В вое сирен

На почте сегодня была длинная, как утренняя за хлебом, очередь — сотрудница уже через час работы казалась уставшей, но ее движения были настолько привычны и выверены, что она даже не смотрела за тем, что делала. Ладога снова встала в начале месяца, и теперь корреспонденция и продовольствие приходили быстрее и легче; не то, чтобы от этого, конечно, существенно изменилась норма хлеба. В последнее время бомбежки возобновились с новой силой, и только чудом еще работало хлебное производство. Практически все, кто пришел сегодня за письмами, телеграммами и похоронками, теснились в небольшом помещении, чтобы не мерзнуть на ледяном декабрьском ветре, и от этого стены нависали над головой, а скудные на тепло голодные людские тела вовсе не грели. В основном тут были, конечно, старики и дети — работоспособное население сейчас находилось на сменах, и хоть Александр получил свой выходной в принудительном порядке, планировал все равно выйти, как только разберется с делами. По крайней мере, это огромное скопление людей не разговаривало — в помещении стояла абсолютная тишина, за исключением стука метронома на улице и тихого разговора сотрудницы почты с женщиной, очередь которой настала только что. Когда, наконец, последняя сгорбленная спина, шатаясь, удалилась куда-то в сторону, Александр шагнул к стойке ближе и едва улыбнулся уставшей сотруднице. Улыбку ему не вернули, но это было делом привычным — женщина полусидела на высоком стуле, руки у нее характерно для голодающего страшно тряслись, а блеклые глаза смотрели в записи слеповато. — Невский Александр Петрович, двадцать первый дом по Гороховой. Она только кивнула и стала тонкими пальцами перебирать стопки с извещениями на столе, проверяя, есть ли письма на названное имя и адрес. Когда уже начало казаться, что нет, не в этот раз — сотрудница с самого низа выцепила тонкую бумажку, почти прозрачную и, сощурившись, стала вычитывать номера. — Вам посылка и письмо. Минуту. Тяжелый стул заскрипел по полу, выпуская ее из-за стойки, и она засеменила в соседнее помещение с отсутствующей дверью. Александр посмотрел ей вслед несколько озадаченно — обычно, если от Миши приходили передачка с письмом, они значилась, как единая посылка. Стало быть, пришло не от него, и в голове, честно говоря, не укладывалось, кому еще понадобилось слать почтой что-то в осажденный Ленинград в и так дефицитные для всех времена. Минуту спустя женщина вернулась, держа строго дозволенных размеров коробочку и плотный конверт. — Подпишите, — она положила на стойку обыденный документ о передаче посылки и письма, Александр бегло расписался в нем, выучивший каждую строчку наизусть. — Спасибо, Анастасия Федоровна. Сотрудница даже не подняла на него глаз, но сдержанно кивнула, и этого было достаточно. Набережная Фонтанки встретила порывистым, пронизывающим ветром, от которого пришлось сильнее кутать шею и изобретательно прятать ладони в варежках в карманы; изобретательно — потому что надо было умудриться не выронить посылку. У Фонтанки обыкновенно нрав был спокойнее, чем у Мойки, но, по всей видимости, не сегодня; даже спрятанная под еще тонким слоем льда, она ворчала, шумела и свистела. Александр подарил ей теплый взгляд и тут же свернул на Гороховую, боязливо прячась от ее скверного характера. Настроение ленинградцев неуклонно становилось все более и более беспокойным; если в прошлую зиму город входил еще приемлемо сытый и здоровый, то сейчас от прежнего состояния горожан ничего не осталось. Не удастся больше экономить еду, надеясь на ресурсы организма, не получится укутаться в несколько слоев одежды и согреться — потому что тепла в истощенных телах почти не было. Оставалось только надеяться, что водопровод не разбомбят снова и холода не будут такими суровыми; даже привычный для Ленинграда минус будет голодному человеку казаться ледяной погибелью. Александр, вслед за своими горожанами, испытывал смутное, но сильное беспокойство — спал в последнее время плохо, постоянно чувствовал, как неприятно скребет застуженное горло, а головная боль снова начинала усиливаться. Вера в то, что рано или поздно кошмар закончится, была все еще крепка, но впервые за все время блокады — шатка. Знакомая квартира была только слегка теплее, чем улица — должно быть, Алексей Сергеевич еще не проснулся (или уже уснул) и не успел растопить печку. Вот у кого действительно не было проблем со сном: всякий раз, когда Александр появлялся в квартире, дед либо спал, либо собирался, либо только-только вставал и хрустел старыми суставами. Но это, конечно, тоже плохо. Сколько бы еды Александр не пытался ему скармливать, сил не появлялось. Ленинград старался не думать об этом подолгу: ему еще надо было сохранить остатки надежды на лучшее и стремления к общей для него и горожан цели — не сдать город. Алексей Сергеевич зашевелился, заслышав шаги из коридора и совсем рядом, в комнате. — На почту ходил, что ли? — его старческий, дрожащий голос спросонья еще сильнее искажал слова, но Александр уже научился понимать его в любой ситуации и состоянии. — Ходил. Ну что ж Вы печку не разожгли? — Александр поворчал по-доброму и, закинув найденные вчера обломленные деревяшки в пасть буржуйки, привычно ее зажег. — Да как-то… не знаю. — Слышали хоть, как я уходил? — Ленинград набрал воды в котелок и поставил его греться, отстраненно наблюдая за тем, как скудное пока что пламя выплясывает на слоях ободранной краски. — Не слышал. Сплю все. — Ничего. Я за хлебом перед почтой отстоял, так что сейчас поедим, как согреется вода. — Ага. Александр уселся прямо перед печкой и зашуршал письмом. Уже давно он не уходил в другую комнату читать — Алексей Сергеевич показывал чудеса такта, несмотря на острый язык, поэтому даже такое личное при нем открывать было не страшно. — Нам надо будет перебраться дальше по набережной. У нас батареи совсем не греют, а скоро, говорят, снова морозы начнутся. — Давай подождем. Поди, раскочегарятся… — Да месяц уже прошел, а они все никак, — Александр вздохнул тихо, разворачивая письмо. — Давайте завтра. Отоспитесь и вечером пойдем. Алексей Сергеевич ничего не ответил, но это было знакомо. Подобный разговор возникал уже не впервые, но каждый раз ударялся об упрямое дедово нежелание покидать знакомую, хоть и пустую, квартиру. Алексей Сергеевич дулся, конечно, но новое письмо и, оставалось надеяться, добрые вести придавали Александру сил не слушать чужого ворчания и сделать так, как будет лучше. Лист письма был исписан мелко и плотно, чтобы вместить как можно больше, но даже так в почерке узнавались Мишины характерные завитки, которыми он любил обрамлять буквы. «Саша! Только получил твое письмо; у нас тут, как всегда, много работы, мало личного времени и катастрофически мало даже чая. Никогда прежде не было такого, чтобы я не спал сутками — и вот, пожалуйста. Одновременно обожаю и проклинаю существование телеграфов — с фронта новости приходят так быстро, что не успеваешь даже закрыть глаз, как пора уже решать новые вопросы. Не жалуюсь, конечно: это хорошо, когда командование находится в таком близком контакте с боевыми взводами, и солдатам боевой дух поднимает, и улучшает контроль над ситуацией. Немцы-то не могут похвастаться прямой связью с Берлином, ха! Единственное, что беспокоит — от Северного фронта пока нет важных вестей, но они, конечно, отчаянно борются за каждый метр твоей земли. Ладога, наконец, встала, и возобновились перевозки зерна и эвакуация. Ты, кстати, знаешь, как ее на передовой называют? Может, и в город уже просочилось; в общем, «Дорога жизни» — вот как. При других обстоятельствах я бы сказал, что название слишком драматичное, но в этот раз, пожалуй, ни больше ни меньше.» Александр улыбнулся почти умиленно — конечно, все в Ленинграде уже это слышали и даже сами так называли, но искреннее Мишино желание поднять настроение и поддержать сквозило так ясно, что головная боль отступала и дышалось немного легче. «В целом, в командном корпусе царит воодушевление. Первые полтора года войны не были такими удачными, как ожидалось, но уже всем очевидно, что немцы перестают справляться. Мрут, как мухи, в плену не показывают чудес патриотизма, и далее по списку. Борьба за Ленинград продолжается каждый день, каждую ночь, и я надеюсь, что ты помнишь об этом; рано или поздно это даст результат, а тебе и твоим горожанам продержаться — еще чуть-чуть. Под Москвой, наконец, ситуация стабилизировалась. Авиация больше не кружит и не жужжит на ухо, понемногу восстанавливаются улицы после налетов, вчера давали «Щелкунчика»; помню, в каком ты был от него в восторге — я, конечно, не впечатлился, но музыка очень громкая! Хочешь не хочешь, проберет и под кожу залезет. Не могу теперь избавиться от привычки свистеть какую-то из партий оттуда. Ну, самую известную, знаешь, наверное. Но это, конечно, не то — под аккомпанемент твоего на меня ворчания любая музыка слушается лучше и любые танцоры не так уж странно двигаются. Я, знаешь, решил: когда война закончится, пойдем с тобой в театр, и тебе даже не придется меня уговаривать. (!) Клянусь отсидеть весь срок в несколько часов смирно, не разговаривать и не вертеться. Я повторюсь и буду повторять в каждом письме — не теряй упрямства и жди меня, жди, когда наши прорвутся. Даже коридора в десять километров будет достаточно, чтобы устроить железную дорогу, это не так уж много. Мы к этому как никогда близки, и, прошу тебя, ответь, как только сможешь. Знаю, тебе это не понравится, но Константин постоянно справляется о ситуации у тебя; честное слово, если хоть еще одна срочная телеграмма будет доставлена в седьмом часу утра, я ему посылкой вышлю гнилую картошку. И чтобы приехала в третьем часу ночи. Надеюсь, скоро встретимся! Миша Московский. (Далее более размашистым почерком; написано, очевидно в спешке.) Отправить посылку не позволили. Сколько бы головных болей не добавилось сотрудникам почты от моего праведного гнева — не позволили. Держись.» Александр нежно улыбнулся и трясущейся рукой в варежке провел по последним написанным предложениям. Фактура продавленной ручкой бумаги не чувствовалась, но фантомно все равно щекотала пальцы. В Мишиных письмах большую часть обычно занимали его мысли о ситуации на фронте, но в этот раз удивительно много внимания он уделил чему-то отвлеченному; писал об этом так, будто это не письмо вовсе, а их обычный разговор. В груди расплылось приятное тепло: Александр как наяву видел его искрящиеся ехидством глаза, когда он писал о театре, и его нахмуренные брови, когда — о Константине Петровиче. Письмо будет еще сотню раз прочитано и почти выучено наизусть, но пока что Ленинград его аккуратно сложил обратно в конверт и спрятал в карман, потому что вода в котелке начала шуметь. — И откуда только у твоей невесты деньги столько писем слать? В больнице, что ли, трудится? — Не завидуйте. Трудится, но не в больнице, — Александр весело сощурился, закидывая несколько засушенных листков крапивы и шиповника в кипяток. — Да и на что еще в Москве деньги тратить, если не письма слать? — И то верно. Не пьет? — Только иногда. Ненадолго настала приятная тишина, нарушаемая тихим бульканьем горячей воды. Александр по старой привычке прислушался, но что-то ему показалось странным; не привычные звуки улицы и не тихое копошение еще не отловленных голубей снаружи на подоконнике. Чего-то этой тишине катастрофически не хватало. Ленинград выдохнул через нос и тихим шепотом начал повторять стихи, зачарованно глядя на не слишком яркий свет, что исходил из узких отверстий в корпусе буржуйки; беспокойство отчего-то стало настолько материальным, что начало давить на слабые плечи, сжимать грудь и стучать по макушке, а головная боль загудела очень настырно. Он поморщился, сбиваясь на середине четверостишия и немного отодвинулся от печки, чтобы не перегреть колени. К его удивлению, сзади не послышалось привычного копошения, как когда Алексей Сергеевич немного обползал его, чтобы не терять свою долю тепла, исходящего от буржуйки. Александр настороженно обернулся — по позвоночнику потек раскаленный метал, а уши заложило. Алексей Сергеевич лежал ровно так же, как по его возвращению и не шевелился. Давя подступающую панику, Ленинград тихо подполз к нему, стараясь не терять накопленного тепла, вынул руку из варежки и приложил к его щеке тыльную сторону ладони. Рука отпрянула, как обожженная, едва ощутив, что кожа Алексея Сергеевича была уличной температуры, ледяная и неподвижная. В глазах тут же помутнело, щеки обожгло лихорадочным жаром, а пальцы перестали гнуться. Алексей Сергеевич не просыпался и не дышал. Не дышал уже очень давно. У печки так и осталась лежать нетронутая посылка со Свердловской печатью.