Надгорье

~***~

Альберто облегчённо выдохнул, сдерживая слёзы и дрожь. Проводя рукой по седым усам, ткач зажмурился, словно от терпкого горького вина, и помотал головой, не веря предсказанию и своему счастью. Бруно замер, как мышь, не сумев прочитать эмоцию Альберто и печально поворачивая голову к девушке. Ола одобряюще улыбнулась прорицателю, обещавшему самому себе не волноваться. Бруно с трудом сглотнул, пытаясь унять трепет, но ему так отчаянно захотелось понравиться дяде девушки, что справится с волнением было нелегко. Дяде… Он ведь и сам является дядей замечательных девушек. И пусть Мадригаль не чувствовал беспокойства, когда Долорес выходила замуж, или когда Изабелла повела семью знакомить со своим женихом Эрнандо, Бруно ощутил какое-то сложное чувство, представив, что к Мирабель придëт свататься какой-нибудь… старик. К этой юной бабочке? Пусть даже не старик, а юноша, это не умалило бы его беспокойства. Колдун взглянул на Олайу с новым бережным чувством. Кажется, он уже давно решил не винить себя за принятие судьбы, но всё же доля несправедливости и вины слабо сжимали сердце. Неверно истолковав его взгляд, Олайа легко коснулась его холодной руки и скромно улыбнулась, придвигаясь ближе к мужчине. Он замер в волнении и трепете, переводя взгляд с милой девушки на нервничающего мужчину. Альберто прижал волшебное стекло к груди, судорожно вдыхая. На изображении любимая дочь улыбалась, глядя на мужа. Левой рукой на котором было обручальное кольцо, она гладила щеку супруга, другой прижимая к себе младенца. — Спасибо… — скупо отозвался Альберто, поднимая на колдуна чистый незамутненный взгляд карих глаз. Не таких, как у Розье. — В том нет моей заслуги, сеньор Дюран. Но я рад за вас, желаю счастья. Эта встреча завершилась быстрее и легче, чем он предполагал. Коротко обсудив заказ на ткани для Мирабель, Бруно уже собирался выйти из дома вслед за Олайей. Но вдруг услышал поспешное восклицание ткача: — Постойте, сеньор Мадригаль, — Бруно не сразу понял, что обращаются к нему. Остановился, отрывисто вдыхая травяной запах комнаты, и обернулся к Альберто. Входная дверь скрипнула, словно в размышлениях, и захлопнулась — Бруно ощутил затылком, что Олайа вышла наружу, оставляя его наедине со своим дядей. Эта мысль прошла странной дрожью по спине: Олайа была моложе Альберто и Бруно почти на тридцать лет, однако и с девушкой, и с мужчиной Бруно чувствовал себя на равных. В то же время эта разница в возрасте определяла взаимоотношения между дядей и племянницей — в этом он убедился сегодня, наблюдая, как Олайа недовольно поджимает губы и отворачивается, не смея спорить со старшим. — У меня к вам ещё одна просьба, сеньор. Бруно даже не думал отказывать, хотя неприятное волнение холодной волной прошло от живота к груди, сжав сердце острыми пальцами. Колдун кивнул, хватая воздух руками. Альберто отчего-то тоже пребывал в волнении, даже нервозности: его движения были резки и отрывисты, даже в дыхании слышалась дрожь, крылья носа трепетали, словно от гнева. Альберто всеми силами пытался вернуть себе ровное состояние, расправляя плечи и медленно выдыхая. Вокруг Бруно плясали ткани с причудливыми узорами, похожими на те, что были высечены на стенах его пещеры, и пусть Бруно не ощущал здесь магии, ему казалось, будто узоры на тканях живые, что ещё немного времени в этом чужом доме, и его околдуют, проклянут или сведут с ума. — Успокойтесь, — вдруг ровно проговорил ткач, едва ему самому удалось отринуть нервозность. Мужчина нахмурил брови, выуживая из-за рулона ткани на полке странного вида игрушку, похожую на ту, что вешают в люльку младенцев от сглаза. — Не думал, что действительно обращусь к вам, — съязвил, выражая своё неудовольствие, Альберто, словно молчание принесло бы ему боль. — Знаю, вы предсказатель, а не чародей, но больше я не знаю, к кому обратиться. Поглядите. Эверест нашёл эту вещь у себя дома, видимо, Жозефина развлекала Олайу этой безделицей, когда моя племянница была ещё младенцем. — Весьма милая… — Натальо, наш инженер и писатель, разглядел в плетении заговор на смерть. Его бабка, он сказал, так проклинала любовниц мужа. Бруно поражённо закрыл рот, хмурясь. — И те действительно умирали. Я в это особо не верю, да и много времени прошло, конечно. — Что вы хотите от меня? — Бруно не был раздражён, но голос его звенел сталью. Колдун прикрыл глаза, смягчаясь, и вопросительно приподнял брови, скрещивая руки на груди, чтобы защититься, закрыться. — Я не знаю, — честно признался Альберто, упираясь бедром о свой стол и с нажимом проводя пальцами по хмурому лицу. — Может быть, можно предсказать, как всё это связано. Вы ведь знаете, что Жозефина, мать Олы, постоянно лечилась у Джульетты Мадригаль? Предсказатель медленно кивнул, кажется, читая мысли Альберто. Теперь мистическая картинка начинала складываться и у него, однако он всё ещё не понимал, как может помочь в этом странном деле. Впрочем, продолжить жить своей обычной жизнью пророка ему будет сложно, учитывая откровения Альберто. Ткач тем временем продолжал: — Целительница давала ей свою волшебную еду, колдовала с травами, даже изучала свойства растений, чтобы совмещать их со своим даром, однако Жозефина… — Всё равно умерла, — тихо закончил Бруно, напряженно кивая и только сейчас понимая, что могла чувствовать Олайа в то непростое время, когда даже магия не могла спасти маму. Откуда в ней возьмётся доверие к магии, к внезапным мистическим голосам и видениям, ощущениям чего-то чужого? Олайа вдруг показалась ему намного взрослее, чем была на самом деле, столько стойкости было в этой юной девушке. А ведь в самую первую их встречу она показалась ему беззаботным ребёнком. На самом деле, Джульетта до сих пор винила себя за то, что не смогла излечить женщину — в этом сестра призналась Бруно, когда они обсуждали разрыв между Изабеллой и Эрнандо. Она так себя винила, особенно вновь встретившись с милой Олайей… Бруно озадаченно коснулся столешницы, рядом с которой стоял, подозревая, что в этом и кроется особенно хорошее отношение сестры к дочери Розье. — Ей становилось легче благодаря стараниям сеньоры, но Жозефина всё равно умирала. Она и на людях старалась не появляться, чтобы не подрывать веру в магию Мадригаль. Бруно удивлённо вздрогнул, ощущая укол совести, и пристыженно опустил глаза. То, что он сейчас узнавал, было странным и почти нелепым, чуждым. Это всё происходило в Энканто, это всё было рядом с ним, и вместе с тем казалось таким диким. Не только семья Мадригаль терпит и прячет себя, чтобы оставался блеск благополучия. Но это притворство не должно было затронуть и другие семьи, не должно… — Вы думаете, её смерть связана с этой игрушкой? — Я бы не верил, но всё это кажется таким… странным. Сальседо захаживал ко мне около месяца назад, и отреагировал на эту безделицу уж очень странно. Посоветовал выкинуть. Потом Натальо вспомнил про эти знаки смерти. И непонятно, откуда эта погремушка вылезла — не припомню, чтобы Жозефина использовала такие плетения. А я учил её плести, я узнаю её руки из сотни других. — Вы хранили это у себя, зная о… — Я ничего не знаю и ни во что не верю. Однако пытался сжечь: эта дрянь так вонять начала, взрываться, в итоге только почернела. Уж не знаю, из чего она сделана, но… От испуга Бруно выронил игрушку из рук: металлические бусины гулко ударились о пол, неприятно треща и шепча странные слова. Бруно вдохнул с силой, ощущая жар в пальцах. — Почему вы не расспросите Сальседо, если его реакция вас насторожила? — недоумевал пророк. — Молчит и отнекивается. Эверест знать не знает, что это, а Аделину, жену его, не спросить. Ола не помнит, откуда эта игрушка. Бруно начал думать. Думать усиленно, до боли в висках. Он и представить себе не мог, что чувствовал Альберто, потерявший кузину при столь мистических обстоятельствах. Бруно даже показалось, что узоры на тканях начали что-то шептать, прогоняя чужую игрушку восвояси. — Мне больше не к кому обратиться… Быть может, и ерунда это всё, но мало ли, чем дело кончится. Можете предсказать, что станет с этой вещицей? Дверь за спиной Бруно с грохотом отворилась, являя недовольную Олайу. — Бруно, ты там уснул что ли? — возмутилась девушка. — Сколько ждать тебя? — Сеньорита, что за дерзость? — в ответ на фамильярное обращение девушки, рассердился Альберто. — Сеньор Мадригаль старше тебя, держи язык за зубами! Обратная дорога казалась мрачнее и пасмурнее, хотя солнце светило ярче. Бруно порывался спросить у Олайи, не чувствовала ли она чего-то пугающего или страшного, связанного с его даром и магией, но девушка отмахнулась, сказав, что в последнее время не чувствует вообще ничего, только слышит чьё-то присутствие. — Как будто слышу шебуршание мышей. Мария почти всегда со мной, поэтому мне не страшно. — Святая дева Мария всегда… Ах, ты про кошку, — смутился Бруно, вызывая весёлый смех девушки и собственную улыбку. Она переносила новые знания стойко, вызывая у Бруно чувство непреодолимой гордости, и вместе с тем тихой грусти. Она не хотела такой судьбы, но не стала роптать на неё и даже не стала винить Бруно. Он был благодарен ей за это доверие. — Но рядом с вами мне легче, — выдержав паузу, призналась Олайа, останавливаясь недалеко от серого дымчатого домика на сваях. — Что вам сказал дядя Альберто? — Попросил о предсказании, — коротко ответил Бруно, вдруг понимая, что всё ещё находится под воздействием этой странной истории. Следовало бы поговорить с Олайей насчет странной смерти матери, но он не решался. Какие тут могут быть слова? — Дядя, кажется, начал вас признавать, — улыбнулась Ола. — Не обессудьте. Мы очень любим друг друга и стараемся беречь, вы же понимаете, столько всего произошло за эти годы. Он тоже отец и дядя… Ведь он дядя, который заботиться о своей племяннице. Бруно словно только сейчас услышал свои мысли. Они говорили с ним через Олайу, воспринимающую его состояние своей чистотой и честностью. — Что ты сказала.? — тихо спросил он, склоняясь и прислушиваясь к тишине в груди. Время замедлилось в моменте. Олайа приподняла уголки губ, лёгким движением руки касаясь кудрявых седых прядей Бруно и собирая их в хвост возле напряжённой шеи. Бруно вздрогнул, когда она случайно поцарапала его кожу ногтями, и резко выпрямился, хватая девушку за запястье, чтобы остановить, замедлить момент, прочувствовать сей прекрасный миг… Испугаться ему не дала лишь радость от того, что она находилась рядом. Взгляд Олы стал озадаченным и стеснённым, словно она корила себя за этот порыв откровения: она попыталась вытянуть руку из захвата длинных пальцев прорицателя, не теряя, однако, натянутой улыбки. Бруно вдруг отвлёкся, выхватывая взглядом высокую широкую фигуру старшего брата Олы и бывшего жениха Изабеллы. Он отпустил горячую руку девушки, не слыша собственного стука сердца. Всё случилось слишком сумбурно и внезапно. — Эрнандо! — колдун сам не ожидал такой силы и мощи в своём голосе. Молодой мужчина обернулся, не скрывая удивления, и сразу поймал взглядом замявшуюся рядом с пророком сестру. Ола недовольно поджала губы, пряча руки за спиной и кивая брату в приветствии. — Добрый день, сеньор Мадригаль. — Здравствуй, Эрнандо, прости, что так внезапно. Могу я с тобой поговорить? — Разумеется. — Пойдем. Нам по пути. Олайа, — колдун обернулся к девушке, фиксируя на ней внимательный взгляд, и благодарно склонил голову, закрывая лицо кудрями. — До свидания. Двое мужчин стремительно удалялись, оставляя её в одиночестве. Ола удивленно распахнула глаза и шумно вдохнула, ощущая горечь незавершенности и невысказанное возмущение. Ей было невыносимо стыдно. — Чёрт, — топнув от бессилия, она упёрла руки в бока и покачала головой, не находя слов и лишь ловя в голове вылетающие из бурного вихря мыслей ругательства. «Этот старый дурак утверждает, что влюблен в нее», — вдруг вспомнила она цитату из книги Натальо и громко фыркнула, пребывая в таком же недоумении, как главный герой романа. Вцепившись пальцами в юбку и с громким топотом поднимаясь по лестнице в дом, она думала, что Бруно и правда дурак.

~***~

Жизнь научила Эвереста ценить каждое мгновение жизни и относиться к дорогим людям бережно и с любовью. Он не мог не заметить смурного настроения дочери, пребывавшей почти всегда в лучистой радости. — Ола, что-то случилось? — обратился он к девушке, преграждая ей путь на чердак, где была её комната, и осторожным касанием задерживая на месте. — Изабелла случилась, — буркнула она, находя для себя единственный повод для разговора между Бруно и Эрнандо. Выдохнув, она попыталась расслабиться, чтобы не волновать отца понапрасну и не казаться в его глазах неразумным дитём. Как в глазах Бруно… боже, она же так непосредственно себя с ним вела всё это время, что же он думал о её ребячестве? Прогнав мысли, Ола приподняла тёмные брови и скромно улыбнулась, в самом деле чувствуя обнимающее душу тепло любви. Отец глядел на неё открыто и чисто, ясным взором свежей прозрачной зелени. Девушка потянулась к мужчине, крепко обнимая его за плечи и с наслаждением отмечая каждый миг, каждое его родительское прикосновение, полное заботы. Эверест поцеловал её в макушку, но прежней хмурости не отпустил, продолжая анализировать брошенные дочерью слова: — Ты беспокоишься о невесте Эрнандо? Не стоит тебе этим заморачиваться, дочь. Я говорил с ним, теперь всё в порядке. Ола смущенно поджала губы, сильнее обнимая отца. По правде говоря, она настолько увлеклась Бруно, присутствием отголосков его магии вокруг и своей влюблённостью, что совсем позабыла о расставании брата. Она даже обещала Изабелле поговорить с ним об этом, но всё время откладывала непростой разговор. — И что он сказал? — осторожно поинтересовалась Ола, чувствуя, как руки отца отпускают её, и ударилась пятками о пол. Эверест ласково улыбнулся, проводя рукой по её вьющимся чернущим волосам, таким же, как у родной сестры. Его собственные светло-русые волосы выбились из хвоста и закрыли ему лицо: тонкие руки дочери мгновенно убрали непослушные пряди. — Он не несчастен и не убит горем, — коротко отозвался он. — Эрнандо знает, что делает, он уже взрослый. С недавних пор в семье Розье уважали самостоятельность. Отец перестал контролировать детей и настаивать на своём после гибели жены и возвращения Эрнандо от дяди Альберто. Казалось бы, они были равны, Олайе даже разрешалось не выходить замуж и всегда жить с фамилией Отца. «Дяди», — зачем-то исправилась Ола, игнорируя внутреннее ощущение недосказанности. И даже эта свобода внутри семьи не позволяла ей открыто сказать другим, что ей нравится мужчина. Вот если бы мама… — Хорошо, — ярче улыбнулась Ола, отворачиваясь к окну и напрягая глаза, чтобы не выдать своей печали. Как опрометчиво считать, что ей удастся обхитрить того, кто её вырастил и вложил в неё родительскую любовь. — Ола, что случилось? «Ничего», — звенело лживой безответственностью в голове девушки. Поджав губы и вцепившись в ткань юбки, она широким шагом направилась к софе в гостиной и шумно на неё взобралась. Ола доверяла отцу, она любила его, но все равно не могла признаться в том, что хочет замуж. Она же обещала, всегда твердила, что будет рядом с ним, говорила, что не нужны ей мужчины, она сама… всегда сама, но под защитой отца и братьев. Эверест приблизился к ней, ступая тихо, как кот, и внимательно наблюдая за каждой эмоцией дочери. — Что случилось? — Мне, — заблеяла девушка, шумно вздыхая и с явной неохотой открывая рот. Глаза цеплялись за дорогие сердцу гобелены, развешенные на стенах комнаты, словно мама и в самом деле была тут и поддерживала её смелость, едва касаясь руками плеч Олайи. — Папа… мне нравится, — не выдержав внимательного взгляда, Ола подняла глаза к потолку, безжалостно сминая в руках ткань юбки, — кое-кто… Но я ему, кажется, нет, — печально изрекла Ола, находясь под впечатлением от того, как Бруно не позволил ей себя коснуться. И его взглядом, таким серьёзным и суровым в ту минуту. Присев на скрипнувшую софу, отец какое-то время не шевелился, давя на девушку тяжёлым думающим взглядом. — Тебе уже двадцать пять, — наконец произнёс он, тяжело вздыхая и проводя рукой по волосам и колючей щетине. — Кто же твой избранник? Ола слышала в его голосе холод, недовольство и смирение. Сглотнув, она внимательнее начала вглядываться в грозный профиль, и Эверест, заметив взгляд дочери, заметно смягчился. — Тебе нравится Арсенио? — Кт… — нахмурилась Ола, вдруг поняв, что отец говорит о своем друге-ювелире, и поперхнувшись воздухом, закашлялась, — что?! — ужаснулась девушка, вспыхивая и корчась от смешанных чувств. — Сеньор Сальседо? Господи, нет! Отец слабо рассмеялся. — Я вообще с ним поссорилась, — призналась Ола, — и видеть его больше не хочу. — Это ещё что за история.? Признаться, ссора дочери с некогда лучшим другом его напрягла даже больше, чем влюбленность Олы, наверняка выдуманная, напускная, скоротечная. Эверест давненько не пересекался с Арсенио, но доверял ему, как и прежде, не просто так старший сын обучался именно у друга. Эверест не просто так думал на Сальседо: до юных лет Олайа обожала ювелира, часто к нему забегала и восхищалась мужчиной, при этом явно осознавая, что он ей не отец и не дядя. Немудрено, что девочка бы по уши влюбилась в такого мужчину, пусть и взрослого. Сальседо был холост, галантен, но навряд ли бы ответил на влюбленность юной девушки, впрочем… скрепя сердце, ему бы Эверест позволил жениться на Олайе Розье, вопреки существенной разнице в возрасте. Потому что Сальседо был тем, кто ценил бы Олу и лелеял юную жену. Арсенио был ласков и нежен с Олайей, как с прелестным ангельским дитя, потому их ссора изначально показалась Эвересту ревнивый обидой Олы, однако… Чем больше говорила дочь, рассказывая о ругани в мастерской ювелира, тем больше хмурился Эверест. Арсенио посмел высказать Олайе недовольство из-за странного общения юной девушки и проклятого пророка из Каситы. — Тебе нравится Бруно Мадригаль, — обречённо сказал мужчина, шумно вздыхая и закрывая лицо руками. Сумасшедшая, вздорная девчонка! Девушка подползла к нему, путаясь в юбке, и прижалась к тёплому боку отца в объятии. — Па-ап, — протянула Ола, царапая лоб о колючую щетину и виртуозно играя голосом, чтобы вызвать у отца доверие и спокойствие, — из-за чего ты больше расстроился.? Гнусный поступок друга или шашни дочери с колдуном? Эверест и правда не знал, что из этого хуже. Эверест. Так назвал его дед, родившийся на их исторической родине за горами и океаном. Если верить словам родителей, Эверест — вершина земли, самая близкая к небу точка. Он должен был охватывать взором всю землю и быть мудрым, но Эверест, увы, не всегда соответствовал своему имени. Пожалуй, стоило решать проблемы по мере их поступления, и первый на очереди вопрос: — Бруно околдовал тебя? Эверест, дурная твоя голова… Ведь он сам впустил его в дом, сам приказал колдуну разобраться с тем, что пугает любимую дочь. Стоит отдать Мадригалю должное: Олайа перестала страшиться выйти из дома и вздрагивать, глядя в пустоту и прислушиваясь к шорохам, слышимым лишь ей. — Папа… он предсказатель, а не… — Прямо у меня под носом! Он приставал к тебе? Как же… Что он сделал с тобой? — Ничего, — честно ответила девушка, сипя от стеснения. — Честное слово, папа! Не ругайся, я вообще не уверена, что нравлюсь ему… — Я бы в этом не сомневался, — невнятно сказал Эверест, напряжённо вспоминая те моменты, когда эти двое оказывались рядом. Мадригаль вёл себя предельно осторожно рядом с отцом девушки. Когда Бруно привёл испуганную заплаканную Олу из джунглей, Эверест настолько озаботился её состоянием, что даже не подумал о том, почему они были в джунглях вместе. Эверест знал, что они подружились, но всё это было как-то далеко, не по-настоящему. Он думал, что воспитал её смелой и дерзкой, честной, но вдруг колдун запутал её своими речами… Старый, пугающий, невозможно тихий, как тень. Как в его больную голову пришла идея ухаживать за юной девочкой? Старый дурак! — Почему ты не сказала мне раньше? — рыкнул Эверест, гневно сверкая зеленью глаз, что напугала бы кого-нибудь другого, но не дочь. Ола обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. — Я сказала сразу, потому что верю тебе, — успокоила она отца, являя ту решимость, о которой он только что думал. — Папочка, послушай, милый мой, — залепетала она, целуя его в щёку. — Он мне очень нравится, и в груди так тепло и радостно, когда о нём думаю. Бруно хороший… Он так не хотел, чтобы дочь выходила замуж… Хороший ли? Бруно Мадригаль имел не лучшую репутацию в их поселении по большей части из-за своих предсказаний. Лично Эверест его никогда не знал до смутного знакомства с родственниками бывшей невестки. — Твоя мать говорила точно так же о твоём отце, — остервенело прошипел Эверест, однако, не позволяя себе отчитывать дочь. Сейчас она влюблена и не захочет ничего слышать. Сейчас для неё Мадригаль прекрасен и непорочен. — И что теперь? Юных дев так легко обмануть… Евлалия мечтательно вздохнула, поднимая глаза к потолку, и пожала плечами. — Я не хочу, чтобы ты виделась с ним, — сдержанно, но твёрдо заявил Эверест. Олайа возмущенно вздыбилась, широко раскрывая глаза и вдыхая побольше воздуха. — По крайней мере наедине. Наедине, Олайа. Это опасно и неблагоразумно, поняла меня? Разве я не говорил тебе прежде? — Говорил… — Надеюсь, тебе хватило ума не идти с ним в безлюдные места, — напряжённая тишина была ему ответом. — Ола? — Вся моя жизнь безлюдна, — в оправдание прошептала девушка, подтягивая коленки груди и опуская понурую голову. — Прости мне мою глупость… На самом деле, это и правда было безрассудно с её стороны, но ведь Бруно… Ола, не смотря ни на что, чувствовала, что у них особые отношения. Точно так же как когда-то думала мама, в итоге оставшаяся с маленьким ребёнком без любимого. Словно глядя на своё бесстыдное поведение со стороны, Ола вспомнила, как обнимала Бруно, целовала в щёки, крутилась вокруг и вела себя слишком навязчиво. Тогда ей казалось, что это искренняя дружба со взрослым дядей подруги, который не обидит, не осудит… и уж точно не влюбится в ребёнка. Она так доверилась его возрасту, что не заметила, как полюбила самым искренним и трепетным чувством. Без оглядки на замужество, без ожиданий, без обязательств. Просто и искренне. — Это я водила его в укромные места, — объяснилась она отцу. — Он никогда меня никуда не звал, только… — Только? — Чтобы объяснить магию, — девушка взмахнула рукой, — чтобы мне было не так страшно, Бруно показал мне комнату для предсказаний. — И ты согласилась? — ужаснулся отец. — Когда? Я не помню, чтобы… — Ты и Хосе три дня чинили колодец возле дома сеньоры Роберты. Мы не виделись почти. А мне так страшно стало, папа, мне снились кошмары, колдовские! Когда просыпалась, оно не исчезало, всё равно трогало меня и шептало. Я и убежала к Бруно. Он объяснил мне всё, сказал, что я привыкну, и страх ушёл. Он ведь правда заботится обо мне, папа. В конце концов, он дядя Луизы!.. — Спасибо, что не дед. Не сам ли он на тебя наслал это, — недовольно высказался отец, впрочем, не продолжая тему: Ола напряжëнно замерла, пытаясь не спугнуть удачу. Если отец узнает, что она начала чувствовать магию именно из-за общения с Бруно, тот точно запретит ей видеться с колдуном и, наверное, будет прав. Однако, отец думал о своём. Эверест напряженно искал в себе силы не оттолкнуть дочь категоричным запретом. Внезапное признание Олы ударило по нему сильнее, чем он предполагал когда-то, понимая, что девицы влюбчивы и романтичны. Радовало и расслабляло лишь то, что она доверяет отцу и делится с ним столь сокровенным. После смерти Жозефины Эверест должен был заменить ей не только отца, но и мать. Он понимал: Олайа — девушка, и, если бы не смерть мамы, она бы не стала делиться с Эверестом своими чувствами. Он был достаточно мудр, чтобы понять её потерянность, но недостаточно смиренен пред судьбой, чтобы принять сей неестественный факт. Эверест был против этих неравных во всех смыслах отношений, и лишь врождённая вдумчивость и молчаливость не давали ему говорить сгоряча. Послушность дочери давала ему фору во времени: он сможет придумать способ отвадить колдуна от своего ребёнка. Хотя стоило бы озаботиться именно дочерью, сбрендившей от мнимой любви… Эверест за всю свою жизнь не получил ни одного предсказания от провидца, в отличии от большинства жителей Энканто, однако именно он, наблюдая за чужими судьбами, научился у магии предсказаний принятию неизбежного. — Что-то случилось, раз ты вдруг осознала, что влюблена?.. — лишь спросил он, пронзая её взглядом. Дома её не запереть, ничего ей не запретить: сбежит, сделает по-своему. Уж лучше просто предупредить о рисках, наблюдать и быть рядом, если вдруг… Эверест вспомнил, как Жозефина узнала о своей беременности, одновременно рыдая от горя и радуясь новой жизни в своём чреве. Ей было страшно, безумно страшно, а Эверест только и мог обещать, что не бросит сестру ни за что, про себя надеясь придушить того, кто обесчестил девушку. Жениться такому кобелю на Жози он бы не позволил ни за что. Эверест ощутил боль в сердце, наблюдая за маленькой юной дочерью, племянницей, к которой не испытывал ничего, кроме обожания и любви. Никто не полюбит девушку так, как любит отец. Никто не защитит так, как честный любящий брат. Нигде женщине не будет так хорошо, как в родительском гнезде — именно поэтому он внушал Олайе, что замужество — плохая идея, и нет среди парней достойных. — Нет, вообще-то… — говорить с отцом о своих чувствах было совсем иначе, нежели с кузиной Лукрецией. С подругой — волнительно и неясно, с отцом — основательно и монументально. — Я очень долго это осознавала. — Я против ваших отношений, — не сдержался Эверест, видя в глазах дочери абсолютное доверие и ощущая свою власть над её разумом в это мгновение. Однако власть эта была обманчива и эфемерна: стоило ему произнести резкие слова, как дочь вскочила, отстраняясь и шумно дыша от негодования. Будучи неродным отцом, но любящим воспитанником и родным дядей, Эверест всегда опасался услышать из её уст ранящее «ты мне не отец». Этот факт бы не отменял того, что он несёт за неё ответственность, не перечеркнул бы родства, но ударили бы по нему сильнее, чем лавина ледяной воды с камнями. Эверест слишком любил её, слишком лелеял и позволял больше, чем должен был, лишь бы Ола не отказывалась от него, лишь бы продолжала любить как отца. Юное нахмуренное лицо выражало крайнюю степень обиды, а ведьминские изумрудные глаза кололи гранями кристалла. Эверест тяжело поднялся, сдерживая раздражение, и направился к выходу, когда услышал обиженный надрывный голос: — Ты ведь никогда не хотел, чтобы я выходила замуж, — прошептала девушка. — Ты говорил, что… — Не хотел, — оборвал её мужчина, поворачивая голову, но всё ещё стоя спиной к дочери. — Но почему?! — Потому что этого не хотела ты, Олайа. — Потому что так говорил мне ты! Эверест громко вздохнул. Она говорила правду. — Может быть. Не обижайся, Ола. Если я что и говорил, и делал, и чему учил, то без злого умысла. Не нужно делать из меня злодея — ты всегда была свободна в своих действиях. Всегда. Разве не так? Ола поджала губы, недовольно и нервно шатаясь по комнате. Остановившись перед отцом, она скрестила руки на груди, не позволяя себе истерик и лишних драм. В семье Розье не любили ссор и экспрессии. Разве что тётя Аделина отличалась излишней горячностью… — Ты не можешь мне запретить… — за спиной девушки начали собираться худые кошки, словно живая магическая тень. Эверест мог сделать всё, что угодно, сказать всё, что захочет и навязать свою правду, но в действительности… Олайа была слишком верна себе, чтобы слушать кого-то другого. Но сказать вслух об этом Эверест не мог — губы его напряженно сомкнулись, нагнетая обстановку, глаза отражали безучастность. Ола громко выдохнула, словно поливая себя и отца ледяной водой. Испугавшись её громкого возгласа, кошки вздрогнули и разбрелись по комнате. Эвересту нужно было топнуть всего раз, чтобы эти бездельники начали ловить крыс, а не шляться по гостиной, лениво играясь с мухами. — Ладно, ты прав. Но зачем ты это делал? — мирно продолжила девушка, всё ещё с трудом принимая мысль, что её отстранённость от молодых мужчин в первую очередь поддерживалась отцом, а не внутренним убеждением, оказавшимся переменчивым, как ветер. Стоило ей полюбить Бруно, как все заветы матери и отца улетучились. — Исходя из опыта твоей матери, конечно. И тети Аделины, — Ола непонимающе приподняла брови, вцепляясь пальцами в ткань своей рубахи. — Никто не любил Аделину так, как её покойный отец. И в новой семье ей было плохо, хотя в том и не было моей вины. Она хотела жить по старым устоям, но пришлось приспосабливаться. И она сломалась. К сожалению, теперь это не фигура речи, а данность. Твоя мама жила счастливо в родном доме. С любимым родным братом. Твои родные — часть тебя, Олайа, ты прожила с нами всю жизнь, и все мы переплелись, срослись в единый организм. Росток цветка может не прижиться в другой почве, а укоренившиеся там растения могут попросту погубить его. Ола ощутила, как её суровость трещит перед его спокойствием. — Опять ты давишь на меня, — недовольно воскликнула она. — Правда? Я считаю, Бруно тебе не пара. Благо, если его намерения чисты, и он не изнасилует тебя где-нибудь в лесу, — на этих жестоких словах лицо Олы болезненно исказилось, а глаза невольно наполнились слезами обиды. — Но даже если он хочет жениться на тебе, то Мадригаль не сможет противостоять своей матери, если ты ей станешь неугодна. Радует одно — я планирую прожить ещё долго, чтобы забрать тебя обратно, — Эверест примирительно поднял руки под недовольное сопение дочери, — Или. Поддержу. Всегда. — Он меня замуж не звал ещё, — огрызнулась девушка. — И не говорил, что я нравлюсь ему, — сказала она, всё же надеясь, что чувства её взаимны. — Значит, ты дура, не замечающая очевидного. Как и я, старый дурак… Ола уселась обратно на софу, устало выдыхая и прочищая горло от слёзного кома, мешающего дышать. — В общем, делай что хочешь. Сильнее поразить меня, чем твоя мать, вряд ли кому-то удастся. Будешь счастлива — прекрасно. Нет так нет. Я от тебя не отвернусь. Хосе тоже. Как и Эрнандо… — Почему ты даешь выбор мне, а парням нет? — обычно задорный голос звучал непривычно тихо, печально. — Как будто они обязаны заботиться обо мне. — Ола, прекрати. — Это несправедливо. — Несправедливо… — глухо повторил он, не собираясь продолжать спор. Они оба были уверены в том, что братья никогда не отрекутся от Олайи. Эвересту было достаточно этого знания, Ола же с сомнением анализировала любовь братьев к ней. Неужели это была навязанная ответственность? В любом случае… — Сделанного не воротить. Он был их отцом. И даже при всём желании, наверное, не мог не воздействовать на детей. Они росли вместе, воспитывались вместе и ели из одной чаши. Иначе и быть не могло. — Ладно, — выдохнула Ола, пиная воздух. Она вдруг вспомнила, как мама успокаивала плачущую Аделину, рвущуюся в отчий дом, когда не оставалось никого, кроме женщин. Такие минуты их единения можно было пересчитать по пальцам одной руки. «Я хочу домой». «Боже, верни меня домой». «Я хочу обратно, хочу жить спокойно!» Аделина так и не излечилась от тоски. Не помогали ни лепёшки Джульетты, ни любовь сыновей. Ола была мала, но уверена в том, что папа тут не причем. С Аделиной было что-то не так. Ей не нравился этот дом, не нравились крики детей. Особенно её раздражала мама Олы, отчего девочка еще сильнее сторонилась тёти. — Ты ругал Аделину за нелюбовь к маме? — Она хотела, чтобы я прогнал сестру к тому, от кого она была беременна. — Видимо, ей было тяжело, — на вдохе проговорила Ола, сомнительно цокая языком, — вот ведь, как бывает. Что он мог сделать? Только стоять на своём и шикать на жену, чтобы она не смела обижать его драгоценную сестру. Кроме него Жозефину было некому защитить. С другой стороны, Аделина также была зависима только от мужа: её отец скончался ещё в первый год её замужества. — Почему ты женился на ней? — Она мне понравилась, — равнодушно пожал отец плечами. И всё? Этого было достаточно. Но этого было так мало. В голосе папы не было ни капли энтузиазма или хотя бы теплоты воспоминаний. — А я… его люблю, — стойко произнесла девушка, напоминая о серьёзности своих чувств и решительно противоставляя себя отцу. К удивлению Олы, с Бруно ей посчастливилось увидеться тем же вечером. Её радость помножилась от того, что об этом ей сообщил отец, что мог бы спустить возлюбленного дочери с лестницы вместо того, чтобы разрешить им поговорить. — Бруно, — радостно выдохнула она, обнимая его за шею и чувствуя, как в груди всё теплеет и искрит, словно там у неё был маленький костёр. Даже напряжение, проскользнувшее сегодня между ними, не оттолкнуло её. Недолгие прикосновения Бруно к её рёбрам начали гореть, распространяя жар по всему телу. Бруно скромно улыбнулся, осторожно хватая женские руки и убирая их со своей шеи, но нисколько не умаляя радости Олы: игриво встряхнув волосами она повела его подальше от дома, чтобы не смущать мужчину и стоящего за дверью отца. — Прости, я ненадолго, — виновато улыбнулся колдун, протягивая девушке сочное красное яблоко. — Это мне? — приподняв брови, восхитилась девушка фрукту. Бруно кивнул, что-то буркнув себе под нос и наблюдая радостное лицо девушки. Олайа тихо захихикала, пряча яблоко в мочилу. Её честность не позволяла другим жить в иллюзии спокойствия, и сейчас её прямолинейность позволяла ей спрашивать о том, что её волнует: — Почему вы сегодня сбежали от меня? Бруно замер, выудив из-за пазухи уже знакомую ей плетёную игрушку, которую отец нашёл в сундуке матери около месяца назад. Глаза Бруно округлились в удивлении, брови, словно посыпанные звёздным светом, поползли вверх. — Эрнандо… И я… — Вы так спешно ушли, оставив меня одну, — продолжила Ола, стягивая со своего запястья кожаный старенький шнурок и ловко убирая вьющиеся седеющие пряди от бледного озадаченного лица мужчины. Бруно машинально пригнулся, чтобы ей было легче завязать ему низкий хвост. Точно как на предсказании об их свадьбе. Бруно прикрыл веки, зная, что в его глазах сейчас не отразится ничего, кроме любви и тихого обожания. Он замер, как пёс, давно не знавший человеческой ласки: лёгкие касания рук и шелест собственных волос заставляли его дрожать и жаждать продолжения. Так хорошо, так тепло… Олайа ощутила, как сердце у неё ускоряет бег, и, ласково погладив его плечи, убрала руки. Он ей нравился, так сильно нравился… и знал, совершенно точно знал об этом! Осторожно выпрямляясь, мужчина внимательно взглянул на неё темно-зелёными глазами и отвернулся, судорожно выдыхая. — Ты не припоминаешь… эту вещицу? — спросил он, с трудом складывая слова в предложение и ощущая вибрацию тишины в голове. Бруно склонил голову, заглядывая в удивлённые глаза Олайи, и услышал её смущенный тихий голос, вопрошающий о силе узора. Перед глазами было видение, словно дежавю из будущего. Колдун протянул руку и коснулся гладкой прозрачной поверхности, похожей на стекло. Олайа, стоящая перед ним, вздрогнула, когда высокая красивая женщина с острым лукавым взглядом коснулась её маленького узкого плеча. Мощный властный голос укутывал разум и чувство тревоги. Тонкие длинные пальцы не дали Олайе выпустить из рук сплетенный почерневшими нитями узор-погремушку для младенцев. Женщины глядели прямо на Бруно: испуганно и надменно, и вдруг он понял, что они смотрят вовсе не на него, а на свои отражения. Всё вокруг было черно и мрачно, словно в пещере. Судя по убранству за спинами женщин, освещённому слабым светом свечей, они находились в шатре гадалки: по крайней мере, именно так предсказатель представлял палатки бродячих коллег. Пёстрые ткани в темноте казались пробитыми пулями стенами, истерзанными гвоздями и ножами. Чернеющие от помады губы гадалки растянулись в лукавой улыбке. Она смотрела на себя и любовалась. Смотрела на Олайу и снисходительно кивала, точно зная о своей власти над разумом отчего-то робкой сейчас девушки. Поверхность зеркала казалась Бруно ледяной, сковывающей и устрашающей, словно оно множило и распространяло хладнокровие гадалки, вцепившейся в Олу тонкими узловатыми пальцами. Ему могло бы стать страшно, но он заставил себя вспомнить, что находится сейчас сознанием в видении, и прямо сейчас Олайа ждёт его возвращения. Сейчас она не в опасности. Сейчас он не заточён в зеркало. Но до чего же внимательный взгляд у этой ведьмы… — Дядя сказал, что это узел смерти, — всхлипнула девушка, наивно полагая, что её знание придаст ей силы в глазах цыганки. Женщина усмехнулась, мягко и нежно, погладила пальцами смуглое лицо гостьи, приобнимая ту и принюхиваясь. Острый взгляд пронзил её отражение. Внимательно, настороженно, женщина смотрела в зеркало, словно выискивая кого-то, но голос её оставался спокойным и ровным: — Твоя мать не сомневалась, выменивая свои годы на твою жизнь. Олайа болезненно скривила лицо, жмурясь и поворачиваясь к зеркалу спиной. На секунду прижавшись лицом к ледяной поверхности, совсем близко к Бруно, вытаращенный глаз цыганки страшно прокрутился, выискивая чужака, подглядывающего за ней через зеркало. Мужчина затаил дыхание, не смея шевелиться. Сомнений быть не могло, она почувствовала чужое присутствие. Даже из будущего. Даже через видение. Бруно с трудом мог разобрать её черты, так темно было в помещении. Высокая женщина вдохнула изо всех сил чужой запах, и отстранилась, замахнувшись рукой на незваного гостя. Бруно словно ударили поддых, он пошатнулся, хватаясь за солнечное сплетение, и видение развеялось, являя ему настоящую Олу, терпеливо ожидающую, когда Бруно придёт в себя. Теперь она безошибочно определяла присутствие духа времени, избавляя мужчину от лишних расспросов и волнений. — Позволь, — он забрал из рук девушки вещицу, вновь ощущая невыносимый жар в руке и сжимая зубы до скрипа. Ола смиренно молчала, бегая глазами от безделицы к напряжëнному лицу мужчины, и обратно. — Я заберу её. Иди в дом. Она не испугалась, но недоумённо напряглась, замирая в нерешительности и делая вдох, чтобы высказать свои мысли. Бруно смягчился, качая головой, и прикоснулся к холодному лбу девушки в долгом поцелуе, путаясь пальцами в кудрях на женской шее. Ола вытянулась, словно кошка, и застыла на вдохновенном миге, желая продлить его. — Спокойной ночи… Он знал, что это может быть опасно, поэтому был насторожен и сосредоточен. Нести этот неизвестный предмет в Каситу было бы безумием: этой тёплой на его счастье ночью он не спал, а находился на грани сна и яви, наблюдая и выискивая в будущем хоть какие-то подсказки. В этой истории со смертью Жозефины явно была какая-то чертовщина, пугающая, отталкивающая, и в то же время заставляющая Бруно взять на себя ответственность за безопасность остальных. Он просто знал, что сможет вынести груз того, что узнает. Чувствовал, что волшебство изумруда не потускнеет от чужой магии, хотя всё равно старался быть предельно осторожным. Метод был настолько же эффективным, насколько непредсказуемым. Видения состояли из монохромных туманных движений, похожих на танцы, перекрывающихся нудными и обволакивающими женскими голосами, то вторящих друг другу, то схлёстывающихся, как бурные потоки горной реки. Разные женщины, разные песни, разные чувства… на ветру белое платье

на тебе проклятье

мне нужны объятия,

поцелуи, счастье

разлетелся пепел боли

я бегу по полю

… в небеса

Бруно проснулся за час до рассвета, замёрзший и потерянный. Истеричная жестокая песня женщины, которую он увидел в видении рядом с понурой Олайей, радостно плясала на раскалённых углях и привязывала к себе спящего Бруно. Игрушка в его руках, теперь он видел ясно, была окутана магией, ревностью и женскими чарами.

~***~

Эрнандо придирчиво осматривал кольцо с маленькими синими камнями, имитирующими россыпь соцветий. Он так и не подарил украшение Изабелле, но сейчас это могло бы стать подходящим даром для примирения. В этом кольце — его любовь и чувства, от которых он не отрёкся даже после гнусного, с его точки зрения, поступка Мадригаль. — Так Бруно говорил с тобой об Изабелле, — задумчиво протянула сестра. Она не собиралась его ругать и допрашивать, внимательно наблюдая за действиями брата, в которых отражались его мысли. Вопреки статусу «хорошего жениха», как возлюбленный Эрнандо не был идеальным вариантом. Особенно из-за своей суровой немногословности и внешней холодности. Девушки ждали жарких признаний, клятв на крови и серенад под окном, чего спокойный, даже для семьи Розье, Эрнандо дать не мог. Те отчаявшиеся девушки, за которыми он ухаживал в зелёной юности, провоцировали его на ссоры в ожидании страстного воссоединения, однако, кроме холодного гнева Эрнандо, не получали ничего. Он мирился с людьми так же редко, как ссорился. У Эрнандо были принципы, и сам он был слишком категоричен. Изабелла же… вопреки всему, относилась к нему нежно и любяще. Глядя на холодный свет камней, он вспоминал тепло её чёрных глаз и проскальзывающую остроту слов, на которую он никогда не обижался. Ни одна её острая иголка не вывела его из себя, зато липкий страх и презрение к Олайе заставили Эрнандо обжечься, словно о нагретую смолу. — Изабелла действительно извинилась перед тобой? — Ола, заплетающая ему косу, посмотрела на брата через отражение в зеркале, сверкая изумрудными глазами. Когда сеньор Мадригаль попросил Эрнандо уделить ему время, парень рассчитывал либо на предсказание, либо на упрёки. Однако Бруно отнёсся к бывшему избраннику племянницы со всем пониманием и уважением, и разговор получился простым и лёгким, не смотря на болезненность от расставания в груди. А ещё Эрнандо чувствовал, что между и пророком и сестрой происходит что-то любовное, что навряд ли одобрит отец. — Изабелла очень сожалеет. Она просто поддалась эмоциям. Ты же знаешь… этих. Ола говорила о Пепе и её семье. Тогда он не прислушался к сестре, потому что она моложе, потому что она думала о счастье брата, а не себе. Однако Эрнандо не мог себе позволить создать союз с подобием своей матери. — Раз так, — выдохнул он, собираясь с мыслями, — что ты думаешь? — С чего ты взял, что всё будет так же, как у наших матерей? — словно видя его насквозь, Ола хищно уставилась на старшего брата, ненамеренно дёргая его за кончик светлой косы. — С чего бы быть иначе? — сохраняя лицо, монотонно спросил Эрнандо, отвечая ей спокойствием болотной зелени глаз. Ола лишь покачала головой, подсаживаясь к боку брата, чтобы не висеть над ним грозной тенью. Подняв голову, она мягко продолжила, касаясь его больших искусных рук, держащих драгоценное прекрасное кольцо-подарок для любимой. — Единственное, что я думаю… Твои глаза сияют ещё ярче, когда вы вместе. Отчего-то одна эта фраза вызвала у него слёзы и сосущую пустоту в груди. Он закрыл глаза ладонью, собираясь с духом и зная, что сестра смотрит на него. Узкая девичья ладонь коснулась его плеча, заставила отнять руку от лица и посмотреть на Олайу. Его глаза даже не покраснели, а взгляд остался таким же твёрдым и непоколебимым. Эрнандо был подобен скале. — Встретились два одиночества, — тихо усмехнулась Ола, отвлекаясь на коробочку с другими изделиями брата и примеряя их на себе. Эрнандо наблюдал за ней, как за диковиной птахой, любящей украшения больше, чем еду. — Два одиночества… Ола. Оставь. Слушай меня, — для того, чтобы его слова точно дошли до сестры, он взял её руки в свои и повернул девушку к себе, глядя прямо в широко раскрытые глаза. — Я тебя поддержу. Сеньор Мадригаль достойный мужчина. Ей нужно было несколько секунд, чтобы осознать сказанное и густо покраснеть, что было видно даже на смуглой коже.

~***~

Эрнандо зашёл в Каситу и сразу как будто занял половину дома. Высоченный, широкий, он воплощал в себе тихую мощь и подконтрольную силу. Агустин зло полыхнул глазами, подходя к молодому мужчине и высказывая ему неудовольствие от нахождения в доме Мадригаль. Эрнандо не смутился, попросил прощения за своё прежнее поведение и попросил позвать Изабеллу для приватного разговора. — Возмутительно! Как он посмел заявиться сюда спустя столько времени! — причитал Агустин, складывая руки на груди и наблюдая за тем, как Эрнандо без страха и стеснения стучится в дверь его старшей дочери. Джульетта ласково успокаивала мужа, пытаясь увести его на кухню, где тихо сидела Альма Мадригаль в суровой задумчивости. Бруно прочитал в обращённом ему взгляде Розье тихую благодарность. Дверь в комнату Изабеллы открылась не сразу, но холл мгновенно наполнился мягким нежным ароматом сладкой пыльцы и любви. Ахнув, девушка прижала руки к вздымающейся в волнении груди, широко раскрывая глаза и не помня себя от взорвавшегося внутри счастья. — Я всё обдумал, — декларировал Эрнандо. — Я тоже был неправ. Если позволишь, нам нужно всё обговорить. — Конечно, — залепетала Изабелла, врезаясь в тело жениха и стискивая его в объятиях. — Я согласна, да! Бруно радовался, надеясь, что к Изабелле вернётся её прежняя дерзость и уверенность.

~***~

…в глазах многих он стал не предсказателем, а заклинателем. Его слово порождало горе, а упоминание имени приносило несчастья. Олайа подняла глаза на чистящего гусиные перья дядю Натальо и осторожно присела на скрипнувший стульчик. Тишина эхом отражалось от кудрявых стопок исписанных листов, заглушая чиркающие звуки острого ножа. — Что это? — нахмурилась Ола. Натальо поднял взгляд, щурясь от усердия, и восторженно округлил рот, завидев строки на листе. — Стоит птичке вдруг вспорхнуть — пыль исчезнет, открыв путь! — радостно воскликнул писатель, протягивая руку к исписанному листу. — А я потерял его! Мои воспоминания. Пишу потихоньку. — Это о Бруно, — напрямую заявила девушка, поджимая губы. В голове ей всё казалось не таким обречённым, как на бумаге. Обличать чувства в слова порой бывает очень горько, оказывается. — О нём. Странные времена были. Ты и не родилась ещё, сладкоголосая. — Славный город Энканто, — глумливо улыбнулась Ола, дëргая носом и непонимающе встряхивая кудрями. — Успокойся, милая. Это просто жизнь. Такая, какая должна быть у него. Случись со мной столь драматичные события, писал бы я о себе, но… я наблюдатель, а не жилец. Со мной того не происходит. Я лишь изучаю и пытаюсь понять. — И что же ты понял.? — О колдуне? Где-то было продолжение. Поищи среди зашнурованных папок рукопись «Надгорье». Занимательное чтиво, хотя и маленькое. — «Надгорье»? — удивлённо пробубнила девушка, перебирая рукописи дяди и стараясь не дышать: столько пыли скопилось за тот месяц, что она не посещала его. Быт явно не был сильной стороной творца, его сознание всегда было занято чем-то другим, далёким, прогрессивным. Мыслил он другими категориями, нежели остальные люди, потому времени и сил на уборку у него просто не хватало. Олайа подумала, что стоит навещать дядю Натальо чаще, чтобы он не зарос плесенью… — Почему «Надгорье»? — шмыгнула она носом, чихая и вздрагивая. Тоненькая несшитая книжица с неподписанными страничками, манила красивым почерком и часто упоминающимся именем местного колдуна. — Потому что смотреть на жизнь надо с высоты, — изрёк мужчина, откладывая написание детской сказки для учеников и отворяя дверь в свой маленький домик. — Лишь тогда познаешь её изначальный замысел. — Замысел… И давно ты пишешь её? — С тех пор, как познал чудеса. Когда я умру, продолжишь эту историю? — рассмеялся он, вызывая у Олы смешанное беспокойство и усмешку. Олайа никогда не спорила с Натальо лишь потому, что не понимала его. Он говорил чудно, далеко, высоко, как это самое «Надгорье», до которого она и правда хотела бы добраться. Говорил ли Натальо о настоящих горах или придуманных, Ола не ведала. Писатель часто заставлял её задуматься, погрузив в размышления на неделю, вторую, третью, а то и месяц. Когда черноволосая голова начала едва ли не дымиться от усердия, а метла в руках девушки начала трещать, Натальо решил отвлечь её, шутя и подтрунивая: — Ты завела себе нового друга? — улыбнулся мужчина. — Дедушки всегда тебя любили. — Бруно не дедушка, а дядюшка, — передразнила Ола, касаясь своего напряженного лба и выдыхая скованность мыслей. — Но в общем, да, мы дружим. Он хороший. Натальо улыбнулся открыто и смело. Он не беспокоился. Олайа действительно много общалась со взрослыми, мужчинами и женщинами. Девчонка с детства любила погреть ушки, пока старшие разговаривали, любила с детства дядю Натальо, потому что он много знал, любила дядю Альберто, потому что он много умел. Натальо не беспокоился, потому что Бруно слишком стар для любовных историй: писатель помнил себя в возрасте Бруно: когда Натальо было пятьдесят, он был увлечен инженерными расчетами и работой. Прожив полвека, смотришь на жизнь иначе. И влюблённость Олайи точно отличается от симпатии старого колдуна, так думал Натальо. Однако он никогда не умел ставить себя на место других, проповедуя лишь своё логическое безэмоциональное видение мира. Философия разума. Ему всегда было весело шутить над эмоциональными девушками, и сейчас он не мог отказать себе в ироничном замечании. Натальо проверял её, тая смех в глазах. Тот, кого считали блаженным, шуточно предостерегал Олу от безумца: — Олайа, он же… чокнутый, — весело воскликнул Натальо. Девушка встрепенулась буйной птицей и свирепо взглянула на сеньора, уперев руки в бока выразительно фыркнув. Она громко воскликнула под грохот упавшей швабры, делая шаг вперёд: — Ничего подобного! Клевета! Однако сеньор давно привык к её ребячеству или, как он это называл преувеличенным чувством справедливости, а потому не испугался грозного вида девушки. — Да как же ничего подобного? — искренне удивился старик. — Глядит волком или безумные черти в глазах пляшут. Видела, как очи зеленью сверкают у него? И дёрганый весь. Сейчас спокойный — потом хоп! — он хлопнул в ладоши, едва не укатившись назад от силы хлопка. Ола пораженно слушала. — Хоп, и пляшет. Но то редко, потому что сидит всё в своей башне темной и колдует. Лицо осунувшееся, хотя ещё не старый. Бледный, либо совсем на свежем воздухе не бывает, либо покидает дом только ночью. И пахнет от него затхлой сыростью. Ола совершенно не помнила запах Бруно, однако юбка после того, как он её надевал, не пахла ничем неприятным. И в воспоминаниях только аромат цветущей беладонны. При случае надо обязательно проверить, правда ли это. — Он же… колдун, — всё еще ворчит она от недовольства, но уже без былого энтузиазма. — Ему положено. — Изабелла тоже ведьма, — имя бывшей невестки заставляет её фыркнуть и закатить глаза. — У неё всё на лице написано, и народ любит её. Ола знает, насколько это отличается от правды, но все равно смиренно молчит, не смея возникать. И пока сеньор нахваливает Изабеллу, Олайе вдруг приходит мысль, ясная и очевидная, но к которой она не могла приблизиться прежде. Если ошибаются по поводу Исы, то о Бруно и подавно. Следующий монолог Ола едва ли слушает, но что-то особенно яркое и громкое всё же откладывается в её голове и ждет подтверждения. Страшный взгляд. Нечёсаные патлы. Переменчивое настроение. Что самое главное, он видит будущее. И этого одного достаточно, чтобы лишиться рассудка. — А правда, что можно сойти с ума, зная всё наперед? — невинно спросила она у Натальо. Дядя задумчиво промычал. — Пожалуй, что так. Знать наперёд, что случиться и не мочь этому воспрепятствовать. Довольно жестокая шутка судьбы. Ола не возразила. Не знала, что станет с разумом, если заглянуть в будущее. Хотя, казалось бы, ничего страшного и сложного, просто знать обо всём наперёд. Она вдруг вспомнила, как дядя Луизы впервые пришёл в их дом для знакомства, а она, уверенная в том, что и без того знает о нём достаточно, едва ли глядела в его сторону. Он кормил её почти с ложки и глядел как-то… Ола не уверена, но в воспоминаниях ей чудятся пораженный восторг и настороженность. — Я думаю, ему понадобится твоя помощь. Спроси у него, нашёл ли он убийцу твоей матери. Олайа подавилась воздухом и не упала лишь потому, что всë тело оцепенело от ужаса. Отметив еë непонимание, Натальо покачал головой, понимая, что Альберто вновь будет его ругать за болтливость. Почем зря: одному провидцу никогда не выплыть из тёмного болота, окутывающего судьбу их кузины Жозефины. Впрочем... — Дядя Натальо, мы не в детективе, какой ещё убийца... ... впрочем, сама Евлалия навряд ли понимала всю серьёзность и неслучайность событий жизни еë матери и своей собственной.

~***~

— Радость освещает путь или же наоборот, — задумчиво и медленно шептал колдун. Длинные его худые пальцы крутили светящийся зелёный осколок, и Олайе казалось, что волшебное стекло парит в воздухе, а не поддерживается рукой. Последние дни, после встречи с дядей Альберто, Бруно был словно не в себе. Точнее, еще больше не в себе, чем обычно. Взгляд его был не потерян, а унесен куда-то далеко, за горы, за звезды, за небо. Он отвлекался чаще, чем прежде. Молчал чаще, чем прежде. И разглядывал Олайу намного дольше обычного. — Что? — её голос, глухой и отвлеченный, привлёк к себе больше внимания, чем она ожидала. Бруно поднял взгляд едва прикрытых глаз, какие у него всегда были от усталости, и внимательно, едва не щурясь от усердия, вгляделся в девушку. От молчаливой сосредоточенности на себе Олайа заметно смутилась, напрягла плечи, словно готовые взметнуться крылья, и в этот момент Бруно, уже привычный скромный дядюшка Бруно, повторил свой вопрос звонче, но не без таинства: — Радость. Освещает или ослепляет? Вдруг осунувшееся лицо приободрилось, и Бруно вернул себе этот чудаковато-безумный вид взбалмошного сеньора с широко раскрытыми глазами. Олайа без сомнений ответила, не сдержав радостную улыбку: — Освещает. Бруно тихо засмеялся, так уверенно и скоро говорила Ола. — Почему же? — Потому что. В моей жизни будет только так. И есть. И, может быть, было. Ола осторожно заглянула в такие же зеленые глаза. Взгляд у Бруно вновь стал потерянным, как будто он не спал всю ночь. Есть ли в этом безумство? Из-за внезапно приблизившегося лица Бруно широко распахнул глаза и вопросительно промычал, не моргая. — Из-за дяди Альберто вы так устали? Не нужно было соглашаться встретиться со мной, вам нужно отдохнуть. Бруно медленно покачал головой, не смея произнести вслух, что надеялся на продолжение вчерашнего разговора. Однако Ола вела себя так, словно не смущала его своей смелостью, не выражала взглядом, улыбкой и движениями, что он ей нравится. Бруно улыбнулся чистому ясному взгляду девушки. Вокруг них не утихало движение потока людей. Они смотрели на пару, пронзали взглядами, шептались, но Ола старалась их не замечать: ей интересно, как пекарь отреагирует на предсказание, которого так долго ждал: на исходе следующего года его жена наконец-то родит их первенца. Пекарь не шел, а мчался, запыхаясь и едва дыша. Без лишних слов, Бруно встал ему на встречу, натягивая на голову капюшон, и убрал ткань с предсказания, улыбаясь счастью в глазах малознакомого мужчины. — Надежда есть, — хрипел тихо пекарь, сжимая руки Бруно и смачно целуя его во впалые щеки и что-то шепча на ухо. Олайа смеялась, подскакивает к Мадригалю, когда будущий отец ушел, прижимая к мягкому животу драгоценное предсказание, и убрала с лица предсказателя остатки слёз. — Люди смотрят, — на всякий случай прошептал Бруно, склоняя голову ниже, однако Ола лишь стянула с его головы капюшон и скромно улыбнулась, поглаживая его рукой по щеке и с интересом проводя пальцами по щетине. — Олайа… — Люди пусть живут своей жизнью. На улице темнело. Он думал, что девушка традиционно позовёт его в какой-нибудь укромный уголок, чтобы взглянуть на звёзды и послушать тишину, послушать друг друга, однако Ола позвала его в сторону шумной площади, срываясь на бег и лихо обгоняя степенно вышагивающих удивлённых прохожих. — Там песни! — восторженно сказала Олайа и подхватила юбку, поворачивая голову, плечи и таз в весёлом ритме. Ей очень хотелось разделить эту радость с тихим мужчиной, поэтому она схватила его за руки и счастливо подняла голову, заглядывая ему в глаза. Бруно щурился, и от этого его большие зелёные глаза казались хитрыми, выглядывающими из паутины. Это лишь возрастные морщины. Ола встряхивала его красивые нежные руки, как будто игралась с ребёнком — так же с ней баловалась мама, когда Ола была совсем мала. У Бруно сжалось сердце, когда девичьи руки резко отпустили юбку и схватили его худые костлявые пальцы. Олайа едва не прыгала от внутреннего счастья, и это так заразительно, что он не может не улыбаться, не может не согласиться на шутливый танец, ощущающийся детским баловством. Он приобнял её за талию. Движения Бруно осторожны и почти трепетны: она едва чувствовала его пальцы сквозь одежду, даже ударяющая её от порывов ветра руана чувствуется сильнее. Ола дышала весельем, вовсе не задумываясь, отчего ей так хорошо. Радость во всëм: в воздухе, в прыгающих кудрях, и особенно в сверкающих глазах. Бруно тоже нравилось, и от этого её радость множилась. Бруно опасливо озирался, норовя надеть капюшон, но всё вокруг пестрило и грохотало так, что он мог смотреть только на мягкую в этот момент Олайу. Их лёгкий осторожный танец отличен от тесных касаний и жара других танцующих пар. Молодые люди увлечены друг другом, пока рядом нет взрослых, оттого на странную пару пророка и девочки с окраины никто не обращал внимания, и Бруно позволил себе открыться: его лицо озарилось внутренним счастьем, а руки теплели от солнца в его руках. Это счастье он точно не уронит. Это счастье он разделит со звёздами и не удержит, а приумножит и отправит ввысь. Ола кружилась, задевая подолом красной юбки его ноги, почти не сводя глаз с его лица, и задыхалась от смеха, устало поднимая руки и опираясь на мужчину. Она замедлялась, путалась в одежде, спотыкалась и весело смеялась, когда общий гомон даже не собирался утихать. В последнее время она начала уставать быстрее. — Так много всего, чего я раньше не видела, — выдохнула она ему на ухо и повисла на Бруно, чтобы не упасть от усталости. Видение и слышание магии занимает много сил, Бруно знал это не по наслышке, поэтому понимающе подхватил её и помог отойти в сторону, где людей практически нет. — Столько красок, столько голосов… Кто здесь люди, а кто духи? А вы? Бруно, кто вы? Человек или великий дух? — Олайа, тебе нужно отдохнуть, улыбнулся он, опуская руку в ледяной ручей и прикасаясь ею к лицу девушки, чтобы хоть немного освежить её. Олайа вздрогнула, отстранилась, но взгляд её немного прояснился. Она смотрела пристально, словно оценивая его поведение… — Мне кажется, будто вы сошли с небес, — призналась Олайа. — Будто вы великий дух грядущего, и мне к вам не прикоснуться никогда, — она протянула руку к его лицу и озадаченно замерла, будто и правда не думала ощутить тепло его кожи на подушечках пальцев. — Вы не обычный мужчина, а… Она не договорила, хотя Бруно внимательно вслушивался и ждал продолжения. Олайа оглянулась, взирая на отдалённо танцующие пары, ветви, сокрывшие Олу и Бруно от остальных, звонкий ручей, холодом которого Бруно старался привести её в чувство. — Я счастлива, так счастлива с вами, — прошептала она, крепко обнимая его и задирая голову к небу, где уже светили и обнимали друг друга лучами прекрасные чистые звёзды, — не оставляйте меня… — Не оставлю, — пообещал Бруно. Он обнял её, словно защищая от внешнего шума и людских взглядов, и она почти заснула, убаюканная его тихим голосом и теплом тела. Абсолютное доверие и вера в лучшее будущее, вот что расцветает в её груди. Засыпая, она думала, что боится говорить с Бруно о маме, но сделает это обязательно позже, когда будет на так чудесно на душе.

~***~

Бруно колдовал, много и упорно, до боли в голове, словно от ударов наковальни, до рези в глазах и беспамятства. Встречи с Олайей были волшебным миром, наполнявшим его силой и волей. — Бруно, — Джульетта говорила мягко, но осуждающе. Бруно не понимал, откуда у неё в сердце столько добра и терпения. Он знал, что она утешает всех в семье Мадригаль. И едва ли не всех в Энканто. — Мне кажется, ты идешь не туда. — А куда нужно? — почти искренне удивился он, словно был уверен в правильности своих действий. Джульетта не знала, куда нужно, но точно не туда, куда шел он. Точно не туда, где он изнемогал и морил себя голодом, обкладываясь предсказаниями, а по итогу не имеел ничего. Где его собственное счастливое предсказание? Оно ему нужно. Очень нужно. Бруно колдовал и дышал будущим, путался во времени и колдовал сквозь сон: он искал счастья в пророчествах, и находил его. Правда, счастье это для других: рождение первенца, возвращение собаки, обретение потерянного тридцать лет назад кольца. Бруно просил племянников посодействовать: Камило, обратившись в хозяина пса, подзывает его возле извилистой быстрой реки; Мирабель приходит в гости к сеньоре Олерон и едва не опрокидывает горшок с цветком, из которого поблёскивает первый подарок от мужа сеньоры. Долорес мягко шепчет молодой матери о том, что слышит начало жизни, хотя Бруно не уверен в том, что такую кроху в принципе можно услышать. И многие счастливы. Он ищет в будущем разгадку прошлого, но оно прячется от него. Он не знает, куда идти и как связать воедино то, что он видел. А Олайа становится всё бледнее и молчаливее. Чем больше он пытается приблизиться, тем более смурной и замкнутой становится девушка. Бруно чувствует, что нужно остановиться, но настойчивые тени дара и жажда понимания в её волшебном изумрудном взгляде мешают ему сбавить обороты. Ему начинает казаться, что она и есть магия, что она и есть его дар. — Ты нездорова? — заботливо спрашивает Бруно, с несоизмеримой участливостью заглядывая в красные от недосыпа глаза. Очерченные кудри затемняют мужское лицо, и на мгновение Ола замирает в недоумении. Олайа не замечает ничего, что есть сейчас, видя лишь последствия. Как будто жизнь мчится вперед, а она не поспевает за нею, хватая пальцами лишь тени настоящего. Доброе лицо Бруно не настораживается, в его взгляде лишь искренность и отеческая забота. Он не виноват, совершенно не виноват. И нечего его пугать: Ола думает, что она уже взрослая и понимающая, и ей совсем не хочется настораживать Бруно. Одна единственная тихая мысль щекочет сознание: Бруно — колдун, провидец, и может дать ей ответ даже на несформировавшиеся вопросы. Ола слышала, как пророк говорил с пастером еще до того, как тот успел задать Бруно вопрос. — Я просто не выспалась, — мягко замечает Ола, и искры в её глазах горят искренней радостью. Она правда любит Бруно. Но магия в последнее время беспокоит её всё больше. Но тревожить Бруно она не хочет. Но трогать боль, чтобы вскрыть нарыв и излечить себя ей очень страшно. Олайа вытягивает кисти рук из захвата мужчины и, совсем не чувствуя вкуса, пытается проглотить сухой ком с непрожеванной выпечкой тёти Джульетты. — Я всегда готов тебя выслушать, — предупреждает Бруно, забавно поджимая губы и сводя седеющие брови. Ола лёгкой рукой проводит по его горячему лбу и щурится от улыбки — всё хорошо. Олайа оборачивается на блеснувшее в лесу свечение, настороженно вытягивая голову. — Мы видимся так редко... Я скучаю по тебе, — хриплым шепотом делится она своими переживаниями и жмурится, пытаясь удержать слезы. Совесть ругает ее: Бруно приходит к ней почти каждый день, но ей всë мало. Вот бы Бруно жил в доме Розье, вот бы не нужно было с тоской смотреть на утреннее небо в ожидании вечера, чтобы встретиться с провидцем на долгожданные сорок минут. — Я знаю, что ты очень занят, и магия отнимает много сил... — Олайа, — Бруно спешно присел перед девушкой, не сдерживающей рыдания и утирающей поток слёз ладонями, тканью платья и кудрями. Руки в тихом свечении предсказаний блестят от влаги, а сама она согнулась вялым цветочком, качающимся на ветру. — Прости, — единственное, что мог он повторять, кудахтая, словно курица вокруг своего гнезда. Бруно не совсем осознавал, в чём провинился, но извиниться посчитал обязательным. — Я не расстроена, это просто кошмар, это был кошмар, — замотала головой Олайа прежде, чем на неё накатила новая волна рыданий, из-за которой она уже не могла ничего внятно объяснить. Бруно вновь почувствовал себя беспомощным маленьким мальчиком, заставшим мать за отчаянием и слезами. Тогда он спрятался за стеной, ощущая, как и сейчас, тяжкий груз вины в груди. Словно ощутив его боль, Олайа бросилась к Бруно, обхватывая худое тело руками и изо всех сил прижимаясь к мужчине. Бруно затаил дыхание. Жар горечи в груди умалялся от её тёплого прерывистого дыхания. — Всё хорошо, — наконец промолвил он, обнимая девушку за плечи и, засомневавшись, поцеловал её в макушку. — Я рядом, всё хорошо. Он сказал это, не задумываясь, и лишь позже осознавая значимость реакции Олы на его слова. Навряд ли многие бы успокоились, окажись рядом с ними колдун Бруно, однако Олайа, несколько раз кивнув, вжалась в него сильнее и вдохнула полной грудью, не переставая всхлипывать и давиться. Он гладил её по голове и мокрой от пота спине, почти не думая и не ощущая собственное тело, надетое на него, словно костюм. Беспокойство улетучивалась вместе с успокоением Олайи, а ощущение настоящего возвращались по мере того, как напряжённое тело в его руках расслаблялось и тяжелело. Слëзы, расстройства и перепады настроения для неë сейчас, увы, привычны и нормальны. Так магия встраивается в ее жизнь. Так магия вытаскивает из человека страхи. Но Бруно будет рядом и поможет ей пережить это, заберет излишки магии себе и успокоит. Все действительно хорошо и не так страшно, как ей кажется. — Олайа, час поздний, — на удивление ровным мягким голосом заметил он, когда Ола почти заснула. Девушка недовольно уткнулась холодным влажным лбом ему в шею, отвергая предложение идти домой. — Тебя уже, наверное, ищут. Я отнесу тебя, — подняться с нелёгкой ношей, особенно после долгого обезвоживания, было тяжко. Олайа слабо брыкалась, тихо ворчала, но была, по всей видимости, слишком измотана. — Пожалуйста, держись за меня крепче, — попросил он, когда тело начало сползать, норовя выскользнуть из его рук. — Не хочу домой, — повторила девушка, однако обняла его за шею и притихла, тяжело вздохнув. Бруно почти физически ощутил дрожь сомнения в её груди. Бруно прижал разгоряченную голову к своему плечу, давая себе время привыкнуть к темноте, тяжести на руках и близости другого человека. Едва ли он мог поверить, что Олайа настолько доверяет ему. — Ты испугалась света предсказаний? Прошептал колдун, бережно пронося девушку мимо ветвистых кустов. Внезапно оказавшаяся под ногами глубокая лужа не отрезвила, наоборот, вскружила воспоминания в голове, являя недавнюю радость от чудесного предсказания. Давнее видение Олайи на его руках, нежной и укрытой его заботой, вновь рождалось, посылая вдоль позвоночника прикрытием тёплые импульсы. Разве мог он подумать, что столь доверительный момент наступит так скоро? Бруно был счастлив счастью в его руках. — Мне снятся кошмары, — пробормотала девушка сквозь сон. — Сбрось их на меня. — Я боюсь. Сны режут, словно ножи. — Что тебе снится? — Мне снится. магия. Касита. Мне снишься ты, Бруно. Только глаза у тебя черные бывают. И сотни лап, и рук, они тянут меня в песок, чтобы я задохнулась. А затем я всякий раз оказываюсь за стеклом. Маленькая. И ты смотришь на меня, такой большой, как гора, и улыбаешься. Острыми зубами, как у ягуара. Для верности Ола протянула руку к губам мужчины и отодвинула их, чтобы взглянуть на совершенно обычные зубы, без клыков. — И всегда становится темно, и я не могу убежать. Ты топишь меня в стекле, а затем снова и снова. И всё горит холодным огнём. Мне страшно засыпать, а проснуться невозможно: ты не отпускаешь меня держишь на месте. Бруно поплохело от рассказа девушки. Еще хуже ему стало, когда Олайа нежнее и крепче прижалась к нему, ища защиты и поддержки. Это вовсе не кошмар, а быль настоящего, жадность Бруно, его желание привязать Олайу к себе, его игра с судьбой. Олайа попала в сеть пророчеств, и выйти из них уже не представлялось возможным. Разве что рассказать ей обо всех вариантах будущего, чтобы выбор делала она, а не Бруно. Олайа лукаво улыбнулась, проводя рукой по груди Бруно, когда он вцепился пальцами в еë тело от бессилия и злобы на себя. — Этот кошмар больше не посетит тебя, - пообещал колдун, склоняя голову и шепча ей слова на ухо, скрытое густыми черными волосами. Счастье должно быть в сердце. Не в предсказании. Олайа просыпалась медленно, тягуче. Перед глазами были лишь цветные пятна, похожие на солнечный день, а слух улавливал привычное ворчание попугая где-то над головой. Олайа вытянула тяжёлую руку с невероятным усилием, и пернатый наконец отлетел дальше, в сторону окна, светясь жёлто-зелёным пятном на голубом фоне неба. — Лети, — прошептала девушка, ощущая ломку во всём теле, как будто она не двигалась несколько дней. — Боже, Бруно! Осознание было сродни ушату холодной воды. Резко сев на месте, Олайа упёрлась взглядом в распахнутое окно, на котором всё ещё сидел мелкий попугай, старательно вычищая перья. Ола не помнила, как оказалась в постели, лишь смутно припоминая ощущение рук и вибрацию в голове от мужского голоса.

~***~

Очередной тихий вечер после тяжелого жаркого дня. Бруно слышал, как люди веселятся, танцуют, но у него самого внутри не было ни сил, ни мыслей для того, чтобы влиться в общий шум. Все это было где-то далеко, не с ним. Провидец же душой и телом стоял подле дома Олайи и ждал долгожданной встречи. Раньше их свидания проходили раз в неделю, затем раз в три дня, и вот уже Олайа и Бруно поочередно ищут встречи ежедневно. Это было приятно. Кто-то толкнул его в поясницу. Резко дëрнувшись, Бруно потерял равновесие и неловко пошатнулся. Олайа быстро схватила его за плечо и обняла, испугавшись, что Бруно упадет, и замерла, как настороженная кошка. Она медленно подняла голову, глядя на колдуна широко распахнутыми глазами. Он чувствовал ребрами, как бешено бьется ее сердце. — Простите. Я просто… чего вы хандрите?.. — растерянно прошептала девушка, виновато изгибая брови и сильнее обнимая Бруно. — Я не рассчитала силу, хотела напугать, пошутить, я не думала, что ты так сильно погрузился в свои мысли, специально громко топала, чтобы ты услышал, а в итоге... — Всë хорошо, — заверил он еë, мягко прикасаясь ладонью к чëрным густым кудрям и переводя прикосновение в легкое объятие. — Я ждал тебя. Магия начинала волноваться и искрить вокруг, когда Олайа радовалась в смущении. Навряд ли это ощущала девушка, но магия, поселившаяся в ней, воздействовала на колдуна. Стесненно улыбнувшись, Олайа спрятала лицо на груди Бруно и закрылась волосами, скрепляя пальцы в замок на пояснице предсказателя. Магия полнилась и разрасталась, давя на Бруно видениями из возможного будущего. У него начинала болеть голова и путаться мысли. — Ты должна мне поведать о своих снах, — голос его был хриплым и тихим. В этот раз он будет честен. В этот раз он расскажет ей всё, что знает, потому что это дело напрямую касается её семьи. Весёлый тон Олайи сразу улетучился, хотя она молчала. Бруно буквально кожей почувствовал, как девушка стала твёрже и серьёзнее в мыслях. Улыбка, однако, продолжала блуждать по её лицу, словно приросшая. Вечная. — Однажды я была в Касите. Её тогда только-только отстроили, прошло не больше месяца. В косяке твоей двери были дыры, как от гвоздей. Почему? Бруно виновато улыбнулся, растворяя тишину долгим выдохом. Кратко, ёмко и по делу. Словно разрезала купол умиротворения над ними: Бруно вдруг разом ощутил вечер. Холодно. Душно. Серо. Разрывать объятия не хотелось. Олайа смотрела на него снизу-вверх, обволакивая магическим ведьмовским взглядом. Не описать словами, как ему было хорошо и тепло рядом с ней. — Касита напомнила те времена, когда дверь в башню Бруно была закончена от незваных гостей. Просто напоминание, я полагаю. Лицо Олайи выразило испуганную печаль и досаду. Он больше не говорил. Не хотел, но не вспоминать, а перекладывать с больной головы на здоровую. То, что случилось, то случилось, и на это уже нельзя было повлиять. Тогда к Бруно вернулось тощее костлявое одиночество в худшем своём обличье — тоске. Ничьей вины в том не было, просто он оказался не готов к общению. К обществу. Внимание семьи его пугало и в то же время тянуло к себе. Эти высохшие дыры были напоминанием ему одному: высохшие слёзы не равнозначны зажившим ранам. А значит, нужно было что-то делать. Бруно тогда испугался и понял, что сам отдаляется от любимой семьи, потому что боится быть отвергнутым, потому что живёт по заданному сценарию, а не творит здесь и сейчас, не даёт им шанс исправиться, а себе возможность жить свободно. И только спустя четыре долгих и тёмных месяца поиска ответов, его дверь излечилась. Бруно бегал по дому, как маленький ребёнок и радовался, хотел кричать «эврика!» Решение оказалось до боли простым. Как можно было не понять сразу? — Сейчас этих следов от гвоздей нет. Не стоит об этом. — Славно. Славно. На самом деле, я много думала о тебе, Бруно. С тех пор, как познакомились, я прокручивала в голове твою историю. — Да уж, — невесело хмыкнул Бруно, выпуская Олайу из объятий и рассматривая свои руки. Худые запястья синели в тени растений и ярко краснели в местах, где падал закатный свет солнца. Решетка из пятен вилась по рукам и почти щекотала тонкую кожу. Хотел сказать что-то обидное для себя, но промолчал. Говорить было нечего. — Должно быть, это страшно, бежать домой от ненависти, а потом ощущать ещё больший удар уже от неприятия родных. Уголки губ Бруно нервно подергивались, как ручной неработающий механизм изрубленых шестеренок. Он смотрел перед собой, потерянно моргая и стараясь даже на физическом плане отстраниться от того страшного и невидимого для других, что стояло перед его глазами. Бруно зажмурился, задерживая дыхание, и ощутил прикосновение к руке. Мягкое и обволакивающее, как объемное большое облако. Насколько нежны были её огрубевшие от работы пальцы, настолько сурово было её лучезарное лицо. Бруно опешил, встретившись с её серьезным взглядом, и замер словно со стороны наблюдая за собственным диссонансом.

Дай родиться вновь

Из воды и света.

Жить, не зная тайн

Завтрашнего дня.

Он правда так думал? Глупый. Дрожащее дыхание замедляло движения. Олайа не поднимала головы, смотрела прямо на его шею, и щетина на подбородке слабо касалась загорелой кожи лба. Устало прикрыв глаза, Бруно покачал головой, слыша звон её запаха и чувствуя краски смуглой кожи. Переливчатый смех кудрей между его пальцев: Бруно мучительно медленно выдохнул, заправляя за девичье ушко черные пряди пушащихся волос. Хорошая. Добрая. Ласково погладив девушку по голове отеческим знакомым ей жестом, Бруно нехотя отстранился, лениво ругая себя за слабость. Покров ночи оголяет желания. — Главное, что ты с этим справился, — равнодушно, скорее даже хладнокровно проговорила девушка, чётко произнося каждое слово, чтобы её посыл наверняка дошёл до мужчины. Его действия её явно напрягали и настораживали. Подняв суровый взор, Олайа встретилась с мягким оберегающим взглядом, по-отечески любящим. И только когда в его глазах отразилось смиренное согласие, черты её смягчились, вновь являя простодушного легкомысленно ребёнка, и Олайа игриво добавила: «Правда ведь?» Правда. Бруно решил, что это будет правдой.

Стынет лёд на губах,

Смотрит сквозь меня судьба.

— Если это так больно и страшно, почему вы помогаете людям? — Знаешь, когда наше волшебство пропало, я не испытал облегчения. И, когда оно вернулось, на душе не стало тяжелее. Бруно повернул к девушке взгляд, ожидая молчаливого понимания, но Олайа лишь потерянно вытянула лицо и поджала губы. — Я не очень поняла… — с сомнением прошептала она. — Вы думаете, что ваши печали вовсе не из-за дара? Мужчина пораженно выпучил глаза, замирая и ощущая рокот в груди. Имеет место быть. Его беды случились не из-за дара? — Вполне может быть, Олайа. Вполне. Но вот о чем говорил я: дар ощущается как что-то неотделимое и постоянное. И, когда он исчез, я не ощутил, что его не стало. Это кажется странным, ведь остальные… — Вы думаете, ваш дар никуда не пропадал? — перебила его девушка, ощутив воодушевление от промелькнувшего понимания. — Да. И даже более: время недовольно давило на Бруно за то, что провидец не использовал дар, не проводил нужные знания через себя, не помогал, не жертвовал собой. Дар сводил его с ума, пытаясь вылиться наружу. — Он никуда не исчезал, — Олайа прошептала это так загадочно и тихо, что у Бруно пошли мурашки по спине. Олайа отошла от него, взобралась на высокий валун и прикоснулась ладонями друг к другу, словно собиралась молиться. — Ты знаешь, о чем я спрошу. Магия неустанно следует не только за мной. Ты всë больше принимаешь еë в себя, она тебя будит, она с тобой говорит... Ола зажмурилась, качая головой. Она привыкла к шепоту вокруг, привыкла к тому, что видит больше, чем прежде, что магия играет с ней и радуется еë вниманию, но вместе с загадочностью ее не покидали невыносимые кошмары. — Я так ждала нашей встречи, хотела погулять с тобой, Бруно, поговорить о жизни... Не о своих кошмарах, но раз ты спрашивал: мне снится мать, она платит за бочку с водой ведьме. Отдает ей золотые монеты, но в руках ведьмы они становятся жидкими. И льются по ее венам, словно кровь. Олайа боязливо обернулась и поманила к себе Бруно, чтобы он сжал ее руки в молчаливом обещании быть рядом. — Я не понимаю, зачем об этом нужно говорить, это бессмысленно, — пожаловалась Ола, недовольно качая ногой и ударяясь пяткой о камень, на котором сидела. Бруно понимающе вздохнул, поглаживая ее по напряженным рукам. — Отдай мне свои сны, и они покинут тебя, — пообещал Бруно, пряча шепот в ладонях Олайи и прикасаясь губами к ее холодным рукам. Девушка вздрогнула: в темноте, которая почти всегда сопровождала их встречи, глаза Бруно начали светиться изумрудным волшебством предсказаний. Ведь и правда, стоило Олайе рассказать о своих тревогах Бруно, как кошмары переставали мучить еë. Кожа рук, которую он целовал, начинала теплеть и посылать волны к шее и груди. Смутившись, Олайа положила пальцы на щеки Бруно, заставляя его смотреть на себя. — Как?.. Удивительно, как неловкий дядя Бруно с всклокоченными волосами в потрёпанной одежде в мгновение превращался в отстранëнного провидца, пропускающего сквозь себя видения из будущего, само время... Его добрый мягкий взгляд менялся, становился острым, пронзительным, чарующим. И ласковое тепло и радость внутри Олы превращались в неистовый жар. Олайа ощутила, как щеки еë вспыхнули, а в животе всë сжалось от волнения. Бруно провел рукой по спине девушки, но на лице его не было улыбки. Лишь маска времени и отстранённость от настоящего. — Через тебя говорит прошлое, — его голос гулко ударялся внутри головы Олы, отчего ей захотелось заткнуть уши, так пронзительно и низко звучал голос колдуна. — Через меня будущее. Отпусти всë, не держи всë в себе, Олайа. Я сам сложу узор. Я сделаю всë сам. Освободи себя от видения. Тебе станет легче. Его присутствие пробирало до дрожи. Ола убрала руки с лица Бруно и обняла его голову прижимая еë к своему животу, лишь бы не утонуть в ядовито-зелëных волшебных глазах колдуна. — Бруно, — тихо пикнула девушка, когда мужчина обнял еë за талию и практически лег грудной клеткой на еë колени. Ола плотнее сомкнула бедра, даже не осознавая своего волнения и страха. Горячее дыхание на животе волновало даже сквозь слои одежды.

~***~

Перед прощанием Олайа накинула ему на голову свой платок и завязала узел у основания шеи. — Не мерзни, Бруно, — скромно прошептала девушка, поглаживая ключицы мужчины, и наскоро поцеловала его в щетинистую щеку. Бруно бы еще с удовольствием провел с ней лишние минуты, но, словно напуганная птица, Олайа убежала домой, смущенная, взволнованная. Бруно отрешённо наблюдал за окружением взором сквозь время. Он вновь смотрел на Олайу и видел в ней свою жену. Вот уже и дар связал их. Вот уже она волнуется рядом с ним. А он теряется, забывая, что Олайа еще не ведает о своей судьбе, и откровенные прикосновения и взгляды с его стороны еще могут еë напугать. Он смотрел на нее и видел еë юной девушкой. Своей невестой. Своей женой. Взрослой женщиной. Дар смеялся над ним и путал, сводил с ума. Бруно помотал головой, поднимая голову к небу и ловя яркий свет звёзд в безлунной ночи. Дар просто существовал, нес Бруно по реке времени. Какое ему дело до людских страстей и волнений? К чему дару намеренно путать Бруно и издеваться над ним? Все это его, Бруно, блажь. Он шел домой с платком Олайи на голове, окружëнный ее запахом, еë мыслями, еë прикосновениями. Мама, по обыкновению, сидела в темноте на кухне и говорила с Каситой. Бруно, по обыкновению, вернулся домой в ночи, но в этот раз не остановился, чтобы побеседовать с матерью. — Бруно, — прошептала женщина, вставая из-за стола и ласково протягивая руку к сыну. — Сегодня ты позднее обычного. — Мама, почему ты не спишь? Час поздний. Как подобает сыну, Бруно приобнял мать, желая проводить ее на второй этаж, но Альма остановила его, обеспокоенная тем, что сын совсем редко появляется в Касите, а последние несколько дней и вовсе не ночевал дома. Бруно медленно выдохнул, склоняя голову. — Что это? — удивилась женщина, касаясь сползшего с головы на плечи Бруно женского платка. Прошло столько времени с воссоединения семьи, а ему всë ещë непривычна забота матери. Бруно все еще одинок, родные долгожданные прикосновения всë ещë кажутся ему дикими. — Бруно, я беспокоюсь о тебе. Рассказать сейчас или потом? Мама в любом случае будет волноваться из-за Олайи Розье, задавать ненужные вопросы, лезть в их отношения. Бруно безмерно благодарен маме за многое, но эту часть своей жизни он обязан сохранить между ним и Олайей. — Тревога излишняя, мама. Я провожу тебя до твоей комнаты, тебе давно пора спать. — Я не маленький ребенок, Бруно! — Я тоже, мама. Бруно показалось, что Альма вздрогнула и напряглась, не смотря на мягкий тон сына. Больше она ничего не спрашивала, но напряжение вокруг неë нельзя было разве что пощупать. Башня Бруно хранила таинственное молчание и загадочный свет предсказаний. Платок Олайи обнимал плечи, Бруно боялся дотронуться до него руками, снять, не ощутить еë рядом. Вокруг лежали на полу светящиеся прозрачные предсказания. — Боже, что же я творю, — прошептал он сам себе. Он знал, чем всё может закончиться, и всё же… Бруно отнял руки от безумной своей головы и пододвинул к себе два похожих видения. На одном он ласково смотрит на свою невесту. На другом Камило гордо улыбается, почти хвастаясь невестой... Бруно. Когда-то пророк был полон решимости найти её и жениться, но сейчас поджилки трясутся, словно он делает что-то неправильное. Когда Олайа так искренне доверяется ему, а он чувствует жадный трепет и желание касаться её больше, Бруно воротит от самого себя. Он почти позабыл, с чего всё началось на самом деле: нет, не с желания загладить конфликт и недопустить мрачного самобичевания Олайи после ссоры с Мадригаль; это началось задолго до его с Олайей встречи. Помыслы Бруно эгоистичны. Дрожащей рукой он утирает с щеки слезу и громко выдыхает, склоняясь над предсказаниями. Когда его руки начали искать женские изгибы, а не душевное тепло, Бруно забеспокоился. Когда-то он переживал, что девушка не вызывает в нём страстного чувства, теперь же горячая лава внутри пугала его. Словно он предавал чистый идеал и заместо искренних дружеских чувств подсовывал грязь. Бруно вцепился пальцами в волосы и с силой потянул пряди, сжимая зубы до скрипа. Чокнутый, сумасшедший парень Бруно. Он так любил её. Снова так же трепетно, как во времена их незнакомства. Как если бы она была немым предсказанием, а он не мог к ней прикоснуться, но реальность оказалась даже лучше срежессированных идей. Её голос звучал звонко и ярко. Еë кожа была теплой и приятной. Лицо еë было не застывшей прекрасной маской, а живым ликом нежности и любви. Олайа была прекрасна во всех отношениях. Он не мог и мечтать о том, что девушка из видений так тесно будет взаимодействовать с ним, так искренне ему радоваться и ждать встречи. Бруно отчаянно хотел быть с ней, однако предсказание со свадьбой Камило всё ещё было последним. А значит верным. Если оно изменилось, то в этом вина Бруно, ведь он склонил девушку в свою сторону, намеренно. Бессовестно. Бруно поднес уголок платка Олайи к своему лицу и глубоко вдохнул, теряясь в запахе ее волос.

~***~

Важнее прочего сейчас была загадочная детская погремушка, настораживающая Альберто. Олайа поделилась с Бруно своим кошмаром: мать, красивая ведьма, бочка с водой и ребенок, которого мать вытаскивает из воды и прижимает к себе взамен золота. Жозефина и Олайа, очевидно. Однако после Арсенио Сальседо, ювелир и друг Эвереста Розье, отнимал у Жозефины ребенка. Бруно ощутил неприятное копошение в груди, стоило ему подумать об этом премерзком человеке. В отличии от ясных видений Бруно, Олайа видела произошедшее абстрактно, иносказательно, что можно было трактовать по-разному. Ничего предельно ясного они не говорили, но хотя бы направляли Бруно. Комната предсказаний встретила его многообещающим шорохом песка. Не без опасений, Бруно принес в свою башню загадочную погремушку смерти, чтобы узреть еë будущее. Пески времени вихрем унесли его в будущее. Бруно открыл глаза, потусторонний зеленый свет обжигал их, заставляя слезиться. Бруно наткнулся на очередное зеркало, разделяющее его и знакомую гадалку. Еë хитрый взгляд настораживал. Проведя рукой над погремушкой, она коснулась пальцами воды в керамической чаше, и на еë поверхности начали появляться видения. Видения в видении, — поразился про себя Бруно, стараясь не смотреть на женщину. Она словно чувствовала его взгляд на себе сквозь время. Круги на воде начали превращаться в образы и картинки. Бруно узнал Аделину, ещё молодую, ей было не больше двадцати пяти. Мужчина, стоящий перед ней — ювелир Арсенио, принял от девушки злосчастную игрушку с вождением и радостью. — Подложи в люльку ребёнку, и тогда... — Она будет моей, — дрожащим голосом прошептал мужчина, бережно пряча игрушку в сумку. Тонкая рука гадалки проплыла над чашей, развеивая видение, каждый палец еë руки был украшен кольцами. Прежде, чем видение развеялось, Бруно увидел улыбающуюся во весь рот гадалку. Она смотрела ему прямо в душу... Бруно вырвался из видения,ощущая промозглый холод и сырость, хотя в комнате было сухо. На изумрудном стекле перед Бруно было высечено старческое лицо гадалки в красном платье. Всë это было донельзя странным: впервые он встречал человека, что как будто общался с ним через видения. Что глядел на него из будущего в прошлое так ясно. Бруно замер перед портретом немолодой женщины, улавливая сходство... с Олайей. Словно это и правда была взрослая версия его будущей жены. Бруно одернул себя, запрещая думать в неверном направлении. В одном из видений Олайа обращалась за помощью к этой странной женщине. Они не могли оказаться одним человеком. Но что бы это всë могла значить? Единственная связывающая нить со странной игрушкой — это Арсенио. — Пророк, — вдруг раздался голос женщины в темном шатре. Бруно оглянулся, следя за бордовой тенью, шагающей по пескам в комнате предсказаний. Она ярко выделялась на фоне зеленого колдовства Бруно и кричала о своей опасности. Что за чертовщина... Бруно настороженно следил за ней, игнорируя желание сбежать и укрыться под одеялом. Тихий шелест коснулся его спины, отчего Бруно задрожал от страха неизвестного. — Навряд ли мы когда-нибудь встретимся лицом к лицу. Твой дар — будущее, мой — прошлое. Но тебя я вижу лишь с того времени, как ты связал себя с моей проклятой внучкой. Не бойся, реки времени оберегают тебя от моего взора. Тебя в прошлом я вижу лишь тогда, когда ты гадаешь о будущем. Ты всегда молчишь. Я была бы не прочь пообщаться с тобой... — Зачем нужна эта игрушка? — едва слышно прошептал Бруно. Гадалка громко рассмеялась. — Ты научился задавать правильные вопросы, пророк. У неë одна цель — отнять жизнь. Кто это был, живой человек из плоти, или дух? Может ли он лгать? Как много он знает? — Врать мне незачем: мне будет жалко, если моя кровь в лице Евлалии так бестолково погибнет вслед за еë матерью. Не поделись ты с ней своим даром, мне не было бы до неë дела. Будь добр довести дело до конца и определи еë судьбу. Вдруг наваждение исчезло, забрав с собой тревогу и страх. Бруно отложил табличку с предсказанием о прошлом, сосредоточенно оглядывая еë, и шумно выдохнул, запуская руки в волосы. Голова вновь гудела, не выдерживая тяжести предсказаний. Бруно медленно дошел до спальни и сел возле окна, стягивая с себя руану и рубашку. Тело горело, словно он побывал в душном шатре гадалки в окружении черного дыма. Освежающий ночной ветер врывался в спальню Бруно, приводя его в чувство и даря успокоение.

Ему чудилось сквозь дрему: Олайа непоседливо смеясь и ворочаясь, сидела у него на коленях и нежно целовала его уставшее лицо. Бруно засыпал с улыбкой на губах.

~***~

Бруно нежно улыбался, глядя на очень светлое предрассветное небо, и медленно моргал, наслаждаясь каждым мгновением парящей свободы. Его взор, мягкий и тёплый, увлекался ветром на высоте гор, уводя его внимание далеко и высоко. Олайа тоже подняла взгляд к небу, щурясь и почему-то весело смеясь. Играя юбкой, она закручивала облака в спирали и будоражила спокойствие. Улыбнувшись шире, Бруно прищурился, неслышно смеясь и склонил голову, прижимаясь холодным лбом ко лбу девушки. Его рука коснулась мягкой девичьей щеки: Олайа скромно захихикала, извиняясь за ребячество и шум. В его глазах отражается целый мир, добрый и ласковый, преисполненный любви. Эта любовь, как солнце, согревала всё вокруг и дарила радость и искреннее восхищение. Его кудри выделялись на светлом голубоватом небе. И всё вокруг было таким светлым, воздушным, словно они находились не на вершине гор, а на небе. И рядом с ним так тепло и уютно, так уверенно и надёжно. Олайа обняла мужчину за плечи, касаясь кончиком носа его скулы, и открыто улыбнулась, замирая. — Как хорошо… Бруно медленно, словно во сне, склонился к Олайе и, прикрыв глаза, необыкновенно нежно и тонко коснулся её губ, сливаясь с ней в поцелуе. Девушка вдохновлённо приподнялась на носочки, ощущая, как за спиной вырастают крылья, не сумев сдержать счастливой улыбки. Погладив её по вьющимся волосам, Бруно отстранился, но их нежная связь возлюбленных не прервалась ни на мгновение: улыбки, скромность счастья и тепло в груди сохранялись светлым небом, ласковым ветром, гуляющим на высоте, и крепкой давней любовью. Олайа любила его всей душой и не боялась потерять, потому что такая связь, искренняя и чистая, не может затеряться. И пусть она на время забыла — сейчас знает точно и чувствует ясно. Бруно излучал любовь, и Олайа вторила ему, замирая от взгляда, словно от прикосновения губ, и стараясь ощутить эту любовь всем своим сознанием, всем своим горячим сердцем. — Люблю, — прошептал Бруно, вновь касаясь губами её лица и прижимая девушку к себе. Объятия его были тесными и желанными. Олайа обвила руками худое тело Бруно в ответ, чувствуя, как магия внутри них сливается в единое время, в настоящий момент. Олайа медленно открыла глаза, ощущая на лице прикосновения, мягкие и осторожные, словно ветер. Она пыталась сказать Бруно о любви, но рот её не слушался, а горло сковывало неведомой силой. Ещё не до конца проснувшись, но уже пребывая в сознании, она лениво проматывала перед собой воспоминания, казавшиеся реальностью. Там, над горами, где был ветер и небо… Волшебство развелось, стоило ей вспомнить, что такое стеснение, сомнения и страх. Смущение густым пятном обожгло лицо и заставило Олайу подскочить, видя перед собой развеивающееся доброе лицо Бруно, полное любви и нежности. Она прижала пальцы к влажным горячим губам и замерла, глядя на такое же предрассветное светлое небо в окне. Сероватое, прохладное. Только сердце стучало громко и отчаянно. «Я целовалась с Бруно», — неверяще прошептала девушка, подскакивая с кровати и пытаясь выплеснуть эту странность. «Я целовалась… я…» Как и обещал Бруно, кошмар оставил еë, стоило поделиться им с колдуном. Этой ночью во сне было так хорошо и спокойно. Громко застонав от бессилия, Ола упала обратно на кровать, отмахиваясь от чирикающего мелкого попугая, облюбовавшего изножье её кровати как личный насест. — Почему тебя нет рядом, — жалобно прошептала Олайа, обнимая своë тонкое одеяло и пытаясь вспомнить, каково ощущение его поцелуя и объятий.

~***~

Девушка нырнула под воду, чувствуя, как кожу покалывает от холода. Хосе ограничился тем, что сполоснулся под водопадом и ушёл. Точнее, Ола погнала его домой, хотя обеспокоенный её задумчивостью брат никак не хотел оставлять Олу одну. Во сне, Ола до сих пор помнила это, видя светлую картинку перед глазами, она была рада и легка. Во сне она целовала Бруно в губы и щеки, обнимая и ласково заглядывая в глаза. Несмотря на ледяную воду, щёки у неё запылали. Это и есть страх? Мама говорила, что страх ограничивает человека. Где ограничения, там нет свободы — это Ола понимала. И всё же… Разве она боится Бруно, раз всякий раз съеживается и дрожит, вспоминая этот сон? Там никакого страха не было. Там она словно летала… — Надоело! — воскликнула девушка, хватаясь за голову. Ей бы очень хотелось вернуться в прошлое, где не было этого дурацкого сна, где она и так была безмерно рада Бруно, где не думала, что может быть иначе. Она же едва осознала свою влюбленность... Более остального еë смущала реакция Бруно во сне. Хотелось бы ощутить вновь его открытую любовь, но не во сне, а на яву... хотя бы сравнить, хотя бы ощутить по-настоящему. Ола смутилась, обнимая себя за плечи и оборачиваясь, словно кто-то мог подслушать ее мысли. Можно его целовать… и быть не только друзьями, но и возлюбленными? Можно? Это ведь случилось в той, другой реальности, во сне, значит может и тут… Красная с головы до пят, Ола отшатнулась от своего отражения в воде и со всех ног бросилась бежать домой. В голове всплывали картинки, словно живые, каких Ола никогда себе не представляла. Были дни, когда падре не было в церкви. Ола всегда знала, что и он не чурается работать в полях, но раньше ей никогда не приходило в голову посетить маленький храм в его отсутствие. Сердце было не на месте. Каждый шаг отдавался звонким эхом. В церкви было темно. Холодно. Но красиво. Два красивых окна, где множество цветных кусочков стекла соединялись в целостную картину. Солнце волшебным свечением проходило сквозь эти высокие окна. Они были настолько прекрасны, что девушка забывала дышать. Пол сиял цветными прозрачными лучиками света. В церкви нельзя бегать, но Ола себе позволила. Сняла альпаргаты, запихивая их в мочилу, и снова нервно обернулась, чтобы прислушаться. Никто не ходил в церковь, когда там не было священника, и только эта тишина и замерший в стремлении ввысь момент позволили ей тут находиться. В одиночестве, в единении с собой и… Олайа подняла взгляд к образу Святой Марии и осторожно села на прохладный пол. Это казалось ей доверительным жестом. Здесь нет никого, кроме неё и того, что Ола называла Богом. То, что ускользало, когда в церкви появлялись другие. — Мама, укажи мне дороги, что предначертаны…