В вое сирен

Мороз обжигал щеки и кусал за нос. Ладони ужасно жгло, глаза слезились, а пар от выдохов был таким густым, что дорогу видно едва-едва. Александр шел медленно, покачиваясь, как молодая осина на ветру, и упорно смотрел себе под ноги. Ступни то пропадали, то снова появлялись в сугробе не протоптанной дороги. Сгибать колени и заставлять себя поднимать ноги выше было тяжело — невыносимо, от этого дыхание сбивалось, а сердце то и дело халтурило, пропуская удар. Голова была пуста, остался только звон в ушах, привычная боль в затылке и возмутительно громкий хруст свежего снега. Остановился. Потоптался. Оглянулся. Позади была узкая улица, укрытая снегом, как пуховым одеялом. Пустая, осиротевшая, раскуроченный дом позади услужливо позволял ветру разгоняться и задувать под фуфайку. Исхудавшее тело не способно было греться само, сколько его не кутай, так что колени дрожали, а дышать было сложно из-за спазмов в груди. Ладони под варежками, кажется, сильно натерло — бельевая веревка хоть и была сложена три раза, но все равно впивалась в кожу даже через толстый слой шерсти. Александр опустил потухший взгляд ниже, глядя на детские санки, подобранные во дворе. На санках лежало тело, с головы до пят обмотанное простыней, застывшее в согнутой позе и с поджатыми ногами. Кто бы мог подумать, что сморенный голодом, легкий, как ребенок, взрослый человек может быть в то же время таким невыносимо тяжелым. От человека остались кожа и кости, а тащить его было все равно так тяжело, будто на санках был цельный куб мрамора. К горлу снова подступил горький ком, который Александр проглотил, сморгнув снежинки с ресниц. Впервые за полтора года осады в мыслях был штиль. На кладбище царило спокойствие и тишина, и даже шум автомобильной дороги не смел дотягиваться сюда. Сугробы нынче были высокие — не менее, чем по пояс, они выглядели идеально ровными, будто кто-то без устали сглаживал их ледяными ладонями. Неровные ряды надгробий, словно пилигримы у священного места, стояли неподвижно — некоторые покосились под собственным весом в рыхлой почве, некоторые — просели, и теперь выглядели сгорбленно. На некоторых камнях указана была лишь дата смерти, и больше ничего. Гордая осанка уже много лет как оставила молодого на вид человека, но его образ все равно оставался тонким и изящным. Он прятал руки в рукавах своей куртки, а нос — в изгибе шарфа, и безмолвно смотрел на надгробие. Его слегка отросшие волнистые волосы забавно торчали из-под вязаной шапки, а одна прядь немного щекотала нос — это, впрочем, не причиняло человеку неудобств. Рядом с ним сидел еще один молодой мужчина, но его напряженные плечи, кажется, не согнулись бы даже под весом целой горы. Светлые волосы были аккуратно уложены назад, а уши слегка покраснели от кусачего ледяного ветра. Взгляд его синих глаз был ясным, как летнее небо, а щеки и нос покрывал обожженный морозом румянец. — Тридцать лет прошло, — хрипло проговорил молодой человек, укутанный по самый нос. Его серые глаза, спрятанные за стеклами очков, были затянуты застарелой печалью. — Я и не заметил. Едва ли это была фигура речи. — Приличный срок, — мужчина с синими глазами скосил взгляд в сторону своего компаньона и невесомым, полным успокоения движением коснулся его спины. — Миш, — молодой человек тихо позвал своего спутника и повернул голову, чтобы взглянуть. Несмотря на меланхоличный тон, его глаза вдруг сверкнули улыбкой, ностальгической и нежной настолько, что щемило сердце. — Знаешь, как он тебя называл? — Он про меня знал? — брови Михаила удивленно поднялись, а сам он придал своему лицу комично огорошенное выражение. — Вот ты придумал, старому солдату такие вещи рассказывать... — Да будет тебе, — молодой человек с тихим смехом отмахнулся от кривляний своего спутника, и слегка толкнул его в плечо. В синие глаза вернулось веселье и озорство, заместившее густую задумчивость. — Конечно, он не знал, что ты... это ты. Все гадал, что за барышня такая сбежала от меня в Москву и написывала письма. Должно быть, экстравагантная картина сложилась в его голове. Миша смешливо фыркнул, снова глядя на надгробие. — Он, должно быть, ужасался, с каким чудаком делил кров. — Не то слово, — молодой человек мягко улыбнулся. — Удивительно тактичный человек для старого солдата, ни разу не усомнился в моей умственной полноценности вслух. Над кладбищем снова прокатился тихий смех, на этот раз двухголосный. — Он называл тебя Афиной, потому что, должно быть, в его представлении ты выглядел как молодая женщина на пол головы выше меня, со строгим, как у старшины, характером, короткими волосами и надменным взглядом. — Вот какого вы мнения обо мне, Александр Петрович? — Миша опять вообразил себя актрисой и с таким старанием скорчил огорченную мину, что смотреть страшно было. — Потом-то я ему рассказал, конечно, — Александр на мгновение освободил руку из рукава куртки и ущипнул своего спутника за открытый участок кожи на запястье, чем вызвал настолько же театральное, насколько веселое недовольство. — Потом? — Уже здесь, на кладбище. Тишина вернулась в густой зимний воздух, но теперь она не была такой тяжелой и всепоглощающей. На лице Миши, впрочем, снова отразилась задумчивость, и он облокотился руками в перчатках на скамью, позволяя себе сесть более свободной и расслабленной позе. — И часто с тобой такое бывало? — Какое? — Такое... оторванное от реальности. — Однажды, когда я вез в школу учебники из библиотеки, ее разбомбили, а мне привиделось, что он сгинул под завалами. Я, как наяву, разговаривал с ним, а потом полагал, что он мертв. Вернувшись домой, я, однако, снова его встретил... уже настоящего, — речь Александра была ровной, но не без доли сожаления, с которой вспоминаешь об особенно болезненных ушибах. — Бывало такое. Но по большей части я упражнялся в чтении стихов, и все было в порядке. — Это хорошо. По крайней мере, если вдруг что, я готов поклясться, что ты играючи восстановишь содержание большинства библиотек. Александр задумчиво поглядел на своего спутника с заторможенным замешательством, а потом его лицо снова приобрело безмятежное выражение. Он о чем-то задумался, подняв взгляд, и с мягким одобрением глядел вверх. Серые глаза блестели, устремлённые в такое же свинцово-серое небо, затянутое нежно-белыми облаками, словно сатином. — Вы и вправду так похожи. — Действительно? — Да. Единственные люди на свете, способные поставить мне голову на место. — Такие люди и правда есть? — слова Миши были беззлобно-язвительны, но улыбка такой нежной, что сложно было дышать. Обыкновенно суровые черты лица сглаживались, а острая, подвижная мимика дала себе передышку. — Представь себе, — Александр проворчал без тени обиды, и уютнее закутался в куртку, как воробей — в пух в гнезде. — Жаль, фотографии не осталось. — Кому-то повезло еще меньше, — его спутник скосил взгляд на соседнюю могилу, как раз из числа тех, на которых даже имени не сохранилось. — Хотелось бы думать, что кто-то их, возможно, ищет. Александр неопределенно повел плечами и снова вернул взгляд могиле, у которой они сидели. Территория полтора на полтора была огорожена низким заборчиком, постамент был чист от снега, а у основания могильной плиты лежал кусок хлеба, обсыпанный солью, три кубика сахара и рюмка водки. В каменной вазе стояли четыре свежие гвоздики, заметно закрывшиеся от мороза. — Ты всегда так привязывался к людям. Сначала Романовы, теперь он. — Это правда, — Александр невесело хмыкнул себе под нос. — Знаешь, когда была революция, я не понимал, почему мне было так погано. Я злился, не мог найти себе места, едва не рвал волосы на голове, — Миша тихо фыркнул "Это точно", — Когда расстреляли Николая Александровича и его семью, не понимал, почему вдруг ослеп. Но, похоже, так было всегда. Александр поглядел на человека рядом и улыбнулся ему одними глазами. — А теперь я помню каждую шахматную партию, что мы с Алексеем Сергеевичем играли. Миша посмотрел на него в ответ и, уложив руку на плечо, притянул к себе. Даже через толстые слои зимней одежды стало теплее, и Александр опустил висок на чужую щеку, за что тут же получил короткий поцелуй. В его словах больше не было надрыва или боли, только тихая тоска и проклятие вечной памяти о людях, которые были дороги. Он уже не вставал, заслышав звук, отдаленно похожий на сирену, научился снова ощущать голод, приучил себя без зазрения совести срезать несъедобные части овощей, но некоторые привычки уходят неохотнее других. — Все позади, — тихо и щемяще нежно проговорил Миша, погладив его по плечу. — Пойдем домой, мерзнешь уже. — Пойдем. Миша поднялся со скамейки первый и подал руку своему спутнику, а Александр, усмехнувшись, вложил музыкальные пальцы в перчатках в его горячую ладонь. С обратной стороны могильного камня аккуратным почерком, без изысков и завитков, были выточены слова: Я Вас не забыл и Вас не забуду Во веки веков. Таких обещаний я знаю бесцельность, Я знаю тщету. — Письмо в бесконечность. — Письмо в беспредельность — Письмо в пустоту.