В вое сирен

Площадь Восстания гудела людскими разговорами, пахла февральским подтаявшим снегом и вязла в густом влажном воздухе. Очень опасно, конечно, собираться так — но ленинградцев это волновало мало. Вчера по радио передали, что ценой героических усилий была достроена железная дорога через Шлиссельбург — всего за семнадцать дней. Вчера у Александра снова кошмарно кружилась голова, а недоеденные хлебные корочки до сих пор лежали на полу в облюбованной им квартире на набережной Мойки. Он и сам был тут — у Московского вокзала, изуродованного, разбомбленного, тяжело больного. Вся площадь была в руинах, но людям это не мешало — они полусидели на каменных глыбах, общими усилиями освобождали пространство и ждали, ждали, ждали. Пару лет назад словосочетание «дорога к большой земле» показалась бы Александру язвительной и оскорбительной, но сейчас, слыша, как ленинградцы гордо ее так величают, он не испытывал ничего, кроме радостного томления и теплоты в груди. И головокружения, конечно. Мало что изменилось на данный момент после прорыва блокады, кроме общего поднятия духа среди горожан; но теперь, когда лежали пути тридцать три километра в длину и уникальные российские тысяча пятьсот двадцать четыре миллиметра в ширину, все должно было измениться к лучшему. Это уже не обстреливаемая и несущая большие потери дорога через Ладогу, это — самое настоящее сообщение с внешним миром. — А мы радовались, когда трамвайные пути отремонтировали! Вот это я понимаю — дорога! — прямо за спиной раздался знакомый, полный ехидства и веселья голос, и Александр ему зеркально улыбнулся. — Хлеб — дело, конечно, святое, но знал бы ты, Сашка, как меня от него уже тошнит. — Будьте обходительней с нашим спасителем, — Александр мягко усмехнулся и привстал на носки, чтобы еще раз оглядеть толпу собравшихся ленинградцев. Действительно колоссальное количество людей встречало этот поезд. У приезжающих солдат наверняка не будет отбоя от желающих пожать руку и обнять, насколько позволяют силы исхудавшего и ослабленного человека. Женщина, что стояла рядом, искоса посмотрела на Александра, но ничего ему не сказала. С того времени, как начался голод, таких помешавшихся, бормочущих что-то и отвечающих слышным только им голосам было достаточно. Должно быть, приедут и медики с лекарствами и базовыми необходимыми вещами. Раны на коже голодающего почти не заживают, а от давления костей на тонкую кожу образуются огромные хронические синяки, и, быть может, решится хотя бы часть таких проблем. Александру в последнее время было особенно больно сидеть, вероятно, из-за травм от тазовой кости. Живот свело судорогой, и Ленинград оперся на собственные колени, не находя другой поверхности. С недавних пор организм совсем изводился и работал, кажется, на одном только упрямстве; Александр забывал есть, забывал, где находится булочная, забывал, что в двадцать первом доме по Гороховой осталась последняя банка солений, которая могла бы дать его организму необходимый минимум витаминов. Волосы давно уже перестали расти, но теперь при каждом расчесывании выпадали клоками, как от болезни; он был, пожалуй, в худшей форме из еще способных на жизнедеятельность, и очень надеялся, что Миша не сдержит обещания и не приедет первым поездом. Сейчас, пожалуй, Александр не сможет его даже обнять. Тем временем, ленинградцы заметно зашевелились и закопошились, как живое море. Это помогло немного отвлечься от боли и поднять голову, чтобы наконец увидеть густой и почти черный дым, поднимающийся позади разрушенного Московского Вокзала. Отовсюду послышались воодушевленные, но тихие разговоры, а здание обступили еще плотнее. Лишь бы не было давки… И только после десяти минут относительной тишины по людной площади Восстания прокатился пронзительный, очень громкий и немного визгливый гудок успешно остановившегося рядом с вокзалом поезда. Человеческое море зарокотало, а у Александра потемнело в глазах. Оглушительный гудок отправляющегося с Московского Вокзала поезда заставил Александра съежиться и поморщить нос от чрезмерно громкого звука. Он много лет уже жил в затворничестве и, мягко говоря, отвык от вокзальной суеты. Повсюду были люди — ленинградцы и приезжие; они спешили, спотыкались, роняли чемоданы, хохотали и плакали. Это звучало ужасной какофонией в привыкших к тишине ушах, а паника от такого ужасного скопления народа подступала к горлу необратимо. Александр, должно быть, выглядел как городской сумасшедший — с огромными синяками под глазами, неровно сидящими на носу очками и отросшими волосами, за которыми перестал следить уже давно. Миша должен был вот-вот вернуться, он отошел всего-то сверить с контролером свои билеты, а отсутствие крепкого плеча рядом за секунды нагнало паники, оглушения и беспомощности. Александр помнил похожие звуки, когда его только привезли из тогда еще Екатеринбурга в Петроград; помнил, как был слеп, опустошен, а рядом возились незнакомые ему люди, вели куда-то силой и постоянно хватали за локти, раздраженные дезориентированностью. Он впился в щеку короткими, но тонкими и оттого острыми ногтями, чтобы удержать себя на плаву и не погружаться в воспоминания сейчас. В конце концов, с момента обретения зрения жизнь понемногу налаживалась; слишком медленно, на его вкус, но кто ж спрашивал. По крайней мере, он мог сам сходить в магазин и приготовить чай, ни разу не приложившись руками о раскаленную плиту. Откуда-то из-за чужих спин возникла знакомая белобрысая макушка, а синие, как ясное небо, глаза посмотрели обеспокоенно. Должно быть, Александр от подступающей паники страшно побледнел. — Что, слишком людно? — Да… чересчур, — Александр сухо сглотнул, но ощутимо расслабился, когда горячая рука коснулась предплечья. — И шумно. Но не страшно, я сам хотел тебя проводить. Московские глаза смотрели всегда так ужасно проницательно и внимательно, что хотелось спрятать голову в плечи, как улитка прячется в раковину. Он выискивал, анализировал, изучал; Александр будто стоял под огромной увеличительной лупой сейчас. — Ну, смотри. Времени волочь тебя до госпиталя у меня нет, и так задержался, — Миша, наконец, выбрал тактику, и весело улыбнулся, подхватывая Александра покрепче. Это, конечно, сработало — Мишина улыбка всегда работает. Теперь, когда рядом знакомое тепло, паника отступила, а дыхание выровнялось. Москва вел Александра за собой сквозь толпу людей, как северные сани через сугробы — толкался, проскальзывал и не извинялся, в общем, расчищал путь. От этого дышать непомерно легче, а встающие перед глазами образы темноты и беспомощности трусливо отступали. Несколько людей по пути Мишиного рвения не оценили и обругали даже вслед, но их голоса больше не сливались в одну страшную и непонятную какофонию. Наконец, они пришли. Москва остановился рядом с одним из вагонов и отошел чуть в сторону, чтобы не мешать тем, кто уже садился. Он поставил свой скромный чемодан рядом и с восторгом ребенка и гордого родителя одновременно оглядел совсем новый, кажется, поезд. — Красавец, да? Всего год назад одобрял проект, и вот он, смотри. — Поезд? — Александр приник к чужому плечу и без особого интереса посмотрел на чудо инженерной мысли, которое, на его непрофессиональный взгляд, ничем не отличалось от всех остальных чудес инженерной мысли, которые так хвалил Миша. — Выглядит новым и очень… монументальным. — Вот, точно! Монументальным, — Москва довольно сверкает глазами и, наконец, обращает яркий взгляд на Александра. — Ну, что ты раскис. Как будто в первый раз уезжаю. Миша не позволяет себе вольностей, но едва ощутимо гладит большим пальцем плечо, за которое держит. — Нет, все нормально, — Ленинград едва улыбается. — Просто задумался. Он поднял второпях утром причесанную голову и посмотрел немного рассеяно, но очень тепло. Где-то на дне зрачков бурлила печаль, но так глубоко, что, пожалуй, в шуме вокзальной суеты не разглядеть. Александр ни с того ни с сего крепко обнял Мишу поперек груди, а он — в ответ. — Скоро приедешь? — Пока не знаю. Но очень надеюсь, что через два месяца опять затребуют в командировку, — Миша ехидно сверкнул глазами, ощутив, как заметно расслабились чужие плечи. — Там партийный съезд будет. Либо соберу всех снова, либо сам покатаюсь и отдохну, дело за настроением секретарей. — Заморского коньяка им принесешь, и дело сделано. Москва весело рассмеялся. — Если бы все было так просто! Но этот туз в рукаве я, пожалуй, припрячу. Может, если секретарям не понравится, то тебе, м? — О, Бог мой, не начинай, — Александр так старательно закатил глаза, что начали побаливать веки, а Миша снова зашелся хохотом. — Ну ладно, барышня, Вы у меня только игристое вино жалуете, я помню. Изящный кулак ощутимо стукнул по чужом плечу, а серые глаза заискрились веселым раздражением. Миша всегда знал, как вернуть в реальность, поднять настроение и отогреть — у него это будто было в крови; и в этот раз его представление закончилось удачно. Никакие печали расставания не пробьются через его ослепительную улыбку. Контролер зычно сообщил, что посадка заканчивается. Москва тут же подобрался, отпустил Александра из объятий и подхватил свой небольшой чемодан. — Мне пора. Не скучай сильно, — его поцелуй искрой зажегся на самом кончике носа, заставляя очарованно улыбаться с очень глупым выражением лица. Миша — благословение и ураган, солнце и холодная ночь, любовь и безразличие; все одновременно. Когда он запрыгивал в уже тронувшийся вагон, вместе с ним в гудящем металле спряталось где-то и Александрово счастье. И скрежет паровозных колес стучал его сердечный ритм. Мир появлялся медленно и неохотно. Александра кто-то настойчиво тормошил за плечо, и он бы отмахнулся от этого назойливого раздражителя, если бы были силы пошевелиться. А так, оставалось только открыть глаза. Над ним не нависала толпа людей, вокруг стояла тишина; должно быть, все уже разбрелись по делам. Это же сколько Александр так лежал? Кажется, кто-то оттащил его на один из больших валунов в стороне от места, где раньше была толпа. — Ну слава Богу, живой. Хрипловатый женский голос, полный облегчения, раздался чуть сбоку и заставил повернуть голову. Лицо Александр признал сразу, что удивительно — Анастасия Николаевна. Его постоянная читательница и та самая женщина, что просила рассказать Блока. Ее лицо было изможденным, в глазах цепко сидела застарелая печаль, а тонкие потрескавшиеся губы тем не менее улыбались. — Что ж Вы прямо в толпе свалились. Там и затоптать могли. — Я, знаете, не выбирал, где свалиться, — Александр сказал это удивительно сварливо, так, будто у него действительно были силы на эмоции. Это сработало — Анастасия Николаевна улыбнулась шире и отодвинулась немного, давая пространства. — Что с поездом? — Благополучно приехал. Много, много запасов еды, солдаты и медсестры. Самое настоящее благословение, Александр Петрович. — Сложно в это поверить. — Это точно. Анастасия Николаевна ненадолго замолчала, оглядывая опустевшую площадь Восстания, пока Ленинград находил в себе силы присесть, жмурясь от боли в тазу и бедрах. Когда копошение прекратилось, она снова чуть повернула голову и сверкнула синими глазами с состраданием и воодушевлением одновременно. — У меня дома остались летние соленья. Хотите чаю?