В вое сирен

Рапорты — это, безусловно, не художественные произведения. Рапорты пишут для того, чтобы сухо, исключительно по делу доложить о ситуации; или так же сухо ее приукрасить. В том, что доклады из Ленинграда приукрашивали, Московский теперь не сомневался. Цифры малопонятно говорили о разрушениях, скупые отчеты никогда не описывали горе, которое густо витает на каждой улице города, который осаждали более двух лет. Ленинград не то, что терпел разрушения — он был почти в руинах; площадь Восстания, встретившая на выходе с вокзала, была только смутным воспоминанием о довоенном своем состоянии. Изящные фасады обломлены, у края дороги лежали целые валуны с разбомбленных домов, а аккуратная каменная кладка повсеместно была нарушена и изуродована. Едва ли это место бомбили чаще других; страшно тогда подумать, в каком состоянии находятся промышленные районы, ведь, несомненно, бомбы в первую очередь летели именно туда. Это преступление. Это преступление против человечности, против жизни, против всяких принципов. Агония. Пальцы в перчатках сильнее сжимают увесистый дипломат, а поцелованные морозом щеки ощутимо бледнеют. Это то, что Саша, должно быть, видел каждый день, это то, с чем он справлялся и та боль, которую он в себе давил и не позволял себя сожрать — только сильнее горбил плечи и тупил полуслепой взгляд. Злость, накатывающая волнами, то проходит, то снова хватает за горло, но Михаил не позволяет себе слишком отвлечься. У него здесь есть вполне конкретное дело и конкретный человек, встреча с которым сейчас необходима и важна, как никогда. Он ощутимо похудел с тех пор, как началась война, но не настолько, чтобы тело не было способно само себя греть под толстым слоем теплой шинели. Январский холод так и норовил ущипнуть больнее за открытые участки кожи, но эту мелочь Михаил пропускал мимо своего восприятия и только сосредоточенно шел по знакомым улицам, стараясь особо не смотреть по сторонам. На пути ему встречались разные люди — солдаты, почти прогулочным шагом патрулирующие улицы и прилежащие к пунктам выдачи провизии территории, медики, помогающие какому-то несчастному дойти до ближайшего теплого места и ленинградцы. Ленинградцы — скелеты, обтянутые кожей, потухшие, идущие в своем каком-то темпе, смотрящие себе под ноги и волочащие за спинами санки с вещами. Они следили за дыханием, не отвлекались, не смотрели на разруху, которая творилась вокруг, и как заведенные куклы следовали одному им известному маршруту. И если это — уже после конца блокады, на что же были похожи эти улицы прошлой зимой? Набережная Мойки встретила шквальным ледяным ветром и грохотом каких-то свалившихся железок, от которых Михаил невольно вздрогнул, сильнее кутая шею поднятым воротом шинели. Знакомый и совершенно чужой одновременно дом, двадцать первый по Гороховой, выглядел осиротело и пусто; Саша в нескольких недавних письмах упоминал, что заходит сюда редко и только когда накатывают воспоминания. Основная квартира дальше по набережной, так что Москва решил для начала заглянуть сюда. У двери подъезда лежало пустое ведро, опрокинутое на бок — должно быть, это оно гремело; лестничная площадка выглядела ободранной и вопиюще пустой. Еще несколько лет назад тут постоянно пахло свежей едой, которую готовили жильцы, а снаружи доносился гомон оживленной улицы. Теперь здесь было удручающе тихо. На втором этаже была квартира Алексея Сергеевича, выше — Сашина, но туда Михаил не стал даже подниматься, знал, что жили Саша и его немолодой товарищ на втором. Двери не заперты, углы стен местами сколоты от тряски при бомбежках, а обои, как и паркет, подчистую содраны — как мало осталось от некогда наполненной старой мебелью квартиры. У стены в большой комнате — странной конструкции печка, немного покосившаяся вбок, два матраса, и большой склад писем в самом углу: сердце болезненно сжалось. На одном из матрасов лежали две куртки, а старые пружины хранили вмятины от спавших когда-то на них телах. Михаил неторопливо подошел к углу, в котором лежала корреспонденция, и легким движением провел пальцами в перчатках по аккуратно связанным стопкам. Некоторые конверты лежали отдельно и немного в беспорядке, все, как один, вскрытые аккуратно и бережно. Когда Саша писал, что хранил каждое письмо, он не врал — судя по количеству, тут лежала Мишина писанина с еще, кажется, дореволюционных времен; не то, чтобы это законно, но, пожалуй, в данном случае Московский может закрыть на это глаза. Он видел, какой бережливостью и нежностью сквозило от каждой аккуратно сложенной стопки писем. Впрочем, Михаил сюда пришел не для того, чтобы копаться в Сашиных вещах — он пришел сюда за Сашей. Так что, скрепя сердце, он покинул квартиру в двадцать первом доме и направился к той, в которой Ленинград жил последний год — дальше по набережной. Это место уже не хранило никакой индивидуальности: такие же ободранные стены и пол, заколоченные досками окна, печка и радио на окне. Никаких книг, никаких следов того, что тут кто-то был хотя бы неделю назад. Это настораживало. Подоконник в небольшой комнате с радио был немного ободран — на нем виднелись заметные борозды от ногтей и совсем немного очень темные пятна, будто от дегтя. Учитывая обстоятельства, похоже, это была кровь. Михаил нахмурился сильнее и ненадолго остановился у окна, задумчиво глядя на почти целый дом напротив; может, Саше было невыносимо смотреть на разрушенное здание напротив в двадцать первом доме? Похоже на то. Да и батареи тут работали исправно; в этой квартире было тепло, в то время как в прошлой — температура была почти уличная. Михаил судорожно думал, где бы еще ему найти Сашу — и в голову пришло упоминание в одном из писем, что Алексей Сергеевич похоронен на Серафимовском кладбище. Быть может, стоит и там поискать? Когда в голове наметился план, Москва серьезно кивнул сам себе и поспешил из квартиры прочь — уже намного более обеспокоенный, чем полчаса назад. Он нервничал, и при этом незаметно для себя шкрябал кончиком большого пальца в перчатке кожаную обивку ручки дипломата. Путь до Серафимовского кладбища — неблизкий; в голове сразу всплыло Сашино письмо годовалой давности, в котором он писал, как вез Алексея Сергеевича туда сам, на санках: по загривку пробежались ледяные мурашки. Михаилу не было сложно ноги поднимать чуть выше, перешагивая снег, не было тяжело обходить предположительно заледенелые места, но каково было Саше, когда он тащил на себе санки с привязанным к ним самым близким ему на тот момент человеком? Истощенный, едва переставляющий ноги, он, должно быть, постоянно останавливался, чтобы не стереть ладони о веревку и старался не смотреть на тело, закутанное в одеяло. Это не просто звучало, как Ад, это — Ад во плоти, густое, непомерно тяжелое горе, которое горбит плечи, заставляет опускать голову и глотать густой ком в горле. Этот ужас сложно уложить в голове, но еще сложнее — понять, что это реальность для человека, который еще несколько лет назад доверчиво жался к боку и смотрел слеповато с такой необъятной нежностью, что кружилась голова. Сосны у Серафимовского кладбища, похоже, так и не стали рубить; они все так же стояли, их вечно зеленые ветви свистели от ветра, а монолитные стволы были лишь слегка ободраны — наверное, с них сдирали кору, чтобы разжечь кострище. О том, что это место — кладбище, говорил только покосившийся металлический забор и редкие оставшиеся могильные плиты, основном не было даже понятно, идешь ты сейчас по чьему-то захоронению или нет, и от этого раскаленный металл стекал по позвоночнику. Было несколько мест, в которых можно было опознать могилы и без надгробий — там было немного протоптано, кое-где лежали обглоданные кусочки хлеба и стояли металлические чашки. Но Сашино — Алексея Сергеевича — место Михаил признал сразу: тут была небольшая доска, очевидно, служащая седалищем, несколько небольших книжек на ней и много, много декадных карточек для выдачи пропитания. Почти на всех были пропущенные дни, на некоторых — отмечено только два приема в неделю, и от этого снова холодело на загривке. Значит, все-таки с едой не было так уж плохо после прорыва блокады — это Саша сам постоянно забывал, что ему нужно получать еду. Михаил предполагал, что у Ленинграда были серьезные проблемы с памятью, и даже в их редких телефонных разговорах это слышал, но чтобы настолько… Москва мотнул светлой головой в форменной фуражке; сейчас не время и не место, чтобы слишком долго думать об этом. Ему все еще нужно найти Сашу. Если его не было в квартирах и на кладбище, значит, должен быть на работе, в библиотеке. Он никогда не писал адреса или названия, поэтому оставалась только одна, которую Михаил знал — недалеко от Сашиного дома, на Садовой улице; если уж и там его нет… что ж, придется потревожить несколько людей и узнать, где еще в центральном районе есть библиотеки. Сердце теперь совсем уж беспокойно ворочалось в груди, заставляя ноги идти быстрее, а румяное стараниями морозного ветра лицо немного бледнеть. Он, конечно, не склонен так явно выражать свои эмоции и беспокойство в частности, но Саша — его слабость, его самое уязвимое место, и если сегодня не удастся его отыскать… Москва поставит на уши весь оправляющийся от осады Ленинград и все-таки его найдет, рано или поздно, так или иначе. Пришлось немного поплутать по малознакомым улицам, но вход в библиотеку найти все-таки удалось — и по обожженному морозом лицу ударил едва теплый воздух и затхлый, характерный для таких мест, запах. В читательском зале было пусто, но непохоже, чтобы библиотека не работала совсем — вывеска была развернута стороной «открыто», а на столе у входа в легком беспорядке лежали читательские билеты, совсем, кажется, недавно подписанные. — Саша? Москва неуверенно прошел вглубь помещения, зорко оглядываясь по сторонам; к его неудовольствию, стеллажей с книгами тут было очень много, и поэтому придется хорошо побегать, прежде чем обойдешь их все. — Саша? Он заглядывал за каждый стеллаж, недовольно щурился и хмурился, никого не встречая. В этом лабиринте графоманства можно было с легкостью потеряться — как хорошо, что у Михаила никогда не было проблем с ориентировкой в пространстве. А вот Саша, должно быть, в этих бесконечных шкафах первое время плутал и неуверенно так поджимал одну руку, как всегда делал, если в чем-то сомневался — эта картина встала перед глазами почти живьем. Когда среди стеллажей Саши не оказалось, на глаза попалась дверь от, очевидно, помещения для сотрудников. С внутренним содроганием Михаил аккуратно надавил на ручку и не без усилий приоткрыл дверь — и тут же услышал бормотание. Кто-то сидел, компактно поджав ноги, на стуле, замотанный в уродливое вязаное одеяло и бессмысленно листал страницы небольшой книжки; кто-то — Саша, несомненно, — даже не услышал знакомого голоса. Москва тут же поджал губы, не особо деликатно поставил дипломат у своих ног, и аккуратно начал подходить к сгорбленной фигуре некогда совершенно знакомого и родного человека. А Саша все не замечал, смотрел куда-то мимо книги и бормотал что-то мелодичное, кажется, стихи; его голос немного дрожал, был ужасно хриплый, а пальцы были такими узловатыми, будто принадлежали глубокому старику, а не овеществлению с телом двадцатилетнего юноши. Он был весь блеклый, ужасно худой и бессильный, даже легкий сборник держал с трудом; его руки ужасно тряслись. Михаил, подавив судорожный вздох, мягко опустил ладонь на чужое плечо, с ужасом ощущая, как сильно выступает плечевой сустав — если бы не фуфайка, точно поцарапал бы. — Саша… Ленинград, наконец, поворачивает голову, но его лицо не выражает никакого удивления, только усталость и немного раздражение. — Ну вот, опять на фоне боли началось, мне кажется, мы в прошлый раз закончили этот разговор, — он отворачивается снова и начинает упрямее бормотать стихи, как будто нет здесь никакого Миши. Миша, впрочем, не сдается, и пожимает чужое плечо, заставляя снова обратить на себя внимание. — Саша… я здесь. Я здесь. Посмотри на меня, — он мягко надавливает на чужое плечо, заставляя повернуться, и сам опускается на корточки рядом со стулом, почти напротив, перекладывает ладонь на чужую голень. — Я здесь. Саша сначала смотрит бессмысленно и сквозь, но потом вдруг поднимает брови и начинает хмуриться и часто-часто моргать. Он ужасно бледен, его движения — неловкие, несуразные, но он хватается за Мишину руку и снова пытается найти его расфокусированным взглядом. — Миша?.. — Да, зорюшка. Я здесь, я приехал, — Миша перехватывает чужую ладонь и крепко ее сжимает. Саша, шатаясь, сбрасывает с коленей сборник и опускает ноги в пол, чтобы секунду спустя рухнуть к нему в руки тряпичной куклой. По спине прокатывается ледяной ужас от того, какой Саша легкий, какие у него невыносимо острые плечи и как сильно ощущаются позвонки даже под слоем пуховой фуфайки. Его дыхание сбитое, почти паническое, слабые руки едва цепляются за аккуратные швы шинели, а ледяной нос — доверчиво утыкается в открытый сгиб шеи под самой челюстью. Миша невольно заваливается назад и оказывается сидящим на полу, пока легкий, ужасно худой Ленинград всем своим крошечным весом на него налегает и жмется крепче; трясется, как осиновый лист, жмурится и, кажется, бесшумно плачет. Миша сжимает его бережно, но крепко, отдает все свое тепло и судорожно сглатывает ком в горле; он гладит затылок, плечи, спину, подтягивает чужие ноги удобнее, чтобы не затекли, и делает это так привычно, будто не было девятисот дней блокады, не было воя сирен, писем углем, голода, одиночества и страха. Миша всегда умел все переворачивать; но также он был мастером все по щелчку пальцев возвращать на круги своя. Одним своим появлением он всегда рассыпал Сашу на части, а потом сам же собирал обратно, всегда правильно, потому что знал его, как самого себя; они, бывало, не виделись годами, но эти два с лишним года показались вечностью — и мгновением. Которое, наконец, закончилось.