В вое сирен

Москва была очень шумной. А Тверская тем более — по улицам новой, неконтролируемо разрастающейся столицы теперь ходили не предпочитающие покой дворяне в сопровождении слуг, а рабочие, многие из деревень и совхозов (ужасная инициатива, на Александров вкус, но кто ж его спрашивал), совершенно не понимающие тона своего голоса и его громкости. Александр уже давно смирился с новой реальностью, в которой они теперь жили, и перестал испытывать неприязнь к простым людям, но тонкие стены наспех отреставрированного дома пропускали каждый звук вылетевшего из-под тяжелого ботинка камня и каждый заворот причудливо петляющего между домами ветра с Москва-реки. Александр задумчиво глядел в приоткрытое окно: на улице расцветал май, ласковый, теплый и даже немного душный. Впрочем, это совершенно не мешало кутать худые плечи в вязаный плед и постоянно сжимать кулаки, чтобы пальцы не коченели — худоба едва совместимая с жизнью уже прошла, но плечи все еще были острые, пальцы узловатые, а ноги ужасно тонкие. Уже более года прошло с тех пор, как Александр покинул Ленинград, а аппетит к нему все никак не возвращался. Сейчас он механически перемывал гречу, чтобы ее сварить и... и что? Миша любит сильные вкусы, так что Александр собирался, кажется, что-то жарить. Он рассеянно поглядел на столешницу, подмечая лежащую там луковицу и завернутые в банку грибы, присланные кем?.. Неважно. Сегодня была суббота, но Мишу все равно вызвали в Кремль на какое-то крайне важное совещание; он ушел рано утром, оставил поцелуй в нос и пустую, холодную постель. Это, конечно, не в новинку — не сосчитать, сколько раз такое случалось за этот год. Все еще военный, беспокойный, но победный год. Горстка зерен вытекла из кастрюли вместе с водой, и Александр стал испуганно собирать их обратно, чувствуя подступающую панику. Под теплым Мишиним боком больше не было такой страшной нужды в еде; война уже давно покинула Ленинград, оставив за собой разбитые улицы, умирающих от обезвоживания людей и похоронки на почте, другое дело, что Ленинград, кажется, из войны так и не выбрался. Любой громкий звук, отдалённо напоминающий сирены, заставлял его спокойно вставать и одеваться; первое время Миша смотрел обеспокоенно и пытался что-то объяснять, но потом просто брал под локоть и не пускал никуда, пока наваждение не пройдет. Миша никогда не ругался, не задавал болезненных вопросов, которые, очевидно, вертелись на его языке, и за это Александр был ему бесконечно благодарен. Жизнь действительно немного наладилась за прошедший год, и грех было жаловаться. Паника потихоньку стала отпускать глотку, позволять вздохнуть глубже и вслушаться в шум снаружи, чтобы напомнить себе — нет больше мертвой тишины ленинградских улиц. Когда Александр вернется, город будет снова жить и дышать, может, не так бодро, как до войны, но будет. Ленинград знал, что не так уж сильно пострадал — многие жители успели эвакуироваться, а разрушения улиц не шли ни в какое сравнение с тем пепелищем, что осталось от Сталинграда; оставалось только надеяться, что когда-нибудь удастся свидеться вновь. Тем не менее, война в сознании отпечаталась так сильно, а глубоко спрятанная боль, разделенная с ленинградцами пополам, продолжала напоминать о себе так часто, что Александр порой забывал — он находится в Москве. Он вообще много чего забывал, так что, на самом деле, это совсем не удивляло. Миша стоически терпел его приступы хандры и бессилия, с упрямством паровоза заставлял заземлиться и оглядеться вокруг, держал ледяные ладони в своих и ласково убирал отросшие волосы за ухо. Когда вода, в которой была греча, перестала казаться мутной, Александр поставил ее на огонь газовой плиты и плотнее запахнул плед, прижав руки к груди. Тиканье часов немного нервировало, напоминало метроном, но было терпимо. Миша всегда, когда приходил, включал радио, и стены неродной квартиры не казались такими странными и холодными; Александр, тем не менее, за прошедшие три года успел привыкнуть к тишине, нарушаемой только шорохом улицы. Треск даже искусственного, газового огня непомерно успокаивал и ненавязчиво возвращал воспоминания о двух с половиной блокадных зимах, невыносимо тяжелых, но не одиноких, даже несмотря на смерть Алексея Сергеевича в декабре сорок второго. Все еще странно было видеть мебель и удобства, но к хорошему быстро привыкаешь, особенно — к книгам на полках. Большая часть библиотеки принадлежала Александру, но были там и любимые Мишей трактаты, которые на досуге можно было изучать, чтобы хоть попытаться проникнуться тем, во что Москва теперь так горячо верил. Идейный запал двадцатых был уже далеко позади, у Миши больше не горели глаза, и усталость залегла темными кругами под глазами; от бывшего энтузиазма осталась только неспособность переваривать альтернативные точки зрения, а сверху приложилось солдатское хладнокровие и свойственное столицам потребительское отношение к людским жизням. С трудом верилось, что Александр, собирающий трясущимися руками зерна гречи со дна раковины и слушающий с увлечением престарелого сплетника истории немолодой женщины этажом ниже, когда-то тоже был таким; и как только Миша с ним управлялся? Впрочем, кажется, лишение статуса столицы пошло ему на пользу. Столицей Александр родился, и не знал никогда другой жизни; все, что у него было, оторвали от него заживо, содрали с кожи, но теперь, когда боль немного улеглась, жизнь действительно стала спокойней и приятней. Насколько она вообще в нынешней политической ситуации может быть спокойной и приятной. Пока варилась греча, Александр решил заняться луком и грибами, о которых едва не забыл, погрузившись в мысли. Свежие овощи и любая другая еда вызывали у него трепет, и ему стоило немалых усилий выкинуть непригодный для еды верхний слой на луке; по опыту вообще все что угодно могло быть съедобным в условиях голода, но сейчас надо было заставлять себя готовить еду без ошметков невкусных частей овощей и других вещей, которые здоровые люди обычно не едят. Это тяжело, физически, но Александр справляется, как и сотни раз до этого. Неясно, сколько еще тень прошедшего голода будет над ним нависать и напоминать о себе, но, судя по всему, избавиться от нее удастся нескоро. Когда грибы отправились на сковороду, со стороны прихожей послышался стук ключа в замочной скважине и копошение, как только дверь была открыта. Александр поспешил в коридор, чтобы встретить, и увидел там немного запыхавшегося, раскрасневшегося от духоты и ужасно уставшего Мишу. Уставшего — потому что от недосыпа он всегда начинал очень много шуметь и иронизировать над вещами, над которыми иронизировать не принято. Счастливый Миша — тихий, сонный и не очень подвижный. — Ну ради такой мелочи вызвали! Не волнуйся, я им устроил такой скандал, что мама не горюй; в общем, надеюсь, завтра опять все будет тихо. Заключение мирных соглашений продвигается хорошо, территориальный вопрос решается бодро, и у нас наконец-то стали давать кофе. Ну не красота ли? — Москва тут же широко улыбнулся, стоило ему приметить знакомую фигуру в коридоре с кухни и услышать шкварканье сковороды с кухни. — Ты решил поготовить? — Я… да. Там греча и… — Ленинград задумчиво убрал прядь со лба за ухо. — И грибы. И сколько чашек кофе ты выпил, как только узнал эту чудесную новость? — Парочку. Всего ничего, — Миша пожал плечами и повесил пиджак на крючок в коридоре, шумно выдыхая. Вдруг он нахмурился и принюхался. — У тебя там ничего не горит? Александр тут же встрепенулся и поспешил обратно на кухню, чтобы перемешать содержимое сковородки. Вообще-то, готовил он хорошо, но рассеянная память доставляла ему проблемы и тут, даже тогда, когда движения были выучены наизусть в период полной слепоты. Грибы только слегка пригорели. Через минуту за его спиной возник Миша и цепко обвил руки вокруг талии, укладывая подбородок на острое плечо. О том, что грибы уже поперек горла стояли и залежались в дальнем углу комнаты не просто так, он решил умолчать. — И давно ты стал так хорошо готовить? Ленинград фыркнул смешливо и слегка ткнул Мише по носу тыльной стороной лопатки, которой мешал содержимое чугунной сковороды. — Чем больше ты разговариваешь, тем меньше еды тебе достанется, неблагодарный. — Только посмотрите на него! Бархатный, тихий смех очень уютно прокатился по стенам квартиры и отозвался приятным теплом под ребрами; впрочем, это быстро закончилось, стоило Мише ткнуть пальцем в бок. Александр дернулся и выдал какой-то звук в промежутке между смехом и писком. — Сам сейчас готовить будешь! — Ладно-ладно… — Москва снова тихо хихикнул и отстранился, без сил падая на стул рядом. Честно говоря, Александр уже тоже порядком устал — даже постоять часок у плиты было для него сложно сейчас, не то, что выходить в магазины или гулять. Как хорошо, что у Миши хватало великодушия заниматься этим самому. Как и всегда, этот человек одним своим присутствием добавлял неизмеримое количество жизни в любое место, в котором находился. Даже сейчас, когда он молчал, тихий скрип его стула и шуршание газетой на фоне заполняли собой все пространство, а ненавязчивый шлейф его одеколона немного перебивал резкий запах еще не до конца прожарившегося лука. Разложив все наготовленное по тарелкам и налив Мише чая, а себе воды. Александр переставил все на стол и немного грузно опустился на свой стул, жмуря глаза от резкой смены положения. Москва, конечно, рассыпался в подхалимских благодарностях, весело сверкая синими теперь, как прежде, глазами, и в этом почти ощущалось что-то знакомое, утерянное после революции и ужесточения политического режима в стране. На него невозможно злиться дольше нескольких минут, особенно, когда он совсем рядом, сияет своей неповторимостью и заполняет нежностью воздух. Александр совсем не чувствует голода, но прекрасно знает время, когда уже пора есть — и каждый прием пищи становится для него испытанием. Он всегда делает очень сосредоточенное лицо, заставляет себя есть медленно, чтобы не пресытиться слишком и не вернуть еду миру минутой позже; впрочем, некоторые привычки он подавить пока не может. Например, хлеб он все еще нарезает для себя очень тонко и подбирает им любую крошку, которая могла улететь с тарелки или ложки. Ни о каких изящных манерах больше не было речи, он теперь, как бездомный, собирал со стола каждую упавшую кроху, смотрел на еду нездорово горящими глазами и силой воли заставлял руки не трястись так сильно. Миша мог только с тихим, скребущим чувством беспомощности за этим наблюдать. Эту проблему мог решить только сам Ленинград, но прогресс пока был медленный — похоже, еще нескоро эти мелочи уйдут из его поведения и привычек. Мишу это, тем не менее, совсем не тяготит, что бы Александр там не думал; Москва сейчас очень скуп на искренние и глубокие эмоции, по его лицу еще сложнее, чем раньше, прочитать что-то — он об этом осведомлен и не перестает словами и мелочами напоминать об окончании кошмара, заземлять, говорить что-то, лишь бы звук голоса заполнял квартиру, ему совсем не сложно. Даже сейчас, когда порция Александра закончилась, и он с подступающей паникой смотрел на пустую тарелку, Миша аккуратно взял его ладонь в свою и уговорил поднять глаза; ничего, кроме злости на войну и желания защитить в голове не проскальзывало. Пищевые привычки восстанавливаются долго, а война уходит из жизни неторопливо, даже когда мирные договоры подписаны и контрибуции выплачены; она ранит очень глубоко, и ее рубцы заживают долго и не всегда окончательно. Но, в конце концов, они не люди, и у них есть еще целая вечность, чтобы с этим справиться. — Пойдем почитаю тебе что-нибудь? Если есть настроение крепко поспать, могу почитать сводки об обороте зерна в регионах. Стальные глаза напротив потухшие, но в кой-то веки живые, тихо сверкают весельем. — Что угодно, только не это.