В вое сирен

Бок обжигало теплом — кусачим, но не слишком хватким. Правое плечо горело, еще чуть-чуть, и воспламенится, а левое — ледяное, почти такое же, как суровый осенний ветер над ворчливой Мойкой. Буржуйка хоть и пыхтела сыто, но грела сейчас только в метре вокруг себя, так что приходилось к ней жаться и периодически поворачиваться, чтобы согреть поочередно плечо, спину, живот. Это, конечно, все равно лучше, чем выйти сейчас на улицу — ветер за окном выл злюще, и в нем, кажется, танцевали крупные капли дождя. Александр очень близко к нагретому металлу поднес закутанные в перчатки руки, отчего по ним сначала расползлось приятно тепло, а потом вдруг обожгло. Он сбился и чертыхнулся тихо, виновато поглядев на Алексея Сергеевича. Дед сидел так же близко к печке к нему спиной — у него тоже пришла очередь греть правый бок — и неторопливо чистил зеленую, мелкую картошку, которая пролежала до сих пор в маринаде, с лета. Руки у него страшно тряслись: еще чуть-чуть, и порежется, но попытки отговорить его от этой опасной работы успехом не увенчались. Алексей Сергеевич, по всей видимости, оценивал свою важность только степенью полезности, а объяснения, что это не так, слушать не хотел; сказывалась солдатская выучка и годы, проведенные в окопах и рукопашных боях с другими солдатами. — Ну, что? Сбился? — Алексей Сергеевич едва повернул голову и краем глаза покосился на Александра; повороты, как и лишние движения, давались ему очевидно непросто. — Ничего, давай еще раз. Молодой человек покивал и задумчиво поглядел на сгорбленную, замотанную в толстый слой теплой одежды спину Алексея Сергеевича. Выделенный приглушенным светом от буржуйки силуэт врезался ему в память отчего-то знакомо и очень четко. — Когда, вступая в мир огромный, Единства тщетно ищешь ты; Когда ты смотришь в угол темный И смерти ждешь из темноты; Когда ты злобен, или болен, Тоской иль страстию палим, Поверь: тогда еще ты волен Гордиться счастием своим. Под ладонью Александр чувствовал надежное, знакомое тепло, и от этого временно уходили все тревоги и беспокойства; видел он еще плохо, но примерно понимал, где находится — понятные очертания дорогого ковра, череда высоких, лакированных дверей и пустые места там, где раньше висели картины великих людей, написанные мастерами задолго до того, как началась революция. Один из приемных покоев Кремля ждал только их, а вместе с ним — и остальные города, что приехали на общее собрание, впервые с 1917 года полное, включающее Петроград. Москва шел неторопливо и уверенно, плыл почти, знающий эти коридоры, как собственное отражение в зеркале, как всегда собранный, с иголочки одетый, с аккуратно уложенными ныне короткими волосами. Александр на его фоне смотрелся, должно быть, жалко: после последней стрижки волосы опять отросли, синяки под глазами выглядели нездорово, на носу неустойчиво сидели круглые очки с диоптриями, отчего глаза немного искажались, вместо парадного мундира, который он раньше любил носить на важные встречи, на плечах висел кардиган из теплой, окрашенной в темно-зеленый цвет шерсти. От того, кем еще менее десяти лет назад был Александр, осталось очень мало. Миша остановился у одной из дверей и разогнул руку, прося его отпустить; Саша безропотно убрал ладони и сложил их на груди, запахивая кардиган получше, чтобы не мерзнуть — а мерз он все время. Тяжелые двери довольно громко скрипнули, открываясь, и творившийся в помещении балаган единовременно смолк. Все города, кроме одного, еще секунду назад что-то увлеченно обсуждавшие, тут же устремили свои взгляды на вошедших, в частности на Александра. Впервые под пристальным наблюдением он почувствовал себя неуютно. Один только не повернулся и не встретил Петроград удивленным взглядом, и Александр эту сгорбленную спину узнал бы из тысячи. Двухцветные волосы, как и в тот день, 16 июля, были аккуратно убраны назад, на плечах висел уродский непонятного цвета пиджак, а шея была настолько напряжена, что, казалось, вот-вот треснет от усердия. — Всем доброго дня! — тишину нарушил зычный и веселый голос Миши, и все внимание тут же переключилось на него. — Всем спасибо, что приехали. Давайте, товарищи, присаживайтесь, располагайтесь; без чая обойдетесь — у нас сегодня серьезные вопросы на повестке. Давайте, давайте, — он хлопнул ладонью по увесистому журналу, который держал во второй руке, в одно мгновение тихие разговоры возобновились, а города стали понемногу занимать свои места. Александр все это время, кажется, не дышал и не отводил взгляда от сгорбленной Константиновой спины. Он нетвердо, неуверенно подошел к месту, на котором сидел Екатеринбург, и чужая спина напряглась, кажется, еще сильнее. Александр медленным движением оперся ладонями на стол совсем рядом с бумагами, на которых Константин ничего не писал, а только смотрел неотрывно и крепко сжимал между пальцами перьевую ручку, уже пустившую на бумаге кляксу. От вида знакомого профиля с выдающимся прямым носом внутренности скрутило спазмом и отвращением, из-за которых Петроград едва не подавился воздухом. Он носил эту ненависть в себе с того самого дня — когда Константин только днем привычно тепло с ним разговаривал и играл на фортепиано, а ночью уже провожал до повозки, скованного, слепого, жалкого и убитого горем. Ни слова не сказал тогда, только скупое «езжайте» и был таков. — Как спится тебе, Костя? — Александр проговорил это тихо, медленно, шипя каждый слог, как обозленная вторжением змея. — Не слышишь хруста костей и пороховых взрывов? Каждое слово будто падало гирей на Константиновы плечи, и он горбился все больше, но взгляда не поднимал, смотрел прямо и будто пытался абстрагироваться. Вина его, очевидно, съедала заживо, но Александра это сейчас волновало мало — он говорил тихо, так, чтобы услышать мог только его когда-то хороший друг; со стороны это выглядело так, будто просто интересуется написанным на листах. — Не видишь мертвые лица тех, кого закопал по преступному приказу? Александр распрямился, когда услышал очередное напоминание для всех от Москвы, что пора занимать свои места и начинать собрание. Показалось, что Константин одними бледными губами проговорил «вижу», но это уже не волновало — Петроград все той же нетвердой походкой направился к одному из свободных стульев, совсем рядом, между прочим, с Мишей. Что происходило на собрании — он не запомнил. Голоса сливались в одну кашу, разве что, Мишин немного выделялся, и только на его вопросы удавалось реагировать и кивать по необходимости. Все остальное внимание Александра было сосредоточено на Константине, который сидел с другой стороны от Москвы и практически напротив, довольно близко. Он не поднимал головы, на вопросы отвечал коротко и по делу, инициативы не высказывал, что-то постоянно у себя записывал. Вот уж кто действительно чувствовал себя неуютно на собрании. Так что, когда оно подошло к концу, Константин шустро собрал все свои вещи и один из первых вышмыгнул из зала, обогнав даже тех, кто сидел прямо напротив двери. Александр недобро хмыкнул ему вслед и, наконец, обратил внимание на Мишу, который в своем темпе складывал и завязывал бумаги в журнал. — Задержись. — Я бы все равно не пошел один, — Петроград сложил руки замком на столе и стал разглядывать заметно похудевшие пальцы. Зрение вернулось к нему недавно, так что теперь он с жадностью голодающего хватался за любые образы, что можно было порассматривать. Через несколько минут, когда в зале настала тишина, Миша вдруг подвинул к нему небольшую тонкую книжку, размером с ладонь. Александр со сдержанным интересом придвинул ее к себе ближе и рассмотрел герб нынешнего государства с титульной стороны. — Что это? — Паспорт советского гражданина. Александр сдержанно кивнул и раскрыл книжку. Увидев основные записи в ней, он сначала удивленно поморгал, а затем возмущенно вскинул брови и поглядел на Москву. — Невский?! — Тебе не нравится? — Конечно, не нравится! Я Романов, всегда им был и… — Тебе не нравится фамилия одного из величайших победителей в Российской истории? — в Мишином голосе снова звучала угроза, поэтому Александр проглотил замечание о Кутузове. Очевидно, следы существования Российской Империи заметались очень старательно, и от этого к горлу поднимался ком обиды и разочарования. Но Петроград и его, конечно, проглотил. — В любом случае, это решение было уже принято, однозначно и безоговорочно. — Ты прав, не так уж и… плохо, — Александр проговорил сдавленно и шустро спрятал паспорт в нагрудном кармане рубашки. — Тогда и новое название тебе тоже понравится, — Москва хоть и улыбался, но что-то в нем было от огромного, обозленного хищника; он смотрел пронзительно, внимательно и очень многозначительно. — Было принято решение переименовать Петроград в Ленинград. В конце концов, ты — колыбель революции. Очень символично, по-моему, да? — Очень… символично. — Вот и славно. Память о великих людях очень важна. Миша заскрипел стулом и поднялся, поправляя журнал, который после собрания стал раза в полтора толще и тяжелее. Он не предложил руку, как делал обычно, не помог, а только молча поправил костюм, да спешным, громко цокающим каблуками шагом направился прочь из зала. Очевидно, неторопливость ранее он показывал, чтобы немного усыпить внимание и беспокойство, а по факту — крайне спешил. Сашин голос раздался в пустом зале эхом, одиноким и тихим. — Память — это все, что у меня осталось. — Когда ж ни скукой, ни любовью, Ни страхом уж не дышишь ты, Когда запятнаны мечты Не юной и не быстрой кровью, — Тогда — ограблен ты и наг: Смерть не возможна без томленья, А жизнь, не зная истребленья, Так — только замедляет шаг. Алексей Сергеевич тихо выдохнул, показывая одобрение. Монотонный и спокойный Сашкин голос успокаивал, невольно синхронизировался с ритмом метронома и действовал так же умиротворяюще, как тишина за окном без воздушных тревог и криков. — И откуда ты столько помнишь? Если что-то случится с библиотеками, сможешь сам все переписать и восстановить, — дед ехидно усмехнулся и повернулся к буржуйке лицом, чтобы погреть щеки и грудь. — Читал много. И вслух тоже, и учил иногда. А прошедшей зимой уж всю свою библиотеку запомнил, — Сашка смотрел отчего-то очень очень мягко и рассеянно, будто вот-вот снова провалится куда-то в свои мысли. — И с ней читали, да? — С кем — «с ней»? — С невестой твоей, с кем еще. — Конечно, и с ней читали, — Сашка мягко улыбнулся и поглядел куда-то сквозь. — Расскажи мне про нее хоть. Уж сколько ее упоминали, знаю только, что театры и стихи любит. — Театры не любит, — Сашка улыбнулся шире и, кажется, почти рассмеялся. — Я ее силком туда иногда водил, чтобы культурно обогащалась. Алексей Сергеевич неожиданно громко расхохотался, едва не хлопнув ладонью по горячему металлу буржуйки, но вовремя остановил руку. Хохот остановился на короткой одышке. — Неудивительно, что в Москву от тебя сбежала! Я бы тоже сбежал. Сашка зеркально улыбнулся и поплотнее прижал руки к животу, чтобы согреть. — Не сбежала, у нее там важные дела. — Сбежала-сбежала! А потом ходи, лови. Ну, а выглядит как? Серые глаза наполнились мечтательно легкостью, такой, какую не увидишь сейчас в людских лицах. Такой, улыбающийся, слегка румяный от жара печки, Сашка выглядел почти здорово и сыто — вот, что с человеком делает желание жить и любить. По глубокому убеждению Алексея Сергеевича — главные двигатели человеческой деятельности. — Волосы светлые, короткие. Глаза синие-синие, как летнее небо. Высокая, гордая и такая упрямая, что хоть головой бейся, — он тихо хихикнул от собственного сравнения, чем вызвал улыбку и у Алексея Сергеевича. — Афина какая-то. Ну, что ж, можно было догадаться. Тебя, упрямца такого, может вынести только еще больший упрямец. — Это Вы про себя? — серые глаза блеснули весельем, а Алексей Сергеевич снова коротко рассмеялся. — Ну хам! — зеленая кожица с последней картофелины зарядила Сашке прямо в лоб и прилипла, чем вызвала его возмущенное бухтение и полный умиления и веселья взгляд Алексея Сергеевича, который, впрочем, быстро потух. Смех и лишние шевеления быстро лишили его сил, и он, скинув все почищенное в котелок, стал отодвигаться. — Что-то я устал. Посплю, наверное. А ты свари картошки, можешь сам и съесть, тебе работать еще завтра. Сашка недовольно и обеспокоенно поглядел, но поставил котелок на буржуйку. — А Вам выздоравливать еще. Я Вас разбужу, когда готово будет, отдыхайте. Алексей Сергеевич тихо пробормотал «упрямец» и свернулся в кокон из теплой одежды на матрасе, разложенном совсем рядом с печкой. Он мог чувствовать Сашкино самодовольство даже спиной, и от этого в груди становилось тепло.