Письмо от 30.12.1942
14 февраля 2022 г., 11:51
Примечания:
небольшое дополнение к предыдущей главе, которое я планировал выложить сразу, но получилось только на следующий день. :)
Два листа, плотно исписанных не то углем, не то очень мягким карандашом; кое-где буквы подстерты неосторожным движением трясущихся ладоней. В углах компульсивно написаны четверостишия, впрочем, перечеркнутые настолько старательно, что не разобрать. Бумага вся заляпана черно-серыми отпечатками пальцев и немного порвана на сгибах.
«Миша.
Двадцать пять лет прошло уже с тех пор, как я видел человеческие смерти так близко. Семнадцатый год вынудил перебраться в обычную квартиру и жить, как обычный человек — и даже тогда я старался с людьми не контактировать без надобности. Даже когда я был жалок, бессилен — слеп, все равно человеческие драмы, любовь и судьбы обходили меня стороной. А сейчас, по иронии, моя жизнь в основном только и состоит из людских драм, любовей и судеб, и это оказалась тяжелая ноша. Я не знаю, насколько ты был близок и близок ли сейчас со своими горожанами, но я со своими — как никогда. Их осталось так ничтожно мало, что их воодушевление бьет меня под дых, их смерти всплывают темными пятнами перед глазами, их голод я чувствую десятикратно.
Двадцать шестого декабря умер Алексей Сергеевич. Он не болел, только спал, спал, спал. Силы покидали его уже несколько месяцев, но я упрямо гнал эти мысли прочь и делал все, что мог, чтобы помочь ему справиться. Он съедал намного больше, чем в самом начале блокады, соленьев с лета мало, но еще оставались; даже они не помогли. Должно быть, он просто разучился есть. Я слышал, такое бывает — многие умирали из-за этого летом. Летом, когда вовсю сажали огороды, ели ужасно горькую, но полезную раннюю редиску — некоторые просто не набирали сил, сколько бы не съедали. Человеческая смерть такая ужасающе тихая. Молчаливая.
Я выменял Алексею Сергеевичу место на Серафимовском кладбище — единовременно с твоим письмом мне пришла посылка от Уралова. Сам не посмотрел даже, что там было, наверное, еда. В общем, сотрудники похоронного охотно согласились не только место выделить, но и яму вырыть. Даже на простой деревянный гроб-коробку хватило, удивительное дело. Я вез Алексея Сергеевича сам — благо, снега сейчас много. Это были, наверное, самые сложные в моей жизни пять километров. Человеческие мертвые тела такие ужасно тяжелые, неподвижные, закаменевшие — иногда мне казалось, что я везу статую в натуральный рост, а не худого, истощенного Алексея Сергеевича.
Слез почему-то нет. Я могу чувствовать, как больно скребется что-то очень тяжелое в груди, но не могу выдавить из себя ничего, кроме повторения его обычных фраз и привычки складывать все теплые вещи на его матрас. Каким-то чудом я могу даже писать об этом и не умирать от каждого написанного слова. Быть может потому, что я сам уже давно мертв?
Я верю в тебя и моих дорогих ленинградцев, верю, очень стараюсь. Я вижу смурные, уставшие, оголодавшие лица горожан и развороченные бомбежками дома каждый день, и сил во мне остается все меньше. Люди продолжают уезжать, эвакуироваться — в основном дети — и с каждой потерянной душой я чувствую, как начинаю все сильнее горбиться и видеть все хуже. Прости мою неосмотрительность, если где-то пропускаю буквы и пишу с ошибками — текст вижу с трудом.
Прости меня, что пишу тебе все это. У тебя, должно быть, и так проблем не оберешься — передавали недавно, в какое кровопролитное сражение превратилась битва за Сталинград. Я только с ужасом надеюсь, что снова смогу увидеть Григория Федоровича, и всех вообще, с кем был знаком еще до войны. Мы, конечно, не люди — но на своей шкуре чувствую, что есть все-таки некоторые вещи, способные нас уничтожать постепенно, но необратимо. Должно быть, это похоже на твои ощущения во время пожара двенадцатого года? И где только ты после этого брал силы улыбаться, обнимать и светиться так ярко, что слепило глаза?
Ты удивительный, Миша, и помогаешь мне даже когда письма не доставляют из-за сложной ситуации на Ладоге. Я слышу твой голос в ветру, вижу блеск твоих глаз в безоблачном небе и чувствую тепло твоего плеча, прикладывая ладони к батарее. Только этим, наверное, все еще жив.
Я скучаю без Алексея Сергеевича, безумно скучаю. По привычке наливаю две чашки чая, читаю вслух, забывая, что один в комнате, всегда жду его колкости и готовлю заранее ответ на них. Мы с ним слишком долго справлялись вместе, и теперь, четыре дня спустя, я все еще не знаю, как мне быть и куда деваться.
Мы не сдадим Ленинград, ни при каких обстоятельствах. Но я не уверен, останется ли от меня хоть что-то после этого.
Спасибо, что не забываешь про меня.
Александр Невский.»
Примечания:
не бейте меня, пожалуйста. скоро будет легче. :)
спасибо вам за отзывы!
