В вое сирен

Давно уже вечернее солнце не было таким настойчивым и неумолимым; вечно замерзшие и уставшие ленинградцы еще неделю назад перестали кутаться в пальто и утепленные рубашки, а ласковый весенний ветер почти не задувал под воротники и только аккуратно перебирал волосы. Александр слегка щурился, глядя в даль упирающегося в Адмиралтейство Невского проспекта; время близилось к восьми вечера, небо становилось густым и тяжелым, а воздух — невозможно свежим и таким приятным для дыхания, что заходить в отделение совершенно не хотелось. По вечерам и ночью зачастую были бомбежки, так что тишина на главной улице Ленинграда ласкала слух и успокаивала беспокойное сердце. С прорыва блокады прошло без малого четыре месяца, но город восстанавливался медленно. Улицы уже не были завалены обломками разбомбленных домов, но выглядели все так же осиротевше; электричество и водопровод восстановились, но это едва ли упрощало жизнь горожан; еда все так же выдавалась по декадным карточкам, но некоторые не могли набрать сил и веса даже с новым пайком. Голодные смерти прекратились — начались смерти в госпиталях. Привыкшие работать до изнеможения ленинградцы заново учились питаться, по-человечески отдыхать и думать о чем-то кроме предстоящего получения порции еды; как и всякое обучение, оно проходило не без ошибок. В целом Александр описал бы свое нынешнее состояние как «некритичное»; впрочем, даже зимой сорок второго он бы его так описал, потому этому экспертному мнению верить не приходилось. Ленинград был все так же слаб и худ, разве что голод почти перестал гложить — как и многих его горожан. В общем, каким бы радостным событием восемнадцатое января не было, война все еще продолжалась. Были налеты, лишенные конечностей солдаты оборонных батальонов в больницах, голодные осиротевшие дети и брошенные старики, похоронки с фронта. Сегодня, тем не менее, был знаменательный день — Александр договорился созвониться с Мишей по аппарату на почте, и уже почти опаздывал на встречу. Это будет первый раз, когда он услышит Мишин голос с начала войны, и от этого судорожно колотилось сердце и от пальцев отбегала кровь. — Ты будто на свадьбу собственную опаздываешь, — ехидный голос раздается со стороны двери в почтовое отделение, а Саша не смеет оторвать взгляда от уходящего вдаль Невского проспекта, опустевшего, одинокого, но непокоренного. — Чего ты так трясешься? Всего лишь один звонок. Ты ведь знаешь, что она жива, так чего нервничать! — О, Вы даже не представляете, — Александр едва улыбнулся и спрятал трясущиеся руки в карманы легкого пальто, которое носил скорее по привычке, чем необходимости. У пальто был большой внутренний карман, и в нем бессменно лежала одна из Мишиных телеграмм. — Каждый раз, как экзамен. Я будто снова в университете. Родной хохот раскатился по ободранным стенам некогда памятников архитектуры, и Александр почти видел, как Алексей Сергеевич хлопает себя по колену и сверкает своими лисьими глазами, полными доброй издевки и ехидства. — Ну ты даешь. Тебе что ж, нравится, когда невеста твоя тебя строит? Генеральша! — Не говорите, — Александр тоскливо сверкнул серыми глазами и опустил их в целый на этом участке асфальт. — Очень любит командовать. Но всегда по делу, вообще-то. Она, понимаете… будто все знает. Так смотрит. Алексей Сергеевич ненадолго замолкает, очевидно, обдумывая слова. Александру известно, что давать имена галлюцинациям — дурной тон, но когда никого, кроме галлюцинаций, не осталось, в попытке не сойти с ума и камень лучшим другом назовешь. — Умная генеральша, значит. Никогда бы не подумал, Сашка, что тебе такие нравятся. Мне всегда думалось, что ты любитель со своей любовью тихо стихи почитать да поумничать так, чтобы она слушала с раскрытым ртом. — Так вот, какого Вы обо мне мнения. Ленинград тихо усмехнулся себе под нос и, глубоко вздохнув, развернулся ко входу в почтовому отделению. Шаркающие шаги Алексея Сергеевича тут же стихли, растворились в вечерней тишине, а его голос перестал занимать мысли и наполнять их ощущением родного и знакомого. От одного спасательного круга Александр тут же кинулся к другому, выцепляя взглядом местную сотрудницу. — Доброго вечера, Анастасия Федоровна. Все та же несменная уставшая женщина подняла на него глаза и вопросительно приподняла брови. — У меня запланирован телефонный звонок. Она медленно моргнула, кивнула о чем-то сама себе и ненадолго удалилась в соседнюю комнату, наверное, подключить аппарат и подготовить кабинку к разговору. Вечером к ней, очевидно, не часто заходили люди, так что ее шаркающая походка очень старательно заявляла о недовольстве от невозможности поспать несколько лишних часов. Когда Анастасия Федоровна вернулась, на ее столе уже лежал выписанный неделю назад телефонный талон; она бумажку коротко оглядела, записала себе что-то в журнал и снова уставшими глазами посмотрела на Александра. — Проходите, Александр Петрович. Заказано двадцать минут. — Да, точно. Ленинград ей снова чуть улыбнулся и кивнул, после чего почти бесшумно проскользнул за прикрытую дверь. Сердце тут же скакнуло в горло, под самый подбородок, а голова закружилась от волнения. Он весь вчерашний вечер репетировал, что скажет, но, кажется, так ничего и не запомнил. Мишу совершенно не хотелось загружать лишними беспокойствами, но что-то подсказывало — стоит только на другом конце провода появиться родному голосу, и любые осмысленные попытки поддерживать оптимизм растают под полным сострадания и нежности тембром. Так случалось каждый раз — перед любым другим человеком Александр прекрасно держал мысли и эмоции в узде, но стоило только синим глазами посмотреть внимательно и насквозь, как душа и все ее содержимое выворачивались и ложились на блюдечко. По ту сторону провода раздался голос диспетчера, уточняющего номер и адрес интересующего абонента. Александр стоял на ногах нетвердо, так что позволил себе опереться локтем о стену, к которой крепился телефон; ему потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями как на духу выдать заученную формулировку. Еще секунда, и пошли гудки. Мир издевательски замедлился, а Александру оставалось только нервно поправлять очки с одной расколотой линзой; очки пострадали полгода назад, в сентябре прошлого года, напоминал он себе, стараясь удержать сознание на плаву. — Михаил Юрьевич у аппарата. Словно гром посреди штиля, Мишин голос разрезал однообразный гул гудков, заставив Александра едва не подавиться воздухом. Москва звучал устало, немного раздраженно и крайне равнодушно. Должно быть, в работе совсем забыл, что они договаривались о звонке. — Миша?.. — получилось как-то несуразно и сипло, но по ту сторону тут же раздался удивленный вздох и приглушенная ругань — Миша скорее всего закрыл микрофон аппарата рукой и теперь выгонял своих секретарей, чтобы ему дали спокойно поговорить. Александр тихо выдохнул и улыбнулся, слушая эти ловкие и совершенно неприличные речевые обороты; несколько лет назад он бы, пожалуй, дал Мише подзатыльник, но сейчас он слушал с благоговением, какие еще производные от обычных матерных слов способна сгенерировать фантазия Москвы. Наконец, через минуту это закончилось, и родной голос раздался не приглушенно, будто совсем рядом; если бы не искажение сигнала и характерное шипение, можно было бы подумать, что Миша говорит в самое ухо. — Саша! Кошмар, я совсем заработался. Думал, мне с совещания звонят. Саша… Как я рад тебя слышать, скажи еще что-нибудь. — Миша… я тоже рад. Где ты научился так материться? — Что, даже выговора не будет? — Мишин голос тут же расцвел весельем и ехидством; концентрированным счастьем. — Твои филологические познания никогда не вызывали у меня сомнений. Москва на другом конце провода не то нервно хихикнул, не то усмехнулся, и это был самый родной в мире звук. — Как ты там справляешься, Саша? С едой наладилось? — Наладилось. Подозреваю, что паек у нас меньше, чем в других городах, но этого все равно достаточно. Никогда бы не подумал, что я так люблю картошку и редиску. — А-ха, а ты ведь нос воротил, когда дитем совсем был! Икру ему заморскую подавай. — Времена меняются, — Александр ласково улыбнулся, прижал трубку телефонного аппарат поближе и обнял ее двумя ладонями так, будто это была Мишина рука. — Кого ты так феерически обругал? — Полковников с каких-то тыловых взводов. Чего-то от меня хотели, хотя сами видят, что штаб сидит на хлебе, воде и овсянке. Сейчас лучше уже, конечно, но каковы идиоты? — Каковы идиоты, — зеркально повторил Александр, зная, что если попытается расширить эту тему, двадцатиминутный разговор закончится политической ссорой. — Но да ладно, — Миша моментально переключился на бодрый тон. На фоне у него что-то скрипнуло, должно быть, он отодвинул стул и бессовестно закинул ноги на рабочий стол. Такая живая картина перед глазами заставила что-то в груди беспокойно и влюбленно завертеться. — Рассказывай, Саша. Ты все еще в библиотеке работаешь? В последних письмах не упоминал как-то. С Анастасией Николаевной чаевничаете все еще? — Анастасией Николаевной?.. — Та добрая женщина, которая тебя от брусчатки площади Восстания отскребла. Ты писал про нее. — А… нет. Давно уже не видел ее в библиотеке. У нее прошлой зимой муж… подо Ржевом погиб. Я не знаю, — Александр неуверенно забегал глазами по корпусу телефонного аппарата, пытаясь вспомнить. Получалось скверно. Раз уж он писал Мише про Анастасию Николаевну, значит, не только в их встрече в феврале дело. Что-то еще было… — Не помню. Значит, не так важно. С Мишиной стороны тишина продержалась несколько секунд — он давно по Сашиным письмам понял, что у него какие-то проблемы с памятью: то буквы путал, то слова пропускал, то стихи какие-то в углах чиркал. Столкнуться с этим в обычном разговоре было… страшно. — Честно говоря, Миша, я не знаю… что тебе рассказывать. Я работаю, ем и сплю. Иногда в театр Музкомедии хожу и большую часть времени очень за тобою скучаю. Это все. Послышался приглушенный вздох; должно быть, Миша сейчас потер переносицу, как любил делать в ситуациях, в которых не знал правильного ответа. — Нам пришлось сжечь много книг, но все твои письма до единого все еще лежат в двадцать первом доме. Рука не поднялась. Даже Достоевского жег, а твои письма — нет. — Саша… — Я очень многое выучил наизусть зимой сорок второго, до сих пор иногда повторяю стихи и прозу, которую удалось запомнить. Это прекрасно заменяет мне чтение и помогает думать в правильном направлении. Без Алексея Сергеевича одиноко, но я справляюсь. Одна линза в очках треснула. Александр заставил себя остановиться и глубоко вздохнуть, проглатывая тот бесконечный поток информации, который хотелось на Мишу прямо сейчас вывалить. Поговорить с кем-то, кроме воспаленного сознания, услышать слова поддержки и расплыться прямо тут лужей благодарности. Но не время сейчас для этого — у них уже меньше десяти минут, а хочется слушать голос и запоминать; больше, чем говорить. — Вот. Миша снова недолго молчал, наверное, пытался справиться с эмоциями — наверняка небольшой монолог Александра звучал очень жалко и так и светился просьбой о сочувствии. Это, конечно, было не так — всего-то хотелось говорить, говорить, говорить и слушать, слушать, слушать. — Ты знаешь, что можешь всегда мне написать, если тебе что-то нужно. Я все еще не отказался от идеи увезти тебя. Одно слово, Саша, и ты будешь у меня в тепле и с достаточным количеством еды. — Я… — Не трудись, я знаю, что ты не согласен. Просто напоминаю. — Спасибо. — Не за что. Мы делаем все возможное, чтобы отбросить немцев от вас, но пока безуспешно. Не переставай верить и бороться. Я слышу как… потух твой голос. Но, пожалуйста, слушай меня, а не сводки. Все будет хорошо. — Будет, Миша, — Александр сказал это совсем тихо и вжался лбом в стену, прикрывая глаза. Он все так же цепко держал трубку телефон у уха, даже гладил ее большим пальцем, будто это действительно была Мишина ладонь. — Я звонил не жаловаться, знаешь… я просто рад слышать тебя. — И я. — Пожалуйста, не забывай отдыхать. — А ты — есть. Александр коротко рассмеялся и зажмурился от того, как запрыгали искры перед глазами. Миша по ту сторону тоже тихо хохотнул. — Справедливо. Ленинград перевел взгляд на часы и тут же засуетился. — Ох, Боже мой, меньше минуты осталось, я… — Выдыхай. Не в последний же раз созваниваемся, да? — Не в последний. — Держи это в голове. Все будет хорошо. Береги себя, пожалуйста. — Миша, я… — раздались равномерные гудки, и Александр обессиленно выдохнул, снова прикрывая глаза и упираясь лбом в телефонный аппарат. Материал трубки нагрелся под ладонями и ощущался почти так же, как чужое человеческое тепло. Родной голос стоял в голове эхом, которое Ленинград будет смаковать и вспоминать каждое мгновение еще долго. Такой подарок случается нечасто — тихий от бомбежек вечер, никаких очередей на почте и свободный телефонный аппарат на целых двадцать минут. Сердце все еще взволнованно трепетало в груди, а пальцы немного тряслись от пережитого стресса. Дышать стало намного легче, а теплый, обволакивающий Мишин голос все еще стоял в ушах и создавал ощущение близости и радости единения.