Мы такие

Мутант из меня, конечно, хреновый, но зато моя фича, как говорит Грачик, очень полезная. Хотя из-за того, что я людей насквозь вижу, опция доверия к ним у меня отключилась за ненадобностью. Доверять — это же полагаться не глядя, верно? Ну а я, не глядя, уже не могу. И знаете что? Даже в самом мудацком мудаке есть кроха тепла и доброты. А в самом пресвятом альтруисте-добряке — кроха мудачества. Полный инь-ян, в общем. А Грачик с Шелдоном что, нормальные пацаны, только неприкаянные. И беззащитные. Даже Грачик беззащитный, несмотря на свою наглость бесподобную, а уж Шелдон-то... Потому я и позвал их к себе жить. Родными они мне сразу показались: может, оттого, что детдомовские, как и я. Но они мне сперва не поверили. Точнее, не поверил Грачик. Я ведь его жёстко обломал, когда раскусил его шоу со съёмом в уборной. Он же не один десяток дуралеев-курортников развёл на минет и на бабки. Ну а когда я на Грачиково мозгоёбство блок поставил, он перепугался. Потому что не понял, как я это сделал. Решил, что я мысли читаю. Я и правда читаю, только чувства. Но факт тот, что я подозрительным ему показался и непонятным. Поэтому он только башкой своей лохматой замотал и вон из моего джипа полез, едва поняв, что я их с Шелдоном в ментовку сдавать не собираюсь. А Шелдон лишь озирался удивлённо и растерянно, как заблудившийся щенок, когда Грачик потащил его за собой в темноту, подальше от странного мужика (то есть от меня). Я им вслед только адрес свой успел крикнуть. Глупость, конечно, но мне отчего-то обидно стало и жалко этих шпанят до не могу. Ладно, думаю, если понадоблюсь — найдут. Я не сомневался, что такой ушлый засранец, как Грачик, мой адрес запомнит: посёлок-то рядом, в пределах Большого Сочи. Так и вышло. Был я тогда не на вахте, спать рано лёг — наломался за день, как чёрт: бассейн во дворе отлаживал. Нанимал работничков — сделали тяп-ляп, переделывать пришлось. В общем, засыпаю уже и вдруг слышу: у ворот Волчок рычит. Волчок — псина серьёзная, алабай, специально брал его коттедж охранять в моё отсутствие. Волчок и соседка тётя Рая с этой задачей справлялись на пять, тандем у них получился отличный. Натянул я штаны, взял фонарь и вышел во двор. Газовую пукалку брать не стал, хоть и есть она у меня. Чтобы незваного гостя отпугнуть, одного моего терминаторского вида бывает достаточно. Ну и про пацанов я сразу подумал — не они ли пожаловали. Включил фонарь, гляжу, точно: Волчок аккуратно так зубами за тощую лодыжку Грачика держит, а тот матерится и рукой от света заслоняется. А Шелдон к забору прижался и стоит, глазами лупает. Через забор они и перелезли, деятели, в звонок им влом позвонить было. — Волчок, свои, — говорю. Тому, в отличие от Грачика, никогда по два раза повторять не приходилось — послушный. Разжал он челюсти, но не отошёл — сел рядышком. А Грачик за ногу схватился и блажит с перепугу: — Блядь, он меня покусал! — Да брось, — говорю, — он тебя максимум придержал, чтобы ты не удрал. Ну, может, следы от зубов останутся ненадолго. Могу подуть, чтобы зажило побыстрее. Грачик глазами похлопал-похлопал, да и заржал. Услышать от такого бугаины, как я, про «подуть» реально смешно, я на это и рассчитывал. Тут Шелдон от забора отлепился и голос подал, серьёзно-пресерьёзно. — Гематома — признак кровоизлияния под кожной тканью, — говорит, — и первая помощь — это охлаждение. Направленный поток холодного воздуха не очень эффективен, лучше приложить к гематомам кубики льда, это восстановит разрушенные сосуды и уменьшит отёк. — Ше-елдон… — простонал Грачик, а я только кивнул. Хотя сперва, конечно, немного прифигел. Он всегда такой был, есть и будет, Шелдон-то, это понятно, но поначалу непривычно. Будто робота какого-то слышишь. Провёл я их на кухню и за стол усадил. Лёд из холодильника вытащил (от которого Грачик возмущённо отпинался), а ещё — остатки пиццы с курицей, тётин Раин творог, сметану и кубанские помидоры. И хлеб кукурузный. Пацаны давай всё это наворачивать, а я смотрю на них и гадаю, во что они вляпались, и во что, соответственно, вляпался я. То, что ничего дурного у Грачика на уме нету — так только, передохнуть малость за мой счёт, отъесться и отоспаться — это сразу видно было. Ну, может, поддюдюрить то, что плохо лежит, не без того. Ну, а Шелдон что — чистый белый лист. Проясню вам диспозицию. Тогда у меня второй этаж недостроен был — никакой отделки, ничего. Я его помаленьку сам отделывал и ночевал там в одной из спален на большом матрасе. Но внизу, где кухня, у меня всё в ажуре было: и сама кухня с плитой и камином, и туалет, и ванная со здоровенной джакузи (в мой рост). Грачик, как эту джакузи увидел, спрашивает: «А зачем ты бассейн во дворе вырыл, вот же у тебя бассейн!» Прикололся типа. Факт тот, что я люблю, чтобы было УДОБНО, понимаете? На вахте любые бытовые траблы стерплю, но дома у меня всё по высшему разряду должно быть. Сибаритство и гедонизм, знаю. Думаю, что это у меня после детдома и армии, типа откат такой психологический. В общем, подождал я, покуда пацаны наедятся, чаю им налил и говорю: — Давайте, выкладывайте, на чём спалились. Переглянулись они, и Грачик эдак нахально вещает: — Ты же мысли читаешь, зачем спрашиваешь? — Я мыслей не читаю, — поправил я его. Может и зря, пускай бы щемился, но я врать не люблю. — Чувства только. Вот прямо сейчас, например, тебе и ссыкотно, и спокойно в одном флаконе. Про его направленные в мою сторону неутихающие хотелки я промолчал. А Шелдон тут же высказался: — После употребления пищи, насыщенной углеводами, в крови остаётся триптофан, беспрепятственно поступающий в мозг, отчего уровень серотонина в организме поднимается. Серотонин считается так называемым гормоном радости и синтезируется преимущественно в тканях пищеварительного тракта и центральной нервной системы. Всё это он наизусть оттарабанил, ни в какой девайс не заглядывая. А Грачик глубоко вздохнул и говорит мне: — Пришлось валить оттуда по-быстрому. Один пидор ментом оказался и, когда прочухался, начал нас прошаривать. К хозяйке приходил, расспрашивал. Мы там у одной тётки комнату снимали. Я кивнул. Ничего удивительного, рассчитанный риск. — А твоя хата как раз по дороге. Мы в Крым собирались, пока сезон не кончился, — продолжал Грачик, не отрываясь, как и Шелдон, от своей кружки с чаем. Намёрзлись они изрядно, видать. Ночи-то уже были нежаркие, а на пацанах надето всего ничего: футболки, шорты и сланцы пляжные. Я опять кивнул, встал и достал свой паспорт. — Карты на стол, — говорю. — Если вы здесь собираетесь зависнуть, я должен точно знать, с кем имею дело. Как и вы. Грачик долго вертел в руках мой паспорт и отмалчивался, а потом буркнул, что-то вроде: «Хуй с тобой» и достал из рюкзака, который у него в ногах валялся, два потрёпанных ксивника. И мне под нос сунул: типа, любуйся. Я полюбовался. Грачик Филиппов и Николай Бурмистров. Оба прописаны не в ЮФО: Шелдон — в Челябинской области, Грачик — в Ижевске. И лет им обоим оказалось по семнадцать — я угадал, только Шелдон на два месяца старше. Пока я их ксивы изучал, Грачик пялился на меня с вызывающей ухмылкой и рассеянно вертел вокруг запястья золотую цепочку. Я ещё с прошлой встречи её приметил. Шелдон перехватил мой взгляд и спокойно поведал своим высоким ровным голосом: — Существует расхожее мнение, что арабские женщины постоянно носят на себе все золотые украшения, потому что в любой момент муж может развестись с супругой, и тогда она обязана уйти из дома в том, в чём стоит перед ним. Я снова слегка обалдел, а Грачик прямо перекосился. Но не накинулся на Шелдона, как я опасался, хотя внутри у него псих так и полыхнул. Он только процедил: — Шелдон, не гони. — Это расхожее мнение в среде не-мусульман, я же предупредил, — уточнил тот со всей невозмутимостью и потянулся за помидором. Меня смех разобрал, но я тоже сделал рожу тяпкой, потому что видел: Грачик вот-вот психанёт. И поинтересовался: — Мыться будете? Пойдёмте, покажу, где. Берите свои шмотки. Тут они увидели мою джакузи, Грачик махом переключился, развеселился и начал острить насчёт бассейна. Я выдал им полотенца и ушёл, надеясь, что хотя бы одна смена белья у них найдётся (так и оказалось). Зарубку себе, правда, поставил: купить шпанятам шмотьё. А сам пошёл наверх: искать им постель, а себе — спальник. Я был рад их появлению, что да, то да. Хотя точно знал: хлопот мне с этой сладкой парочкой будет за гланды. И не ошибся. Но наплевать. Короче, пока пацаны в джакузи плескались и вопили, как взбесившиеся водяные, я свой двуспальный матрас свежим бельём застелил, а себе старый спальник нашёл и в соседней комнате на полу развернул. А когда услышал, что они внизу колготятся и по полу босыми пятками шлёпают, свесился с лестницы и позвал их наверх. Взлетели они по ступенькам — в одних труселях, но хотя бы чистых — зашли в первую спальню и озадаченно уставились на матрас. — Это ваша комната будет, — говорю. — А моя рядом. Тут пока что нихрена толком нет, но обустроимся, ничего. А Грачик на меня воззрился и осведомляется с бесстыжей лыбой: — Так ты что, с нами спать не будешь, что ли? ПОДТАЛКИВАТЬ он меня уже не пытался, замечу. Он потом признался, что это типа всё равно что каменную стену руками толкать. Польстил, ну. Я пожал плечами и говорю: — Я не педофил, повторяю для тех, кто был в танке. Не прёт меня от таких цыплят, как вы. Они и вправду тогда ох и тощие же были! Одни рёбра, позвонки и коленки. Сказал я это зря, потому что Грачик весь подобрался и вспыхнул, как сварочная дуга, хоть щиток надевай. Ну, слово не воробей. Я снова рожу тяпкой сделал (сильно стараться не пришлось, она у меня и так не очень выразительная). А Шелдон прислонился к косяку и сообщил: — В данном контексте будет правильнее упоминать об эфебофилии, а не о педофилии. Учитывая, во-первых, мой и Грачика биологический возраст, а во-вторых, некоторые особенности внешности, которые невозможно отнести к специфически детским в связи с наступлением пубертатного периода. Например, наличие волосяного покрова на лобке и в подмышечных впадинах. Грачик вздохнул так, что плечи поднялись и опустились, а я понял, что пора валить от этих эфебов, пока цел. И наутро первым долгом врезать замок в свою дверь. Угарно, конечно: такой бугаина прячется от двух сосунков. Ладно, думаю, пусть угорают. Но Грачика я всё равно недооценил: он любой замок булавкой мог вскрыть, как позже и выяснилось. Что пацаны спят друг с другом, мне было ясно и без спросу. И я надеялся, что, занявшись этим делом, они от меня отстанут. Надеялся, впрочем, зря, но это опять-таки выяснилось позже. Короче, лежал я в своём мешке и полночи слушал возню и хихиканье за стенкой. Причём хихикал не только Грачик, но и Шелдон, что меня удивило: я-то считал, что он смеяться не умеет. Поднялся я ни свет ни заря, пока пацаны дрыхли, отыскал в кладовке новый замок и врезал его в свою дверь потихонечку. Потом пошёл до тёти Раи, купил у неё ещё творога, сметаны, а ещё брынзу и лаваш. И наврал, что ко мне племянники погостить приехали. Она не удивилась, что у такого бобыля, как я, откуда-то племянники образовались: на югах люди к такому привычны. Как только ты хоть какую развалюху на побережье купил, все родственники о тебе сразу вспоминают. И вот, когда мы начали обустраиваться, я шпанятам в шутку про тру-Хогбенов и рассказал, пока стены в комнате шпаклевали. Кстати, Грачик рукастый оказался и вровень со мной работал. Ему реально это нравилось, я видел. А Шелдон только на «подай-принеси» оказался способен. Да и нехай, лишь бы банку с краской себе на ноги не выронил. Факт тот, что после Хогбенов я, что логично, о себе начал рассказывать. Всё до последней мелочи. Что в красноярском детдоме вырос, когда родители погибли. Что хату сеструхе оставил и в армию ушёл. Что на Кавказе по контракту служил. Что людей с детства привык видеть, как на ладони. Аж охрип, пока рассказывал. И меня не задевало, что я перед двумя сопляками наизнанку выворачиваюсь. Про инь-ян в каждом человеке тоже рассказал. Выдохся и сижу, печалюсь, что курить бросил, иногда помогает. Тогда Грачик переглянулся с Шелдоном и говорит: — Ладно. Сержант. Теперь пёрышко у меня. И оба давай хихикать. Не знаю, откуда взялся этот прикол про пёрышко, но смысл я понял. А Грачик вдруг пилотку снял, которую я ему из газеты сложил, чтобы побелка на башку не капала, уселся на стремянку и говорит уже безо всяких хиханек: — Срать мне, какой там в людях инь и какой ян, мне главное — чтобы они делали, как я захочу. Потому что они мне задолжали, люди. Каждый ломал под себя, и всем похуй было, что со мной станет. А теперь — хренушки, моя очередь ломать под себя, кого могу. Боженька не фраер, всё видит. Когда он это говорил, глаза у него стали, как камни. Чёрные камни, без всякого живого отблеска. И я такую же чёрную пустоту внутри него почуял — даже страшно стало. А Грачик продолжает бесцветным голосом: — Ты про свою фичу с детства знал, ну а я только весной понял, что я могу. И сразу из интерната рванул. Похуй мне стало всё. Не мог я там больше оставаться, реально не мог. Рванул сюда… — он на секунду осёкся, а потом скривился: — Отца хотел найти. Знал, что он отсюда родом. Армян он. — Армянин, — тут же педантично поправил Шелдон. — «В покой отдалённый вхожу я один, неверную деву лобзал армянин». Александр Пушкин, «Чёрная шаль». Грачик окрысился на него: — Без тебя знаю! — и мне: — Но я его не нашёл, отца. Зато тут тепло, море, Олимпиада и людей полно. А их можно хоть ненадолго, но заставить делать то, что я захочу. Потом они прочухиваются, конечно, но вот когда чел мне в глаза смотрит — он мой, — он усмехнулся и поправился: — Ну, кроме тебя, выходит. — Некоторые способности, как и врождённые заболевания, начинают проявляться только в период пубертата, в данном случае, позднего пубертата, — глубокомысленно начал Шелдон, но Грачик снова на него цыкнул и продолжал, бледнея на глазах: — Кольке ещё и не так люди задолжали. За что его собственные родаки в дом инвалидов сдали? Ты же видишь, какой он! Я кивнул. Я видел. — Как вы встретились? — спрашиваю осторожно, потому что понял: Грачик завёлся не на шутку. Темнота в нём так и колыхалась. Но мой вопрос в тему оказался. Грачик прямо на глазах остыл, пальцы, которыми он свой шпатель, как ножик, сжимал, разжал и говорит почти весело: — А на Казанском вокзале мы встретились. Он тоже только-только из своей подмосковной богадельни рванул. — У него в паспорте челябинская прописка, — уточнил я, а Грачик лишь пренебрежительно фыркнул: — А-а… Там его родаки живут. Сдали его удачненько в поликлинику для опытов и стали жить-поживать и добрана жевать. Знаешь, кто такой добран, Сержант? Он вкусный, его все жуют, кто своих детишечек убогих в поликлинику для опытов сдаёт. Вот чёрт, что же делать-то, подумал я с тоской. Своими расспросами я сразу разворотил всё, что у Грачика на душе накопилось. Будто язва какая-то незаживающая закровила. Он, конечно, по привычке лыбу до ушей давил, но лыба эта больше на какой-то смертный оскал была похожа. Страшно такое лицо у семнадцатилетнего пацана увидеть. Я незаметно подобрался к стремянке и вытянул у него из руки шпатель, как будто понадобился он мне. И говорю, как ни в чём ни бывало: — Ладно, ты не отвлекайся. Про добрана я понял. Ты про Шелдона расскажи. — Он бы без меня пропал, — убеждённо заявил Грачик и опять чуть поостыл: другой триггер сработал. Мы с ним одновременно на Шелдона посмотрели, а тот — на нас. Глазёнки светлые, безмятежные, а на шее — свежий засос. Невинные детские забавы. — Его бы менты сразу замели, — пробурчал Грачик, перехватив мой взгляд, и свой отвёл. — Или цыгане продали бы на органы. На шаурму. Или отсасывать бы в сортир поставили. — А так ты сам этим занялся, — пробормотал я, не удержавшись, и опять пожалел, что такое ляпнул. Глаза у Грачика сразу в щёлки сузились, а нутро словно заледенело. Триггер номер три. — А что мне было делать, скажи, раз ты такой умный, Сержант, — процедил он, а голос вибрирует, как и стремянка под ним. — Я тебе объяснил — мне, чтобы с челом сконтачить, надо глаза в глаза с ним быть, с ним одним. Пробовал я кассирш в магазинах окучивать, бабки из касс лямзить — так там и охрана, и покупатели. У банкоматов толокся — надавить на кого-нибудь, чтобы чел для нас деньги со своей карты снял. Но я ж приметный, — он гордо встряхнул кудрявой башкой. — Опомнятся, искать будут и найдут. А те лохи, которых я в сортирах имел — они обо мне забыть старались по-быстрому. Потому что щемились до уссачки. На стройку нам надо было вербоваться, что ли? Так там столько не платят, и ксивы у нас палёные, менты наверняка нас по интернатовской наводке везде ищут. Выпалил он всё это так, как будто речь в суде толкал. Видно, не раз обдумывал, взвешивал все «за» и «против». Себя оправдывал. — Резонно, резонно, — быстро подтвердил я, пытаясь его утихомирить. Резон, конечно, был, но было и ещё кое-что, и это кое-что со всей своей детской прямотой озвучил Шелдон. Я думал, что он встрянет с обоснуем гипнотических способностей Грачика или с ценными сведениями об устройстве банкоматов. Но он протянул изумлённо: — Но тебе же нравится это делать. Нравится секс. И от этих нескольких простых слов Грачик наконец слетел — и с катушек и со стремянки. И заорал так, что я даже испугался: вдруг тётя Рая это услышит. — Я блядь, что ли, по-твоему?! Блядь, да?! — проорал он яростно, а я только и успел порадоваться, что так удачно забрал у него шпатель. И ещё успел перехватить его в точке приземления и прижать к себе. Я знал, что мне сейчас достанется по полной, и не ошибся: я как будто какую-то дикую зверюгу в охапку поймал. С зубами и когтями. Он вырывался и лягался, как бешеный, а я даже не пытался его скрутить и заломать, хотя, конечно, мог: армейская-то выучка никуда не делась. И массы во мне, как в битюге-тяжеловозе. Но я просто держал его и терпел. И через пару минут говорю ему на ухо, а он весь взмок и трясётся: — Он тебя обидеть не хотел, ты же сам понимаешь. И что он такого сказал? Ну, нравится тебе секс, и что с того? И мне нравится, и ему наверняка. Остынь, а? Давай, остынь. Ш-ш-ш… И подул ему на макушку. Грачик всё ещё шумно дышал и вздрагивал, но уже попритих и мокрые глаза от меня прятал. — Я и правда блядь, Сержант, — прошептал он надорванно и с такой тоской, что я сам передёрнулся. Что тут ответишь? Что он верный и честно спасал друга, который и вправду без него бы пропал? Ну а что нравилось ему цеплять лохов в клубах, минетить их и разводить на бабки, так это не самый страшный в мире грех, я считаю. Подумал я про грех и говорю важно так, басом, в точности, как поп какой-то: — Ступай, сыне, отпускаю я тебе твои грехи. Иди и впредь не греши. И руки разжал. Но Грачик не отошёл, так и стоял, ко мне прижавшись. Вскинул на меня свои чёрные глаза и хмыкнул через силу: — Ну ты даёшь, блин. Монах в синих штанах. Голос слезами звенит, но видно, что попустило его уже. А Шелдон из-за наших спин добавляет: — Знаменитое изречение «Секс и голод правят миром» приписывается Зигмунду Фрейду. Между тем, это заключительная строка стихотворения «Философы» или «Мировая мудрость» Иоганна Фридриха Шиллера: «И чтобы мир был молод, царят любовь и голод!». Фрейд же, хоть и выделил основные инстинкты… — Кстати, о Шиллере и Фрейде, я бы поел, — торопливо перебил я его. — Пойдёмте на кухню, пацаны. Тут Грачик облегчённо заржал, ухватил Шелдона поперёк живота и потряс, а потом оба поскакали вниз по лестнице, топоча, как стало слонов. То есть слонят. Но если вы думаете, что на этом разборки закончились, то зря. Самое-то главное, как оказалось, впереди было. Пока шпанята в холодильнике шуровали, я пошёл в ванную и умылся (вы, может, будете смеяться, но это помогает, когда чужой негатив на тебя выплеснулся, а я в Грачиковом негативе чуть не захлебнулся). И синяков он мне, как потом выяснилось, везде понаставил — будь здоров. Ну и ладно, зато полегчало пацану. Я так понял, что он впервые со времени своего побега всё это вывернул. Ещё мне интересно стало, кто ж ему золотую цепочку подарил (которой он так дорожит), но я знал — спрашивать не стоит. А вот кое-что другое мне срочно уточнить следовало, чтобы нашу совместную жизнь максимально упростить. Сел я за стол и смотрю, как мои бармаглоты наворачивают творог, все перемазанные сметаной, краской и шпаклёвкой. Ещё раз всё хорошенько обдумал и говорю Шелдону спокойно: — Коль, а скажи-ка мне: ты когда всякую информацию на-гора выдаёшь, ты её где берёшь? — Так у него же память! — завопил Грачик, едва прожевав. Ну, а я ему: не с тобой, мол, разговариваю, он надулся и замолк. Мне его обижать не хотелось, мне надо было, чтобы Шелдон сам мою догадку подтвердил. То, что он, как попка, всё за Грачиком повторяет, я уже понял. Шелдон сжал губы, принахмурился и мямлит: — У меня память. — Ладно, — покладисто соглашаюсь я. — Вот я только что сказал «на-гора». Знаешь, откуда такое выражение взялось? Тот сразу оживился, будто я ему тумблер переключил — щёлк! — и другая лампочка зажглась. И отвечает без запинки, не раздумывая: — Специальный термин. Наречие. Из шахты на поверхность земли. Выдать уголь на-гора. — Очень хорошо, — киваю я. Смартфон свой достал, проверил: парень слово в слово толковый словарь Ожегова процитировал. — А как ты это узнал? Когда-то читал и запомнил? Те, что с Аспергером, на такое способны, я это знал, но тут немного другое было. Я протянул руку и взял Грачика за локоть, потому что тот опять на стуле запрыгал, стремясь поделиться своим мнением. А Шелдон озадаченно заморгал и говорит: — Ну… это же и так ясно. — Ясно — что? — переспрашиваю я мягко, а он опять глазами хлопает. Похоже было, что он и вправду ни разу не задумывался о том, как же это всё у него получается. — Ну-у…— тянет он, а у самого внутри такое изумление вспыхнуло, словно костерок маленький на снегу загорелся. — Запрос поисковой системе. И смотрит на Грачика растерянно — подсказки ждёт. Я опять Грачикову руку сжал, чтобы тот не вякал, и замечаю: — Но ведь у тебя никаких девайсов нет, чтобы запрос послать. Так как же ты это делаешь, Коля? Тот голову повесил и затеребил скатёрку, будто я его ругаю. И бормочет бессвязно, совсем на себя не похоже: — Запрос… Семантическое ядро… Индекс… Релевантность... Сортировка ответов… — Всё это происходит у него в мозгу, — спокойно пояснил я в ответ на Грачиков офигевший взгляд. — Вай-фай у него там встроен. Я так и думал. Протянул я руку и провел ладонью по вихрастой голове Шелдона — прямо с благоговением, понимаете? Это ж надо, какой пацан! А Грачик вдруг сорвался с места и шлёпнулся на пол перед Шелдоном. И обхватил его за перемазанные краской коленки. — Но ты ведь и в смартфоне шуруешь? — спрашивает азартно, а у самого глаза так и горят, просто прожекторы. — Зачем тебе смартфон, если браузер у тебя прямо в мозгу открывается? Получается, Грачик молниеносно просёк то, что я хотел сказать, — и сразу поверил. Хотя это, конечно, чистой воды фантастика…. Может, именно поэтому он до неё сам не додумался. Мне-то проще, я же ВИЖУ. Шелдон снова потупился и пробубнил виновато: — Я в нём играю. В «Сони Эриксоне» игры прикольные. Грачик помолчал-помолчал, а потом совсем упал на пол и задрыгал ногами, перекатываясь с боку на бок. И застонал: — Ой, бля-я! Поцык, ты же можешь влезть изнутри в любую сетевуху… и ты играешь в детские игрушечки на телефоне?! — Он так отдыхает, — вступился я, и Шелдон на меня уставился — изумлённо и благодарно. И вдруг щекой к моей руке прижался, которую я ему на плечо положил. Мне подумалось, что я, должно быть, единственный человек в мире, который понял наконец, что творится у него внутри. И у меня у самого всё внутри аж перевернулось. А Грачик уселся на полу, скрестив ноги, и полушёпотом сказал, переводя свои пылающие зенки с меня на Шелдона: — Мужики, мужики, но ведь он может не только в гугл какой-то залезть… Господи-и… он же может без компа, без ничего… в любой банк… он может… У Грачика аж в зобу дыханье спёрло, как у той вороны из басни. — Нет. Он не может, — сказал я твёрдо и снова посмотрел на Шелдона, а тот — на меня. Посмотрел и кивнул едва заметно. Я прямо всей шкурой почувствовал недовольство Грачика: власть над Шелдоном ускользала у него из-под носа, и в такой момент! Он бы мог, конечно, взять того за шкирку и свалить от меня, но... уже не мог. Понимаете, у нас же появился свой ДОМ. — Рушить мировую банковскую систему мы не будем, — сказал я ещё более сурово. — И воровать — тоже. Но вот вытащить вас из ментовской базы данных – это да, это надо. Грачик снова подпрыгнул. Надежду уломать нас на противоправные действия он, конечно, не оставил, это было видно сразу. Но в его лихой башке шестерёнки с ходу завертелись в другую сторону. — А билеты на открытие Олимпиады ты нам можешь забить?! — выдохнул он, вцепляясь в Шелдона. — И на все соревнования?! Ну, в общем, если вы смотрели по телику открытие нашей Зимней Олимпиады — а вы наверняка смотрели — то могли увидеть нас троих на торцевой трибуне «Фишта»: с раскрашенными в триколор физиономиями (Грачик постарался), орущими и свистящими во всю мочь. Даже Шелдон свистел и подпрыгивал. И я вам по секрету скажу, что имён пацанов ни в каких таких крамольных базах больше нету. Скажу и заткнусь на время, как Шахерезада.