывали только глаза да седая макушка. Александр будто не услышал этого замечания, ласково провел болезненно худыми пальцами по корешку книги и деликатно, будто спрашивал разрешения, пролистнул страницы. У него с книгами и вообще искусством были личные, почти сакральные отношения; это особенно сильно обострилось сейчас, когда дефицит был не только в еде, но и в нормальной жизни в принципе. Нормальная жизнь представлялась понятием расплывчатым после революции, но голод и невозможность пройтись взглядом по знакомым стеллажам с книгами в нее точно не входили. — Читай уж, раз принес, девица на выданье. — А это еще к чему было? — Александр ожидаемо взвился и уязвленно вскинул брови, вылезая из своего вязкого, уставшего состояния моментально. Очередная победа Алексея Сергеевича над его смурным настроением — безоговорочная. — Ты эту книжонку так держишь, будто невесту свою. Она не живая, Сашка. — Кто знает, — Ленинград едва улыбнулся и аккуратно открыл первую страницу. После минутной задумчивой паузы, он начал читать вслух. В маленькой, по сравнению с дворцом, квартирке в двадцать первом доме по Гороховой улице стоял уютный полумрак, батареи тихо гудели от бега горячей воды в них, а в гостиной было зажжено всего несколько свечей, достаточных, чтобы не напрягать слишком глаза при чтении. Спокойный Мишин голос разливался по комнате, как патока, вязкий, густой и глубокий. Александр сидел у него под боком и слепо смотрел куда-то в стену напротив, насильно укутанный в одеяло. Сентябрь в Петрограде выдался холодный, за окном злюще свистела Мойка, а ставни тихо поскрипывали от напора ветра. Сегодня они встретились впервые после революции — сначала была свистопляска с войной, потом — новое правительство пускало корни в страну и обустраивалось поудобнее, и только теперь, когда основные кризисы были решены, Москву отпустили из Кремля ненадолго. Миша сейчас ощущался по-другому: напряженный, готовый в любой момент броситься решать проблемы, собранный и скупой на эмоции. Совершенно не похоже на то, что Александр помнил о нем, но умение мириться с разностью ожиданий и реальности — дело наживное. Каким бы Москва не был сейчас, Александр все равно ловил в его интонациях и коротких прикосновениях что-то знакомое и постоянное, как непокорный осенний ветер. Одно только омрачало идиллию получившегося вечера — Мишин выбор литературы. Он притащил с собой огромный том «Капитала» Маркса, и ныне увлеченно вычитывал формулировки и установки, которые в него вложили за все то время, что мариновали в Кремле. Миша по ходу текста много отвлекался и комментировал, говорил «Как сформулировано! Послушай только,» или «На последнем собрании об этом говорили, до чего практичные уточнения!» Александр слушал его вполуха, погруженный скорее в свои ощущения и слушание голоса, а не содержание речи. Брошенность и одиночество временно отступили в дальний угол сознания, сменившись чувством полноты и спокойствия. Стоила ли лекция о вреде капитализма того? Десятикратно. Миша привычно, будто делал это всю жизнь, большим пальцем обнимавшей Сашу руки поглаживал его плечо через толстый слой одеяла и домашней одежды. Саша млел, грелся и окутывал себя чувством не-одиночества и комфорта, отбросив гордость куда подальше. — Ну, ладно, думаю, главой пока можно обойтись. Я помню, с математикой у тебя беда, надо все это уложить в голове. Как тебе? — Занимательно. Действительно емкие формулировки, — Александр ответил без особого энтузиазма, но в его состоянии были свои плюсы — любую незаинтересованность можно с лихвой оправдать усталостью. Портить Мишино настроение в вырванный у Кремля вечер было бы свинством. — Не твоя любимая художественная литература, но в научных трактатах тоже есть своя красота, да? — судя по голосу, Москва улыбался, довольный ответом. — Да, — Саша уронил затылок на крепкое плечо и прикрыл слепые глаза, которые немного щипало от редкого моргания. Миша тут же этим воспользовался и погладил отросшие волнистые волосы, ласково их перебирая между пальцами. — Может, к цирюльнику тебя сводить? Пока я здесь и могу проводить. — Было бы хорошо. Ухаживать за такими волосами утомительно. — Завтра пойдем, значит. — Ты надолго здесь? — Саша повернул голову и потерся щекой о чужое плечо, то ли потому что скула зачесалась, то ли от неконтролируемого приступа нежности. — На три дня. Мне еще нужно в несколько городов съездить успеть, но там по работе. — Щедро, — Саша хмыкнул ехидно, но Москва это замечание проигнорировал, будто не услышал. На несколько минут воцарилась уютная тишина, через которую продирался только приглушенный окном шум улицы вечернего Петрограда. Судя по звуку, Миша со свойственной ему легкой небрежностью захлопнул книгу и положил ее на столик рядом с диваном. Он и сам наверняка наслаждался тишиной, обычно окруженный шуршанием бумаг, голосами членов правительства и бесконечным скрипом перьевых ручек. — Как давно ты ослеп? — вдруг тихо спросил Миша; судя по всему он смотрел куда-то в сторону, потому что звук его голоса казался отраженным от стены. — С первых выстрелов в подвале, — Саша ответил так же тихо и приоткрыл тяжелые от усталости веки. — Кажется. Я плохо помню. — Почему Уралов мне не доложил? — …не знаю. Возможно, не заметил. Меня почти сразу увезли в Петроград, — Саше потребовалось несколько секунд на ответ, потому что срочно надо было подышать, успокаивая накативший внезапно гнев. Снова на несколько минут разговор прекратился, но тишина теперь не казалась такой мирной и уютной. Петроград давил в себе отвращение к Уралову, а Москва — черт знает к чему, он просто очень злился, судя по тому, как крепко его пальцы сжали чужое плечо. — И как же ты тогда подписывал законопроекты? — Мою руку ставили на место подписи. Я подписывал. — Не просил даже прочитать их тебе? — Зачем, Миша? Я все равно не смог бы проверить, врут они или нет. Москва на несколько секунд замешкался. — Всем сейчас непросто — новое государство, новое устройство, ко всему надо привыкнуть. Но я тебя не узнаю. Как ты можешь так просто оставить людей и даже не интересоваться законами, которые выпускают? Саша поджал губы и сильно нахмурился, отрывая затылок от чужого плеча и поудобнее кутаясь в одеяло. — А у меня интересовались, хочу ли я лишиться зрения и стать настолько жалким из-за этого, насколько это возможно? — Ты не жалкий. — Жалкий. Убогий. Я просто напоминание о том, чем была эта страна, и что с нею сотворили, — Саша укусил себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы замолчать. Если скажет что-то против революции, Москва наверняка наорет и уйдет. И больше, скорее всего, не вернется. — А что с ней сотворили? — в Мишином голосе прозвучала приглушенная угроза, от которой Петроград плотно зажмурился, пытаясь придумать, как откреститься от неосторожно брошенной фразы. — Со мной сотворили. Не страной. Восстания были кровавые и многочисленные, — он проговорил это на одном дыхании и после выдохнул тяжело, опуская плечи. Москва ничего не отвечал долгую минуту, но потом снова обнял убранной ранее рукой. — Ничего. Это заживет. Все заживет. Саша с облегчением привалился к Мишиному плечу и зарылся носом в изгиб его шеи, чувствуя родное тепло и знакомый, пусть и перебитый одеколоном, запах. Ради момента тишины и близости можно было наступить своей гордости на глотку. А почитать Пушкина можно попросить и у милой пожилой женщины с первого этажа. Сашка первое время увлеченно, но тихо читал первый из рассказов, но через несколько абзацев куда-то снова улетел и только глядел зачарованно в открытую топку буржуйки, где мягко стрекотало пламя, доедающее не то ножку стола, не то раму шкафа из соседнего дома. Снова, должно быть, о невесте своей замечтался. Алексей Сергеевич смешливо фыркнул, заметив одухотворение на лице молодого человека, и с тихим кряхтением поднялся из вороха теплой одежды. Он неторопливо зачерпнул Мойковской воды кастрюлькой и поставил ее на печку, чтобы активнее грелась. Из сложенных в углу в бумаге на картонке засушенных трав он придирчиво выбрал несколько веточек и закинул прямо в воду. Когда комната наполнилась запахом травяного чая, Сашка выпал из оцепенения и заморгал часто, а в его взгляде скреблась еле заметная растерянность. Он индифферентно поглядел на котелок с закипающей водой, будто и не выпадал из реальности вовсе, после чего молча положил томик Тургенева рядом с собой.