В вое сирен

Небо над Серафимовским кладбищем всегда было спокойным и смиренным. Как бы ни шумела Нева, как бы ни выл недовольно ветер, за хлипким забором мира скорби и сожаления всегда стояла тишина. Особенно сейчас, когда братские могилы перестали здесь копать за нехваткой площади — ни работников похоронного, ни раздавленных горем живых еще ленинградцев было не видать. Отчасти поэтому Александр был здесь частым гостем в свои выходные — мертвые улицы Ленинграда уже дышали легче и наполнялись иногда голосами возвращающихся с заводов рабочих женщин и подростков. Но, конечно, главная причина его нахождения тут — это безымянный бугор вскопанной прошлой зимой земли. У этого места всегда немного утихали головные боли и муть перед глазами ненадолго отступала, будто сознание на короткие часы выныривало из помешательства и начинало воспринимать реальность болезненно ярко. — Я к Вам как обычно пришел, только продрав глаза. Не ворчите, что так поздно: вчера вернулся со смены у полуночи и отсыпался, — Александр вдохнул свежий еще утренний воздух и привычно опустился на небольшую деревяшку, которую несколько месяцев назад стащил из пустующей будки смотрителя и теперь использовал в качестве скамейки. Как и на всяком кладбище, земля тут всюду была рыхлая — стопы по щиколотку тонули в грунте. — Вчера получил паек по карточке, вот, пришел с вами разделить это невероятное событие. Александров голос сквозил насмешкой и ехидством — всякий раз, когда он оказывался у могилы Алексея Сергеевича, у него неизменно поднималось настроение. Странная, конечно, реакция, граничащая с безумием, но кто не был бы рад встрече со старым другом? — Почему невероятное? Ну, знаете… последнюю неделю я пропустил выдачи, кажется… два раза? Совершенно вылетает из головы, хотя весь день потом хожу со смутным чувством тревоги и беспокойства. Дурная голова совсем уже не работает. Из авоськи он достал небольшую кастрюльку, в которой покоились сваренные вчера овощи из пайка и одна половинка свежей моркови. — Одного только не понимаю: что ж им, лавровый листик не положить в паек? Весит — всего ничего, а сами знаете, насколько улучшается вкус еды. Не время сейчас кокетничать, знаю, но могу же я ради разнообразия высказать мое «фи»? — Александр тихо усмехнулся, открыл кастрюльку и отцепил от рукояти ее крышки привязанную вилку. Овощи уже давно остыли и разварились от того, что долго были накрыты, но и эту бесформенную кашу Ленинград ел аккуратно и тщательно следил, чтобы из-за тремора рук ни крошки не улетело мимо. Он ел медленно и аккуратно и постоянно давил позывы организма вернуть драгоценную еду миру. С его забывчивостью все никак не удавалось приспособиться к тому, что еда снова появилась — то ее много, то целую неделю нет. Голод уже не был таким необъятным и невыносимым — это вызывало опасения. Незадолго до смерти Алексей Сергеевич тоже часто говорил, что не голоден. — На самом деле, я хотел с Вами серьезно поговорить. Серьезно — насколько это вообще возможно, учитывая предмет разговора, — Александр потупил взгляд и стал бесцельно тыкать зубчиками вилки то, что вчера было овощами. — Вы уже давно мертвы, смущаться довольно странно с моей стороны, но знаете… Вы все еще очень живы в моих видениях и памяти, даже несколько не по себе. Будто я и сам уже мертв. Кастрюлька с еще не доеденной порцией бесшумно опустилась на рыхлый грунт, а Александр сложил пальцы рук замком и стал их пожимать, как делал, когда глубоко задумывался. Он ощущал себя подростком, который отчего-то вдруг решил рассказать страшную тайну строгому отцу — по крайней мере, на его вкус было похоже. У него не было строгого отца и как такового детства, но по наблюдению за людьми — очень похоже. — Вы же помните невесту, про которую постоянно говорили? Конечно, помните. Так получилось, что мы… скажем так, расстались перед войной не на лучшей ноте. Рабочую тишину коридоров административного здания рассек стук древесины стола. Зычный, громкий голос так резво отскакивал от стен, что звучал, кажется, отовсюду; от этого ощущения всепоглощающего присутствия Александр вжал голову в плечи и зажмурился. Не так он надеялся провести оставшееся до отъезда у них с Мишей время, но в последние годы проблемы с агрессией выступали все ярче, с ними было все сложнее справляться, а Миша, кажется, даже не пытался. Знакомый блеск глаз теперь был скорее исключением, чем правилом, а и без того расшатанные бесконечной работой нервы сдавали как часы, стоило только слуху уловить что-то партийно неверное. Череда указов и общая политика нынешнего Генерального Секретаря, кажется, совсем сорвали Мише крышу; в его прекрасных глазах было все меньше узнавания и нежности. — Да кто тебе давал право открывать рот? — Московский гремел, как отбывающий поезд, неумолимый, неостановимый и очень, очень громкий. Привыкшая к тишине голова раскалывалась от назревающего скандала. — Отличное было бы собрание! Кто тебя за язык тянул?! На Уралове сейчас половина машинного товарооборота держится, а ты ему язвишь?! — Тебе совсем отшибло память? Миша, тебе напомнить, в чем он был замешан? — не в силах уже кусать щеки и губы в попытке сдержаться, Александр вдруг рявкнул отчаянно. — Мне абсолютно насрать, в чем там он был замешан. Не тебе, убогому, хамить промышленному центру, — Миша с таким чувством стукнул кулаком по столу, что письменные принадлежности, на нем лежавшие, полетели на пол и бесшумно упали в ворс ковра. — С каких пор ты забыл о том, что все личные разборки вы оставляете за пределами рабочего кабинета? — Личные разборки? Ничего личного не было, Миша, он просто был не прав! — Прав или нет — это не тебе решать, это решать партии, когда уже твоя ушибленная голова это усвоит?! — Москва с силой ткнул указательным пальцем Александру в лоб, отчего он несколько пошатнулся, удивленно распахнув глаза. — Так вот в чем дело, Миша? Партия не велит? Когда в последний раз ты пытался думать сам? — Ленинград это прошипел на грани слышимости, сверкая стальными глазами, но Московский будто не узнавал его совсем и смотрел, как на провинившегося подчиненного, которого можно безнаказанно раскатать по ковру, чтобы не позволял себе вольностей. — Что, пытаешься заставить меня оправдываться? Перед тобой? — Миша улыбнулся почти кровожадно, отчего по позвоночнику потек жидкий азот, а губы сами собой сжались в тонкую линию. Когда этот страх успел стать нормой, почти обыденной реакцией на всякие Мишины слова? Александр сбился в подсчетах. — Перед тобой?! Я делаю то, что считаю нужным делать, и не тебе обсуждать мои решения. Если я еще хоть раз услышу твои сомнения, мнение свое будешь либо с пола собирать, либо из задницы вытаскивать, ты меня понял? Александр снова зажмурился, пытаясь прогнать страшный холод, которым сковало спину и затылок, но, как всегда, не получалось. — Уже только на угрозы ума скудного хватает? — Ленинград бесцветно усмехнулся и мутными глазами поглядел на искаженное гневом Мишино лицо, красное от попыток держать руки при себе. Он уже знал, что будет, и Москва оправдал ожидания — замахнулся и врезал звонкую пощечину прямо по острой скуле. После шлепка наступила оглушительная тишина, в которой Александр жмурился, сжав губы, а Миша дышал, как после марафона, пытаясь успокоиться. Это случалось не в первый раз, и Ленинград был склонен считать, что тут виновата политическая ситуация в стране. Не совсем же Москва потерял всякое узнавание: иногда он смотрел так, как раньше, с нежностью и бесконечным грузом совместных воспоминаний; теперь все чаще родное пропадало из его жестов и становилось совсем солдатским, выверенным и продуманным до мелочей. — Я надеюсь, это наш с тобой последний разговор на эту тему, — Миша заговорил глухо после нескольких минут молчания. Он привычным движением поправил воротничок рубашки так, словно ничего не случилось. Игнорировать факты — это его конек теперь. — Сегодня же возвращаешься в Ленинград. Когда восстановишь былую продуктивность, тогда и будем обсуждать вещи более серьезные. Свободен. Александр исподлобья поглядел на Москву и, ничего не ответив, удалился из его рабочего кабинета. — У нее… у него довольно непростой характер. В последнее время был, по крайней мере. И его зовут Миша, — Александр опасливо покосился на горсть земли, как будто прямо сейчас оттуда Алексей Сергеевич начнет возмущаться и ругаться да плеваться. — Да, Миша. Афина… Миша. Так уж вышло. Ленинград обхватил колени и прижал их к себе покрепче. Ему было крайней неуютно от этого диалога… монолога. Сердце колотилось так, будто от этого признания зависело хоть что-то сейчас; сейчас, когда Алексей Сергеевич уже ничего смог бы ответить. — Он пытался вывезти меня из Ленинграда, и до прошлой зимы продолжал пытаться… Он удивительный и упрямый. Я никогда не говорил Вам, но знаете, в моей жизни не было человека ярче; такого яркого, что даже через два года разлуки он продолжает одним напоминанием помогать мне. Вы наверняка встречали подобных людей, захочешь — не забудешь… Александр опустил острый подбородок на сведенные вместе колени. Говорить в таком положении было не очень удобно, но желание занимать как можно меньше пространства было сильнее. — Да Вы и сами таким были. Но, знаете, Ваше неустанное присутствие меня… тяготит. Я ощущаю привязанность и тепло, когда Вы говорите со мной, но стоит Вам пропасть, реальность кажется невыносимой. Я надеялся… я надеялся, что наш с Вами честный разговор поможет мне справиться. Не решился, пока Вы были живы, так может хоть сейчас Вы меня услышите. Трусливое решение, конечно. Но должно же быть место трусости в бесконечной череде подвигов, о которых постоянно пишет Миша, да? — Александр мягко усмехнулся, потирая пальцами щеку, которая в тот вечер пострадала от пощечины. Редкие сосны, которые росли у забора кладбища, тихо зашуршали от освежающего северного ветра, и Александр плотнее запахнул рубашку с жилетом, прикрывая глаза. Уже привык, что усталость была его вечным спутником, но все равно не мог отказать себе в желании прикрыть глаза всякий раз, когда выдавалась свободная минута. — Мне тут с Вами очень спокойно. В двадцать первом доме тяжело, на Мойке — тесно, а с Вами — в самый раз. Если бы мог, не уходил бы и спал прямо с Вами тут. Но у Вас не водится печки и розетки для радио; как обустроите, сразу сообщите, перееду так быстро, как никогда не переезжал, — Александр тихо хохотнул себе под нос и опустился щекой на колени, устраиваясь поудобнее. Тишина кладбища убаюкивала и окутывала прохладным ласковым покрывалом, под которым спалось очень крепко и спокойно. Мало ли таких одиноких фигур сейчас в Ленинграде — уснувших у могил близких людей от ощущения невыносимого одиночества. Но, по крайней мере, вечером, когда Александр решит зайти на почту, его там будет ждать письмо, исписанное родным почерком и пропитанное нежностью настолько концентрированно, что невольно прощаешь все обиды и забываешь на несколько минут об ужасах блокады.