В вое сирен

Апрель выдался необычайно холодным. Мойка за окном, очевидно, не была довольна таким положением дел и грозно свистела. Густые, как патока, темные дождевые тучи облизывали шпили высоких зданий, а мелкий моросящий дождь пропитывал пальто и зонты идущих по Гороховой ленинградцев. Александр рассеянно глядел вниз, ища в беспокойной Мойке стабильности и поддержки, как делал сотни раз до этого. На кухне квартиры двадцать первого дома по Гороховой царил полумрак, разгоняемый только скудным дневным светом; стояла вязкая тишина. Любимую квартиру уже давно отремонтировали, но, так как Александр не был в состоянии руководить ремонтом, этим занимался когда-то Миша, а потому сделал все на свой вкус. Теперь вместо изящных резных шкафчиков висели покрытые вырвиглазно-белой глазурью полки, а ручной работы дубовый стол заменил минималистичный, угловатый и катастрофически маленький. Если бы у Александра был этот стол во времена слепоты, наверняка падал бы все время, задетый неосторожным шагом. Но, на самом деле, Александр быстро свыкся с новым ремонтом когда-то родного дома — даже если от прежних стеллажей и винтажных зеркал ничего не осталось. По крайней мере, книги и мишины письма были все еще здесь — Москва, когда руководил ремонтом, благородно спрятал запрещенную литературу от рабочих. Выслушать пришлось многое, но уникальные издания того стоили. На плите начинал закипать чайник, уже готовый свистеть на всю округу, и человек, сидящий напротив неторопливо поднялся из-за стола, чтобы приготовить чай. Широкая спина закрывала обзор практически на всю кухню, и Александр уперся взглядом в двухцветные волосы на затылке, уложенные гелем. Константин приехал сегодня в одиннадцатом часу утра и, очевидно, не надеялся на гостеприимство, потому что с порога заговорил про гостиницу, которую ему выписали по рабочей поездке. Годы безумия и ненависти прошли не бесследно, но уже окончательно, и, пожалуй, им действительно стоило поговорить. Поэтому они сидели сейчас в этой неловкой тишине, которую Свердловск нарушал стуком ложки о стенки чашки — мешал себе сахар в чай. Годы шли, а манеры оставались все те же — деревенские. — Ты слушаешь радио? — вдруг заговорил Костя, и обернулся, держа в руках две чашки. Его смурное лицо с густыми бровями и прямым носом старательно изображало ненавязчивую доброжелательность, ровно в той мере, которую Александр предпочитал в общении с коллегами. Несмотря на проблемы с манерами, Костя научился отлично договариваться, и эта непоколебимая уверенность, скрытая тонкой вуалью вежливости, ощущалась совершенно отчетливо. Особенно по сравнению с тем, каким Костя был по молодости. — Нечасто. Больше читаю, — Александр отвечал безмятежно и без всякого напряжения в голосе. — Видел последние новости? — Нет. Торжество социалистического строя? — в его голосе слышалась ядовитая ирония, но уже куда менее зубастая, чем была раньше, на заре Союза. — Зря смеешься. Человек в космос полетел. Александр подавился воздухом и уставился огромными глазами на все шире и шире улыбающегося Костю. Честно говоря, поглощенный своим прошлым, он даже не заметил, как цокот копыт по брусчатке сменился визгом шин совсем недавно ставших доступными автомобилей; а теперь человек в космосе. Иногда сводки об успехах отечественной науки встречались в редких газетах, которые Александр читал, но с физикой он был знаком настолько отдаленно, насколько позволял его уже прошлый статус столицы. Математика всегда давалась с трудом. В конце концов, Костя тихо и искренне рассмеялся, как будто только что облил Александра ушатом грязи и наблюдал, как он пытается ругаться, не бранясь. — Ты прямо настолько не следил? Гуляния были, по-моему, по всей стране. Глаза Александра беспокойно забегали, и он напрягся, высматривая что-то на кафельном полу. Уродливая плитка памяти не прибавляла, и пришлось поглядеть на Костю. — Двенадцатого числа, да? Я странно себя чувствовал. — Действительно, — Свердловск, наконец, опустился обратно за стол и поставил перед старым другом чай, без сахара, едва заварившийся — по сравнению с густым маревом, которое он готовил себе, полупрозрачный несладкий чай смотрелся жалко. — Ты совсем изолировался. Не видел тебя на собраниях после войны. Даже… Сталинград на последнем был. — Григорий Федорович? Как он себя чувствует? — Скверно. Но спину держит прямо и волком смотрит, если видит сочувствие. — Понятно, — Ленинград тяжело вздохнул и аккуратно обхватил хрупкой ладонью горячую от чая чашку. На его плечах было вязанное одеяло, закутанное так плотно, что торчали одна голова да кисти рук, все еще болезненно тонкие. — А ты как? Михаил Юрьевич говорил, что ты все еще мало ешь. — Я… — Александр поджал губы и опустил взгляд в гладь полупрозрачного чая. По-скотски будет выложить Косте все после того, как он сам им не интересовался последние сорок лет. У этого была причина, но теперь прошло почти полвека, и надо было ставить эту преданную дружбу на костыли. В конце концов, костиного участливого присутствия ужасно не хватало теперь, когда разум был ясен, да и Костя сам, кажется, получал огромное удовольствие от наблюдения за ужимками старого друга. Помириться надо было. И надо было сделать первый шаг. — Честно говоря, я до сих пор прячу большую часть еды. Голод, он, знаешь… не забывается. Я не чувствую его физически, но в голове он всегда со мной. Костино лицо тут же стало серьезным и задумчивым. — Это ужасно, Саша. То, что ты пережил. Я очень сожалею, что не мог сказать тебе этого раньше. — Это не твоя вина. — Нет, моя. Я отпустил тебя тогда, в восемнадцатом, ничего не объяснив, и ты наверняка думал, что это моим приказом они были застрелены. Это была диверсия. Неповиновение. Я должен был лишь… — полные сожаления и боли стальные глаза смотрели сквозь на самое дно сознания, а крепкая, грубая от работы ладонь, обхватила худую. — В общем, я не мог сказать. Ты имел полное право злиться и ненавидеть меня, я только надеялся, что мои посылки в блокаду доходили до тебя. — Одна дошла, — деревянный Сашин голос выдавал сильные эмоции, бушевавшие под спокойным лицом, и он аккуратно пожал ладонь Кости. — Я не посмотрел, что там было, прости. Мне надо было… похоронить друга. — Если посылка помогла тебе хоть чем-то, я рад. Кухня снова погрузилась в тишину, но теперь куда более комфортную; кажется, руководствуясь благодушным настроением овеществления, погода немного успокоилась, а Мойка перестала буянить. На улице снова возобновились разговоры прохожих людей, больше не спешащих покинуть улицу из-за строптивого ветра, и все окружение наполнилось уютным рокотом города, живущего под мирным небом. — Хочешь на пианино сыграть? — несколько минут спустя, Костя снова заговорил, вынырнув из задумчивости. Ленинград тоже очнулся и заморгал часто-часто, будто только проснулся. — Я тебе попорчу Штрауса. — Не дури, ты играл его столько раз, что во сне воспроизведешь, — Костя с улыбкой похлопал по ладони, которую только что крепко держал, и у Саши под ребрами завертелось приятное и одновременно странное чувство узнавания и привязанности. Костя никогда не предлагал сыграть сам, но теперь, похоже, изменилось все. И какими бы не были перемены, они, наверное, к лучшему. — Туше. Александр в сдающемся жесте развернул ладони и поднялся из-за стола, оставляя чай недопитым. Впервые, похоже, с конца войны, он оставил свою порцию не законченной и даже не вспомнил, что оставил свою драгоценную почти нетронутую чашку чая. Сорок три года прошло с момента расстрела в подвале дома Ипатьева, и в каждую годовищину этого события Александр вспоминает с ужасом, как был потерян, оглушен выстрелами и предательством. Время не лечит, но, по крайней мере, ставит повязку — так, что рана болит, но уже не истекает кровью. Сейчас от раны остался шрам — еще розовый, свежий, порезанный сверху войной и мишиным скверным характером, но уже не кровоточащий. Время не лечит, но лечат люди — и их привязанность, и Костя, стремящийся снова говорить, смеяться и закатывать глаза, ложился на боль заживляющей мазью. И Александр был бы идиотом, если бы не принял его обратно. В конце концов, никакая политика и ее интриги не способны разделить что-то настолько важное.