Между прошлым и настоящим | Головорезы

      

Вера

      Я не думала, что настолько когда-то желанный путь, каждый сделанный по нему шаг, могут стать настолько тяжёлыми. Когда-то я почти бежала, сломя голову.       В этот же раз меня сковывал внутренний протест и раздумья, что ждёт меня там. И ждёт ли вообще.       Однако лицо моё не отражало толком ничего.       Я долго собиралась, десять раз обошла квартиру, ища мелкие дела, которые могли бы отсрочить выход. Всё-таки дома мне нужен был полный порядок. Вечером я не смогу об этом думать, так как буду заниматься подготовкой.       Когда случая для откладывания выхода не находилось, мне со всем нежеланием пришлось сунуть ноги в обувь, выйти за порог дома и направиться на рынок.       Весь путь я сжимала ручку авоськи так, что она затёрлась и увлажнилась от без конца потеющих ладоней. Замечая, я взялась портить ручку зонта, который приходилось таскать с собой каждый день, — после затяжной жары на Барбадес обрушились дожди, тучи не сходили с неба последнюю неделю. Лило как из ведра через день, сменяясь на морось. Но окончательно дождь не прекращался ни на день. Нижнюю часть города затопило, начались работы на главном мосту, так как уровень воды в городах выше по реке, на которой стоял и Барбадес, увеличился. О ремонтных работах и потопах трещал каждый клиент в парикмахерской, будто я не слышала от остальных. И словно это настолько масштабное событие, с которым город не сталкивается каждый год.       Работая у тёти, я вообще заметила, с какой нездоровой одержимостью люди от скучной жизни хватаются за любое событие. До нестерпимой зевоты, пока в кресле сидел клиент, я слушала разные раздутые новости и абсурдные сплетни, ходившие по городу, что задавалась вопросом, неужели настолько нечем жить, чтобы всё это держать в голове. Почему людям не безразличны чужие жизни? От непонимания и обилия подобных разговоров, мне становилось душевно дурно. И копилась некая ненависть к людям. Думалось мне, что работа пойдёт легче, когда я наберусь опыта в деле, ведь скорость и умение были главной причиной, почему в самом начале было тяжело во всех смыслах. Домой я приходила такая вымотанная, тело болело ужасно, голова пухла. Теперь же, когда руки и тело привыкли к нагрузке, мне не стало легче. Причина тому: внутреннее накопленное напряжение и злость на людей. Ещё немного — и я стану опасна для общества. Поэтому, ведь Теодора тоже стала замечать во мне напряжение, у меня появились выходные. Полноценные выходные, а не редкие дни, когда клиенты были только в одну из половин рабочего дня, а другая потому была свободна, и меня отпускали.       Я была на седьмом небе от счастья.       А потом проснулась этим днём, когда за окном опять лил дождь, небо заволокло так, что казалось, будто уже вечер на дворе. Я не стала себя сильнее вгонять в тоску и отвлекалась, как могла. К тому же, спонтанно появился план на вечер.       Мои выходные наслаивались на «человеческие», и потому рынок кипел. Стоял гул голосов и грохота в каждой лавке. Я уже не могла вынести этот путь и решила «сорвать пластырь» с ноющего места, сразу направляясь в нужное место. Дорога мне была почти в самый конец. На границу овощных рядов и перехода в павильоны, которые начинались с мебельных отделов. Там были свои. Александрийцы.       Издалека я видела, что и там народ окружил торговцев. Встала среди покупателей и просто засмотревшихся. По ту сторону суетились очень знакомые мне люди, но я не стала отвлекать или обращаться, — не замечали меня, заняты были покупателями, которые не заканчивались.       Стоять просто так мне не позволили долго. Я вздрогнула, находясь у края прилавка, когда плечо уверенно сжала чужая ладонь и в ухо завопил женский голос:       — Вера-а-а! Это ты! Мамочки, вижу, ты или не ты, не поймёшь!       Я обернулась, видя перед собой конопатую, взлохмаченную и раскрасневшуюся в работе девушку. Загорелую настолько, что не сразу в ней узнала Лизу. Она втиснула меня в свои объятия, хотя я смогла обнять её только одной рукой, пока другая была занята авоськой и зонтом.       — Привет, Лиза, как я рада тебя видеть! Не сразу узнала тоже.       Она оторвалась от меня и, хмурясь от гула голосов вокруг, оглядела с ног до головы.       — Да и ты как-то изменилась, хотя виделись-то весной. Похудела, что ли. Вытянулась или мне кажется. Какая бледная, совсем на улице не бываешь?       — Да ладно тебе. Я работаю, выхожу на улицу по вечерам, когда солнце не печёт. Да и сама знаешь: у нас в Барбадесе хмурый климат.       — Не скажу-у, честно. Жара какая была…       Мы еле слышали друг друга, и Лизе это надоело. Она не договорила, как прошипела и сжала челюсти, оглядываясь. Нас без конца толкали то в плечи, то задевали сумками или протискивались между нами.       — Да-да, народу сегодня очень много, — заметила я.       В ту же секунду Лиза взяла меня за руку и повела за прилавок, в зону за палатками и ближе к их повозкам. Теперь пространства было немного, но уже свободнее. Как минимум, нам перестали у ушей кричать: «А это сколько?», «А взвесьте мне кило вот этих ягод».       Мы встали перед незакрытой повозкой, на половину разгруженной, и я присела на край, когда Лиза села на ящик напротив.       — Так-то лучше, — откинула она голову, крабик начал спадать с её волос, и она стала пересобирать их, продолжая: — А-то я сама себя, бляха-муха, не слышала. Что ты там говорила? Работаешь, потому такая бледнючая?       — Да-а… Лето такое выходит. У тёти помогаю в парикмахерской.       — Вот почему я не видела тебя на перевалочном пункте — в особняке вашем этом. Встречали нас, но, думаю, ты же часто тоже выходила с парнями, а тут нет и нет тебя. Куда пропала? Неужели, нет тебя!       Я подавила собственную печаль, которая вот-вот хотела вырваться мне на лицо грустной эмоцией. Едва только улыбнулась и разболтаться на эту тему не могла.       — Не получилось в этом сезоне. — Тему хотелось сменить сразу же. — А ты чего тут с остальными торгуешь? Чего это выбралась? Тебе же не особо нравилось вылезать из леса.       — Папа, — прицыкнула Лиза, сморщив нос. — Заставил, мол, я выросла, должна, как и все трудиться. А я как будто не трудилась?! Пашу в полях не меньше остальных! Знаешь, какой урожай у нас там выдался? Всей… — Лиза резко приостановилась, понижая голос до шёпота, — всей Александрией почти что там спины гнём. А кто не с нами, те со скотом или в мастерской, пилят, шкурят, собирают. Много тоже всякой утвари вывезли. И, знаешь, всё сносят с прилавков, будто у вас тут мастера обленились и чёртов табурет выпилить не могут. Какой табурет — половники у нас даже эти скупают! Вон! — Лиза махнула в сторону пустого ящика, — Всё у Джека уже пустое. А он всю зиму резал и думал, спорил с Бенжамином, зачем повозки этим загружать, место тратить.       — А что добру пропадать? Зачем пилить столько? Чтобы лежало? Тоже не поймёшь его. Пускай покупают. Тут не только барбадесовские — со всех деревень ближайших и городов съезжаются. Как продавать, так и скупать. Один из крупнейших рынков и самый близкий к ним.       — Люди сами обленились. Я эти половники и в семь лет сама вырезать могла.       — Скажешь тоже…       — Честно!       Мы рассмеялись, и я поражалась, от чего настолько пустой в информативности диалог был мне как бальзам на душу. Всё, что касалось наших лесов и Александрии, было близко моему сердцу. Я любила всё, что с этим связано.       Мы помолчали, но недолго — пока я не заметила, что Лиза меня разглядывала и, похоже, заметила то, что в этот раз я не смогла подавить.       — Дело в этом? Ты, как там сказала, тёте помогаешь, поэтому не поехала в особняк?       — Нет… — Опустила я голову, вздохнув. — Нет, я… Я просто осталась здесь. Так решили.       — Как это так? Чтобы ты — знакомая мне Вера, уже в голове моей закрепившаяся, как часть особняка, — не была там, с остальными… Странно…       — Не думай об этом. Я сама причин не знаю. Мне не объяснили толком, почему с собой не взяли.       — Скучаешь? — Сочувственно сморщилась Лиза, глядя мне глаза.       — Очень, Лиза. Очень сильно скучаю… Тут… Мне хорошо с тётей и… Короче говоря, не здесь я должна быть, когда на дворе лето.       — Ты всегда летом там, — согласилась она, кивая. — Зимой и летом, ты всегда или в особняке, или на пару недель в Александрии. Но большую часть времени, в особняке, конечно.       — Да… Но не в этот раз. Не взяли, как я и сказала. Очень жаль, до сих пор не отпускает расстройство.       — А ты поезжай сама, раз не взяли. — Я нахмурилась и вопросительно посмотрела вновь на Лизу. — А что? Почему нет? Ты же уже ездила с нами, к примеру. А мы сейчас в неделю по два-три раза выезжаем. Без конца, ты в курсе. Сезон же. Так что иной путь всегда есть.       — Так мне нельзя туда. Это Себастьяном решено.       — А кто знает-то? Ну, Вер, в самом деле, ты чего?       — Думаешь, не в курсе, что мне туда запретили приезжать?       Лиза махнула рукой, оперевшись другой в ящик под собой, занимая расслабленную позу.       — Я тебя умоляю, Вер! Откуда нам знать, что у вас там происходит? Сидите себе там на отшибе, ведёте учёт въездов и выездов, охраняете от нежеланных гостей, чтобы не обнаружили наше тайное существование там, да и всё. Больше, именно мы, торговцы, с вами не контактируем и дел ваших знать не знаем, что у вас там и как. Ну, может Бенджамин только знает. Но он не всегда едет в Александрию. Иногда тут остаётся. А что ехать, если туда доберутся, загрузят новую партию, да обратно быстрей везут, пока прилавки не опустеют. Именно поэтому, учитывая список, что ввозить в Александрию запрещено, наши всё равно тайком что-нибудь везут, — если Бенджамина в поездке нет. Своих не сдают, Бенджамин спит спокойно, веря, что правил придерживаются. Так что, на крайний случай, ты всегда можешь просто подойти, сказать, мол, так и так, еду с вами. И дело с концом. Даже уточнять не будут. Ты же Вера! Наша Вера! Знают, что ты с особняка, подкинут.       Я неуверенно заёрзала, ссутуливший.       — А вдруг кому-то за это потом надают по шапке? Меня там вообще не должно быть, а тут привезут, братья встречают же, увидят, как я спускаюсь с повозки, и начнётся.       — Да кого там отчитывать? Я уже говорила, что там ваших дел не знать, и ты наша знакомая Вера, тогда почему кто-то должен был тебе отказать, если раньше уже ты так за компанию запрыгивала и ехала до особняка с нами. Махнут рукой, и скажут, что раз уж так вышло, то и пусть.       — Нет, Лиза. Я хоть и не понимаю, почему так вышло, и по какой именно причине меня наотрез отказались с собой брать, но так очень сложно и мало ли, что выйдет из этого. Я иначе думаю поступить: хочу найти возможность поговорить с Себастьяном и снова попроситься поехать. Вдруг что изменилось, и мне уже можно туда. Может, просто нет возможности мне о смене положения рассказать и увезти. Все братья там, кроме Андре, а он у Себастьяна вечно, помогает. Я его давно не видела. С последней встречи со всеми перед тем, как уехали в особняк. Они же всегда меня увозили, а тут некому просто. Если разрешит Себастьян, скажу, чтобы не переживал, не выдумывал, как меня увезти — пойду напрямую к Бенджамину и попрошусь уже честно поехать… Кстати!       Я опомнилась, зачем вообще пришла сюда, к ребятам из Александрии. Стала оглядываться, рассматривать ряды наших, выискивая среди покупателей и наших продавцов нужное лицо.       — Кого ищешь? — Встала с ящика Лиза, подходя ко мне.       — Бенджамина. Он же вечно мне сумку из особняка вручает.       Лиза вместе со мной начала крутить головой, только она смотрела не на торговую зону, а на ряды повозок, принадлежащих александрийцам. Вытянула один палец вверх и стала отходить.       — Бенджамин на других наших точках. Пошёл смотреть, как дела там. Я сама тебе сейчас найду, погоди… — Она пропала из зоны видимости, запрыгнув в одну из повозок и протиснувшись меж ящиков под навесом. Спустя пару минут и редко звучащих ругательств, шума изнутри, я услышала её победный вскрик: — Вот! Нашла!..       

***

      Ещё полтора часа я провела с александрийцами, освободились другие ребята и тоже заметили меня, сразу здороваясь и обнимаясь. Мы поболтали, вокруг собралась небольшая компания, которая сменялась и редела, так как всё-таки здесь они работали, а покупатели всё равно не убавлялись и нужно было обслуживать, продавать.       Ненароком в диалоге с ребятами я поделилась, что тоже думаю по рынку пройтись, купить еды, а то дома кухня пустовала. Готовила я редко, так как мне много еды приносила тётя, и хватало на весь день, а дома я только, считай, ночевала, и снова уходила. Но сегодняшний вечер требовал позаботиться о еде дома, и мне нужно было закупиться. Ребята сразу же начали меня отчитывать, говоря, что нечего деньги тратить и у других закупаться. Даром мне набрали всю авоську фруктов, овощей, что еле несла, и деньги наотрез отказались брать — все свои, а своих в Александрии принято всегда кормить и позаботиться. В качестве благодарности, я прошлась по рынку и купила друзьям несколько килограмм конфет, принесла. Меня всё равно отругали, но конфет в Александрии не было, и я заметила, как заискрились глаза ребят. Я не стала больше отвлекать и, попрощавшись до следующего визита, направилась обратной дорогой по рынку.       Авоська давила на плечо, сумка с передачкой оказалась тяжёлой, ненужный пока что зонт докучал, добавляя веса. Но не думала быстрее вернуться домой. По пути была мясная лавка, где работал Энтони. Волнение охватило, когда я дошла до нужной лавки и увидела в окне его.       Энтони выкладывал свиную ногу на весы и разговаривал с покупателем, взвешивая и рассчитывая его. За ним была очередь из трёх человек, а рядом у прилавков, разглядывая товар, стояли ещё несколько потенциальных покупателей, которые пока присматривались.       Энтони не стоял на месте, быстро лавируя у рядов, пропадая за прилавком и в складском помещении, как снова выходил и работал. Я не понимала, ради чего стояла там, за окном. Наблюдала за его работой.       Мне просто хотелось его увидеть. И всё.       Он заметил меня спустя время, не успела я спрятаться. Остановился, удивившись, и помахал, подзывая. Не войти я уже не могла, хоть и отвлекать не хотелось.       Над головой зазвенел колокольчик, когда я толкнула дверь.       — Привет. — Мой голос был едва уловим, я наклонила голову, здороваясь.       Энтони просиял, не отрываясь от работы и отпуская последнего человека из очереди.       — Привет. Чего стоишь там, мокнешь?       — Да я только подошла, и ты увидел, — соврала я. — Не хотела отвлекать от работы.       — Ты не отвлекаешь. — Энтони подал через кассу мясо, завернутое в пергамент, и попрощался с клиентом. — Доброго дня!       По углам остались люди, не спешащие за покупкой, Энтони молча оглядел их, и решил поймать момент, быстро поднимая стойку и приблизившись ко мне. Я не успела опомниться, подойти навстречу, как он коснулся коротким поцелуем моих губ, и быстро вернулся за кассу.       Щёки запылали, я накрыла губы парой пальцев, а внутри будто всё сжалось от его поступка: вокруг люди, он на работе, но всё равно нашёл момент поцеловать меня. Какой же он милый…       — Как ты? Тяжёлый день? — Чуть прокашлявшись и сдерживая улыбку, я сделала вид, что ничего только что не было, но глаза точно выдавали мой восторг.       — Нет, потому что суббота, а я всегда знаю, что от неё ждать, когда начинаю смену.       — Понимаю.       — А ты какими судьбами? — Энтони отошёл к раковине в углу и промыл руки, дёргая ручной кран, выдавливая недолгую струйку на руки. — Дождь и тебя не заставил дома остаться?       — Решила пройтись, выходной наконец-то, нужно было сделать пару покупок. К тому же здесь торгуют знакомые, и через них мне братья передают всегда передачки, письма. Нужно было наведаться, проверить передали ли что-нибудь.       — А-а, понятно. Передали?       — Да. — Приподняла я сумку в руке.       — Сами не приезжали? Ты не рассказывала вроде в последнее время.       — Нет, не приезжали.       — Жаль. — Поджал губы Энтони, вытирая руки и разминая одно плечо. — Что передали?       — Не знаю. Не смотрела ещё. Дома посмотрю…       Неожиданно, в тишине, стоящей в лавке, женщина, что стояла у дальнего прилавка и ни разу даже не обращалась, недовольно и громко заговорила:       — Молодой человек, мне долго ждать, когда вы наболтаетесь? Вы взвесите мне колбас или нет?!       Я обернулась, видя злой взгляд, направленный в нашу сторону. Она просто вредничает, злая стерва. Я повернулась к Энтони и стала отходить.       — Похоже, всё-таки я тебя отвлекаю. Пойду…       — Одну минуту, сейчас подойду, — ответил той женщине Энтони, но тянул руку ко мне. — Вера, погоди…       Он успел дотянуться до меня, взяв за плечо и потянув на себя. Ладонь переместилась к моей шее, Энтони обдал моё ухо тихим шёпотом:       — Сегодня всё в силе?       Я хихикнула, кивнув и отступая:       — Да, я буду ждать тебя.       — Жди, потому что я примчу, как только освобожусь. — Мы последний раз улыбнулись друг другу, и Энтони поспешил вдоль прилавка, со своей стороны. — Прошу прощения, повторите, пожалуйста, что Вам приглянулось. Колбасы?..       Я вышла, оставив за собой снова звон колокольчика на двери.       

***

      Прошло несколько часов, но мои губы горели до сих пор. Я не могла оторваться от воспоминания о случившемся в лавке, и оно сбивалось в голове с кучей других. Все они были об Энтони и наших моментах. Он делал меня такой счастливой.       Со дня первого поцелуя, мы проводили каждый вечер вместе. Теперь не за совместным пути до дома, а по-настоящему гуляя, вместе. Парой. Энтони встречал меня, уводя гулять по парку, где мы наворачивали десятки кругов. Не переставали болтать, смеяться и почти не останавливаясь на передохнуть на скамейке. Мои ноги ныли каждый день, я натёрла ужасные, болючие мозоли. Но в моменте, когда Энтони был рядом, я забывала о боли, хотя она была со мной весь день, мешая в работе. Но только не с ним.       С Энтони я… я даже не чувствовала собственного тела. Совсем. Я была настолько окрылённой от испытываемых чувств: таких чистых, светлых, по-юношески нежных. Совсем новых для меня и потому волнительных.       Я всегда предполагала, что, когда произойдёт мой первый в жизни поцелуй, это будет своеобразным преодолением этапа, когда скованность, стеснение покидает, и вы по-настоящему открываетесь друг другу. Но каждый раз было очень волнительно. Ещё в детстве, я решила, что поцелуи для меня — нечто особенное. Очень-очень откровенное. И если я поцелую кого-нибудь, то это новое начало с тем самым человеком.       Я, будучи малышкой, иногда видевшей поцелуи родителей или случайных людей, думала, что, целуясь, люди сразу женятся. Некое мысленное венчание. Один раз, помню, на улице даже ткнула пальцем в пару совсем юных девушки и парня, и так искреннее обрадовалась за них, что вскрикнула: «Смотри, мама, теперь они муж и жена!». Те сразу на нас, мимо проходящих, обернулись с ужасом в глазах. Мама грозно шикнула на меня, напоминая вести себя воспитанно, но та маленькая Вера очень долго не могла понять, что не так сказала. Из-под призмы и влияния того детского вывода о поцелуях, став старше, я стала открыто порицать, когда люди, не любя, могут целоваться. Того хуже, спать друг с другом. Для меня это было дикостью, совсем несовместимым с моими идеалами и видением любви. Секс для меня был ещё выше в ценности. В одной из бесед с сестрой, обсуждая как раз-таки такое отношение людей к поцелуям и сексу, Мэгги высмеяла мою точку зрения.       — Вер, ты рассуждаешь крайне плоско и наивно. Лучше свыкнись с тем, что люди могут целоваться, переспать с теми, кого не любят. Кого, того больше, даже ненавидят. Мир очень многогранный и всякое бывает. Люди изменяют. Моего отца вспомни. Мама тоже думала, как ты. Вы очень похожи с ней в этом: она верила в чувства, в их значимость. Судила по себе и ожидала того же в ответ, что отдавала. Что из этого вышло? Разбитое предательством сердце, из-за которого мама до сих пор никого не может найти. Так что не выдумывай смысл чему-то настолько большой, и не жди, что все должны считать, как ты. Все люди разные.       Мне не хотелось спорить с Мэгги. Причиной тому было не столько то, что она была моей сестрой, сколько то, что я просто высказала своё мнение, которое не требовало полемики. Я лишь поделилась тем, исходя из чего буду строить свою жизнь и будущие отношения. И вот они наступили.       Точнее, я думала, что эти отношения начались. А как иначе? Мы же с Энтони поцеловались, что тогда может быть между нами, если не отношения? Каких-либо причин для сомнений я не находила, ведь с Энтони у нас всё было просто прекрасно. Мы понимали друг друга, беседы были лёгкими. Мы совсем не умолкали и находили что угодно для разговора. И, что мне особенно нравилось, Энтони слушал меня. Братья не раз замечали, что я достаточно болтлива, и это не ушло с возрастом. А почему я не должна быть такой, какая есть? Особенно с теми, кто мне близок и с кем максимально комфортно.       По сей день, поцелуи для меня остались чем-то очень значимым и поистине волшебным. О сексе я даже не думала — чувствовала, что для меня именно, по моему самоощущению, это слишком рано. Ещё не готова, и не ощущаю, что момент и уровень отношений к тому подошёл. Секс в моём видении был выше поцелуев, совсем на другом уровне. И без любви ему не быть.       Одной из причин, почему я так отчитывала братьев за связи с проститутками, кроме обычной сестринской ревности ко вниманию, было именно это мнение — чтобы раздевать женщину, её нужно любить. Хоть и понимала, что братья, во-первых, могут иметь другое мнение на этот счёт. И во-вторых, правила Клинка им не позволяют иметь любовные связи с женщинами. Конечно, всё ранее описанное не приуменьшало неодобрение, я не могла его подавить, но с возрастом, казалось мне, уже стала отпускать эту тему. Хотя бы чуть-чуть, но начала проще относиться.       Я по-прежнему не называла происходящее с Энтони любовью, но была уверена, что точно влюблена. Нежная, трепетная, невинная влюблённость пылала во мне, и я с полной осознанностью наслаждалась тем, что получила этим летом.       Энтони и Теодора — единственное, что скрашивало лето.       Но омрачало его до сих пор, со всей этой влюблённостью и загруженностью, чувство некой неполноценности. Я по-прежнему, особенно после разговоров с Энтони о будущем и целях, не знала, чего хочу. На долю не сдвинулась в самоощущении. И всё равно чувствовала себя одинокой. Брошенной.       Прошло почти два месяца, как братья уехали. Оставили меня здесь.       Я скучала настолько, что при одной мысли о них начинала плакать. Злость на их поступок уже оставила меня, сменившись на горькую боль, на только усиливающуюся обиду. Я не могла о них думать, иначе и физически становилось плохо, не говоря о ментальной подавленности. К моему же сожалению, Энтони, из того разговора до первого поцелуя поняв, насколько братья для меня важны, часто интересовался, есть ли новости. Он делал это только из благих намерений, заинтересованности к моей жизни и происходящему в ней, но для меня вопросы о братьях были как резко вставленный нож в сердце. Спрашивая, он, сам того не ведая, сдирал корочку с никак не заживающей раны. А я очень хотела, чтобы она зажила, но, чтобы так вышло, нужны были братья рядом, чтобы наша разлука закончилась.       Когда Энтони спрашивал, я немела во всём теле, и отвечала крайне сухо, не желая останавливаться на теме и переходя на другую. Он замечал, но подыгрывал. Однако спрашивать не переставал, как и при встрече в лавке его семьи.       Я не солгала, что собиралась распаковать передачку. Особенно не хотелось там видеть письмо. Не только из-за боли, которое оно принесёт, но и из-за вины за прошлое письмо. Его я забрала перед тем, как пойти гулять с Энтони. Сам он ждал меня у подъезда, пока я быстро поднялась и, спеша, поставила сумку за порог и убежала обратно на улицу. Но из-за того, что время шло, и не знала, что внутри, по возвращении домой я ужаснулась — вся сумка внутри была запачкана соком из-под помявшихся ягод. Банка, в которой её передали, треснула, и сок залил всё вокруг. Письмо не просто пострадало — оно впитало сок так, что бумага расслоилась в моих руках, а написанное размылось до нечитаемых разводов. Я прорыдала два дня и чувствовала себя неописуемо ужасно. Стыд за собственную лень, что не занесла всё домой и не разложила сразу, не отпускал по сей день. Мне же ничего не мешало зайти, по-человечески разобрать сумку на кухне, съедобное убрать, вовремя обнаружить трещину в банке и успеть спасти письмо, которое за время, пока мы гуляли, всё измокло. Но обида на братьев, что я не была для них приоритетом, взяла верх. Я тогда поставила сумку и ушла, думая, что раз я не так важна, то и они мне в данный момент времени тоже не сильно важны, хотя душа кричала, что я просто лгу себе. Конечно, они были мне дороги, так же сильно, как раньше. Однако я не хотела доставлять неудобства Энтони, который ждал меня у подъезда. Влюблённость тогда тоже добавила мне рассеянности, что и не подумала о сумке и что там, может быть, что-то повредилось.       Честно говоря, влюблённость сделала меня рассеянной абсолютно во всём. Теодора ещё в тот самый день говорила об изменениях во мне, и теперь они усилились в разы. Приоритеты сбились, я ещё сильнее утопала в мыслях об Энтони, где бы ни была и что бы ни делала. На работе стало сложнее включаться в дело. На качество несобранность тоже повлияла: несколько раз уходили недовольные оказанной услугой клиенты. Кого-то недостригла, кого-то, наоборот, обкромсала там, где не нужно было.       Один раз женщина меня готова была убить.       Хотя мы были обе неправы, ведь я предупредила её о структуре волос и что задуманное ею может выглядеть немного иначе. Но и я тогда не отрицала, что натворила делов, резанула больше, чем нужно было, так как из-за мыслей о встрече с Энтони после этой последней клиентки, перепутала пряди, которые отделяла ранее, и срезала не там, где нужно было. Клиентка орала сиреной, Теодора подключилась, пытаясь успокоить, а я стояла столбом, опешив. Теодора попыталась спасти положение, клиентка раздувала трагедию, что пришлось выплачивать компенсацию, потому зарплату я не получала всю неделю.       Теодора сразу, как клиентка вышла за порог, подошла ко мне и отругала так, как никогда:       — Вера, вернись с небес на землю, а! Хватит думать о своём мальчишке! Понятное дело, что волосы отрастут, но с таким успехом люди сами могут себя перед зеркалом, никогда в жизни ножницы в руках не держав, постричь. И то лучше выйдет! Всё, хватит, иди домой! И пока не вспомнишь, что тут надо работать, а не летать в своих мыслях, не приходи. Это не какая-то конвейерная, монотонная работа. Ты здесь людей слышать должна и стричь так, чтобы отсюда уродами не выходили! Ты не её одну сейчас от нас отпугнула, а всех её знакомых и тех, кто просто спросит, где её так покусали, и, поверь, она точно покажет, куда идти не стоит!       На следующий день мне нужно было выйти на работу, хотя желание отбило. Да так, что руки тряслись, и я будто заново училась. Но на меня уже были записаны клиенты, и нужно было пережить случившееся и взять из него урок. Во всех работах, особенно с людьми, бывают подобные случаи, и их нужно воспринимать, как возможность закалиться. По крайней мере, попыталась так сделать. И поменьше думать об Энтони, ибо сама заметила, как всё-таки это глупо выглядит. Внутренний тревожный радар пиликал, намекая, что что-то не так. Взывал к разуму и ясности мыслей. Не утопать в собственной влюблённости.       Я позволяла себе чувствовать трепет и порхать в новом чувстве, когда Энтони рядом. И о жизни своей не забывать. Поэтому и в этот раз, помня, что с Энтони скоро увидимся, и уже всё подготовив, отбросила чувства на потом и вернулась к тому, что нужно преодолеть.       В духовке запекался пирог, в пиалах стояли свежие фрукты, а в кастрюле настаивался вкусный коктейль по моему рецепту, что-то среднее между компотом и ягодным чаем. Весь дом был готов, я вышла из душа и села на диван. Сарафан для дома лип к ещё влажному телу, на голове стягивало волосы полотенце, и я отбросила его, давая волосам сохнуть.       И глядела на стол, где стояла сумка и заранее высунутое письмо. Исходя из прошлого опыта, я сразу по возвращении домой сунула руку в сумку, нащупывая бумагу и вытащив. Но решиться осмотреть всё сразу не могла. Подумала, что лучше выполню все дела, и тогда спокойно, без лишних мыслей сяду и сделаю это. Я оттягивала, не скрою.       — Ладно. Давай…       Я втянула воздух и потянула к письму руку, которая начинала дрожать, как только приближалась к цели. С шуршанием бумаги подняла, протолкнула в горле ком, и раскрыла конверт, достав исписанный лист бумаги. Миллисекунда — и я по почерку, даже не прочитав ни слова, поняла, кто писал мне.       «Здравствуй, дорогая Вера.       Наша жемчужина, наша любимая сестричка».       Я разрыдалась. Сразу же. В тот же миг, как глаза начали бежать по строкам, в голове услышала голос Лиама, зачитывающий написанное. Слышала его доброе обращение ко мне, полное тоски — я была уверена, что не ошибаюсь, с каким чувством написано письмо. И испытывала то же самое.       «Я только начал писать, а челюсть уже свело от одной мысли о твоей милой мордашке и сердитом выражении лица. Как я люблю тебя бесить и видеть эту эмоцию, ты сама знаешь. Если письмо усеяно пылинками, то это я зубы в песок стёр от желания потискать за твои милые щёчки».       — Иди ты… — Содрогаясь в грудной клетке то ли от смешка, то ли от приступа плача, я вытерла слёзы, чтобы не замарать ими бумагу. — Пиявка, блин…       «Как твои дела? Надеюсь, лето проходил славно. Ты говорила, что будешь в парикмахерской, не говорила, когда точно. Вроде, только планировала. Но из письма Себастьяна узнал, что, по отчёту Андре, ты всё-таки там работаешь. Я уверен, что всё у тебя получается хорошо. Лучше тебя меня никто не стриг. А я уже зарос, чтоб ты знала! Волосы спустя месяц без стрижки, помнишь, что приходится собирать на макушке. Ещё чёлка дурацкая лезет в глаза. И сейчас тоже.       Я искренне надеюсь, что у тебя всё хорошо. Потому что надеяться мне только и остаётся. Ведь ты не ответила на моё прошлое письмо».       Лиам подчеркнул последнее предложение одной прямой линией, и от того во мне заныло с большей силой чувство стыда. Он ждал ответ и не получил его. Думал, наверное, что я игнорирую или вообще не читала. И мне из-за разлуки его не успокоить, сказав лично и честно, чтобы он видел по глазам, что я говорю правду о том, как повреждённое письмо оказалось тому причиной. Потому что, если я и отвечу письмом, то он мне не поверит. Он хорошо знает мой характер, и игнорирование больше подходило моему предполагаемому поведению. В случае, если бы письмо уцелело, я сама уверена, что не смогла бы ответить. Я бы залила бумагу слезами и написала гадости или скомкано. А Лиам такого не заслуживал, поэтому я бы оставила его письмо совсем без ответа.       «Мне ничего не мешает также надеяться, что ты не обижаешься на нас. Но надеяться, это одно, а душа мне подсказывает, что ты всё-таки дуешься. Дуешься очень сильно, что щёки трещат.       Пишу честно, как считаю сам — ты имеешь полное право обижаться. Я полностью понимаю твои эмоции, хоть мне и самому нестерпимо больно от разлуки.       Дни проходят одинаково, суеты в особняке полно. К тому же, сама в курсе, что всегда за домом слежу я, по большей части. У меня уж точно много случаев не сидеть, сложа руки. К тому же, дело ускоряет течение времени, и мне очень хочется, чтобы оно бежало. Чтобы всё закончилось, и снова увидеть тебя.       Мы, вроде, дома, и такой состав привычен, потому что и ты не всегда бывала с нами. Но омрачает пребывание здесь то, как разлучились. А мы не только расстроили тебя неожиданным изменением привычного отъезда летом в особняк, но и ещё оставили так, как оставили: уснувшую, одну, с запиской.       Мне очень жаль, что так вышло.       Дорогая наша, прости, мне очень стыдно. Нам всем очень стыдно, и мы безумно сильно скучаем по тебе.       Я очень соскучился.       Мортимер соскучился.       Коди соскучился.       Долорес тоже расстроилась и скучает по тебе.       Собачки тоже скучают, да-да.       Без тебя особняк совсем не тот. Всё не то».       — Ну, зачем ты издеваешься надо мной? — Я потёрла слезливые глаза, запрокинула голову на пару секунд, но заставила себя вернуться к письму.       «Без тебя особняк тёмный и неприветливый. Я даже стал думать, что это ты порчу наслала: куда ни иду, везде спотыкаюсь, ударяюсь. На кухне я и так не хозяин, это территория Долорес, один раз зашёл только, открыл шкафчик. И со звонким ударом по голове мне треснула сковорода, выпавшая с полки. Шишка вылезла. Решил, что раз на кухню не хожу, то и пробовать точно теперь не стоит. Если это ты наслала проклятие, то, надеюсь, довольна. Я же верю, что у зданий тоже есть души, поэтому ещё предполагаю: это особняк на нас обиделся за твоё отсутствие и так мстит. Жаль, не подраться с ним. Нечего пакостить, лучше в дуэли решить отношения!       Ты смеёшься? Хоть чуть-чуть посмеялась, а?       Хочу думать, что да».       — Да, — хихикнула я, пересев и перевернув лист, — посмеялась. Будь доволен.       «Кстати говоря, в дополнение к прошлому письму, читала ты его или нет.       Огород проклюнулся. Я же высадил мамины кусты и каждый день провожу в садах и в своём небольшом огороде. Это так сложно, на самом деле. Из первой партии мало что прижилось, я принял ещё передачку от матери и новые советы. Но самое важное уцелело — это ягоды. Отцвели проблематично, не так много, но уже что-то. Думаю, что на следующей неделе собирать начну. Постараюсь передать тебе ягоды, они похожи на те, что мама в прошлый раз тебе передавала. Тот же сорт. Если они тебе понравились, то и эти по вкусу будут.       Сложнее всего оказалось бороться с собаками. Они топчут мой огород, Вера! Паршивцы! Коди запретил использовать стандартные наши мешочки со смесью, которая отпугивает их. Сказал, что это их запутает, ведь раньше у них годами был доступ туда. Ещё им закрыт вход в особняк, потому что пока там ремонтные работы в подвале и немного на первом этаже. Так что, с моими ловушками на огород, и они будут рассеиваться поблизости, им совсем неспокойно будет. Тогда и работу свою охранную будут плохо выполнять, а тут послабления в защите запрещены, сама знаешь.       Короче, немного жопа моему огороду. Но я что-нибудь придумаю. Ещё пробовал звуковые ловушки, но игривые, ещё не вышедшие с щенячьего возврата пёсики восприняли их, как погремушку. У меня ещё и окна на ту сторону выходят, так что можешь представить, каким «бодрым» сном спал, слыша, как они там играются, засранцы. И не крикнуть с балкона, — братья проснутся, особенно Мортимер ворчать будет за потревоженный сон. Приходилось вылезать из постели, спускаться, идти до туда, прогонять. Меня не слушаются! Только Коди! К чёрту, решил — убрал эти ловушки.       В общем, дни проходят, как обычно. Нового совсем мало, кроме новостей о Красных реках. Одна из них переполнилась и вышла в ближайшую область. Так что внизу леса — в воде, и животные стали подниматься в нашу зону. Мы рассчитывали, что уйдут они в сторону, но на обходе, ты только представь, я обнаружил олениху. По следам, она бежала из леса, попала в капкан у нашей зоны, но всё равно как-то вырвала лапу и помчалась на нашу территорию. Тогда и собаки её почуяли, мы встали ночью, и я пошёл по той стороне, пока братья исследовали другую. Шестой колодец помнишь? Олениха бросилась в него, пробив даже крышку, спасаясь от преследования волков. Из-за наводнения и они к нам забрели, голодают и крайне нестабильные в поведении стали. К нашему появлению бедная олениха ослабла. Так жалко. Я старался ей помочь, но колодец узкий там, глубокий, а у неё лапа переломана. Было очень душераздирающе пытаться помочь, но безуспешно, а она выла, барахталась… Ладно, без подробностей. Мы её вытащили, когда она уже умерла. Волки сбежали ещё до этого, наши собаки спугнули и погнали их с Коди обратно в лес. Колодец тот перекрыли и расставили больше отпугивающих ловушек по границе садов и дальше по склону. Коди ждёт ответ от Киерана Китча, его охотники не вылезают из ближайших лесов. Коди обеспокоен положением и хочет, если ответ так и не дойдёт, сам поехать в Александрию. Время идёт, ситуация с оленихой была подтверждением, что нужно предпринимать что-нибудь.       Ничего, всё решится. Не переживай.       Ещё, есть просьба. Ты поймёшь.       Недавно мы с Коди начали издеваться на Мортимером, говоря, что у него там залысина на макушке. Нам правда сначала так показалось, но потом, как две обезьяны стоя над его головой, поняли, что ошиблись. Просто отлежал, а к завтраку волосы ещё не распрямились. Ему мы ничего не сказали, но ты не представляешь, как смешно теперь выглядит Мортимер. Перед нами сделал вид, что ему всё равно, но я один раз поймал, как он стоял перед зеркалом, и пытался как-то посмотреть, правда ли у него там озеро среди леса вылезло на макушке или нет. Ему-то не увидеть, только нашим словам верить. Долорес нас не поддержала, конечно, сказала, что шутим, но Мортимер всё равно занервничал, так как мы не унимались. Особенно, я. Мортимер массажи стал делать, представляешь! В панамке ходит, говорит, чтобы не напекало, вот умора!»       — Бедный Мортимер, — я хохотала и находилась уже в кухне, выключая духовку, как пирог был готов. Но письмо из рук не убрала, ходя с ним по квартире. — Бедняжка, я представляю его лицо. Он всегда так мило расстраивался.       «Мортимер тоже зарос, и точно попросит постричь. Скажи, что тоже заметила. Мне очень нравится наблюдать, как он держит невозмутимый вид, но больше прежнего печётся о своей шевелюре. Поэтому поддержи меня, когда мы снова увидимся.       Очень хочу, чтобы произошло это поскорее. Очень хочу наконец-то обнять тебя и побесить. Побегать с тобой по заднему, второму саду, посидеть у костра, сходить на рыбалку. Хотя о рыбалке лучше не думать — в леса опасно пока выходить. Мы не суёмся за забор без острой необходимости, кроме как ловушки проверить. Но всё равно, дело мы с тобой найдём. Как раньше. Как было всегда.       Я очень жду, когда это всё закончится и мы снова увидимся. И больше не разлучимся.       Любим, скучаем и крепко-крепко обнимаем!       Напиши письмо, чёрт возьми, вредина! Иначе я тоже надуюсь!»       — Ох, Лиам…       Это было больно. Очень больно и одновременно весело.       Рассказ о жизни в особняке снова расковырял от разлуки ноющее внутри место. Но вместе с тем во мне что-то успокоилось, хоть чуток утолило тоску по дому, ведь, читая, я будто сама побывала там. Случившееся из-за наводнения и история с оленихой было очень печально. А абзац о Мортимере и подшучиваниях над ним заставил рассмеяться. Лиам ещё и за огород взялся. Но зачем? От скуки? Как будто других дел нет…       Жаль, пропустила прошлое письмо, ибо там Лиам точно описал причину такого решения.       — Я тоже очень скучаю. Очень-очень-очень…       Откладывая письмо, я залезла в сумку. Первым достала что-то небольшое, завернутое стопкой в пергамент. Комнату быстро заполнил знакомый запах, и я, не распаковав, поняла, что внутри было бруски мыла. Долорес любила варить мыло, добавлять травы и масла. Она варила для каждого своё мыло, со своим индивидуальным ароматом. И мне передала моё мыло, пахнувшее ландышем и фрезией. Следующим я достала книгу, одну из коллекции Мортимера, которую он мне советовал на летние каникулы, ещё в школе, и я никак не могла её найти среди его шкафов. Также в сумке лежала целая банка вяленого мяса, густо обваленное в специях. Я обожала вяленое мясо по рецепту Коди. Любимый перекус, я съедала больше всех, а Мортимер ворчал, что будет болеть живот. Коди же очень льстило, что я вечно упрашивала его сделать ещё порции. И вот, как раз он, сделав очередную порцию, которая долго готовилась, сушилась, передал мне. Ещё ниже в сумке лежали яблоки, понятное дело от Лиама. Даже сорта, которые у нас не водились, и были только в Александрии. Отобрал по два яблока каждого вида, и всеми ими было усеяно дно сумки.       — Спасибо… Спасибо большое, боже мой.       Не могла я больше плакать, но теперь слёзы были от умиления.       Я решительно прошла в свою комнату, положила на письменный стол и достала листок с карандашом, накрыв письмо сверху. Как бы сразу готовя место для ответа. Сейчас я не хотела отвечать. Нужно было подумать над ответом, заново перечитать. Решила, что займусь этим вечером, перед сном. Что-то допишу утром и следующим днём отнесу снова на рынок.       Лиам заслуживает ответ.       Он так переживает о разлуке и обижаюсь ли я.       Да, обижаюсь, очень сильно. Но ответ я обязана дать.       И займусь этим обязательно.       

***

      Дождь лил снова, уходя из мороси в сильный ливень. Только я вышла за дверь, и он загрохотал снаружи. На мне было бежевое платье по щиколотку и кардиган, волосы решила собрать на затылке.       Я волновалась. Очень. Потому что кое-что планировала на этот вечер, но пока Энтони не знал.       Без пяти минут седьмого. К этому времени мы всегда встречались на одной и той же точке — у входа во двор. Я не стала выходить из арки, ибо дождь усиливался. Подыгрывал мне. Ждать пришлось недолго, хоть я и начала переживать за Энтони.       Он показался спустя семь минут ожидания. В дождевике, что-то под ним пряча, он бежал по лужам, опустив голову. Но поднял её, когда почти дошёл. Я сделала пару шагов навстречу.       И почти что оказалась сбитой, ныряя обратно под арку и её тень. Энтони поцеловал меня, ни проронив ни слова. Впился в губы, и я рассмеялась, поцеловав в ответ и покраснев от его напора.       — Привет. — Робея, я разомкнула я поцелуй.       — Привет. — Улыбнулся он в ответ.       С кончика его капюшона падали капли, рука вынырнула из дождевика, у зоны на животе, вынимая маленький букет из микса полевых цветов.       Энтони никогда не приходил без цветов. Каждый вечер наши встречи начинались с подаренных, маленьких букетов. Ими были заставлена вся квартира, добавлялись каждый день новые композиции. Меня не удивляло, что они очень быстро вяли, ведь я долго носила каждый новый букет в наших прогулках. Часами цветы были без воды, чуть помятые от того, как я перекладывала их из руки в руку. Но они были прекрасны. Те, что уже сильно вяли, я всё равно не могла выбросить.       И вот, к ним присоединится новенький букет.       — Спасибо, Энтони! Ты скоро пустошь оставить за домом!       Энтони рассказывал, что его дом стоял последним на улице, на границе с лесом. Сам лес и линию домов отделяла большая поляна с цветами. Даже если в лес зайти, недалеко была ещё одна поляна.       — Оно того стоит, поверь. Главное, чтобы ты всегда улыбалась. — Я посмотрела на Энтони поверх букета, который притянула к лицу, вдыхая аромат. Он заметил моё смущение. — Ты всегда будешь краснеть так? Должна была уже привыкнуть.       — Не могу. Мне очень приятно… — Я поспешно прошла ближе к краю выхода со двора, выныривая и оглядывая улицу. Энтони подошёл следом. — Какая погода ужасная… Кошмар просто…       — Не то слово, — вздохнул он. — Льёт как из ведра. Мы пару раз только гуляли при хорошей погоде, а потом приходилось вечно где-то прятаться.       И правда. Большую часть всех наших прогулок, из-за погоды, мы не гуляли по главным улицам, и последнюю неделю не могли дойти до парка. Местом для совместного времяпрепровождения стали соседние дворы, лавочки в них или козырьки подъездов. У нас даже нашёлся любимый двор, где стояли качели и мало кто ходил. Детскую площадку там окружали густые кусты, а над скамейкой нависала ива, создавая своими длинными ветками почти что завесу. Мы очень много часов там провели, что, вспомнив о том месте, мне снова захотелось сходить туда. Закатное солнце, редко выглядывающее из-за туч, протискивалось своим светом к нам, под иву. Стоял запах сырой земли и травы, дождь отделял нас от остального мира своим шумом. Темнота медленно надвигалась на улицы, свет доходил до нас из окон дома за спиной. Время летело бешено, пересыхало во рту от того, как много мы обсуждали, а потом… А потом Энтони целовал меня, долго, нежно и не спеша.       Мне очень нравилось целоваться с Энтони. Слышать его дыхание, касаться влажных волос и чувствовать, как дрожат и немеют пальцы. Я пылала снаружи и внутри.       И с каждым днём мы целовались всё чаще и дольше, прижимаясь друг к другу. Я начинала чувствовать себя опытнее. Пока не наступил очередной раз, в прогулку два дня назад. Мы целовались с самого начала, не успев поболтать. Целовались очень долго, и в неожиданный момент Энтони оторвался от меня и накрыл губы, сдерживая смех. Я тоже хихикнула, спросив, что же случилось. А он сказал, что я такая зажатая, а потом наоборот, впиваюсь, излишне залезая ему в рот.       Я готова была провалиться сквозь землю, и еле сдерживала слёзы от стыда.       За одно мгновение тон встречи изменился с романтического на неловкий. Я вжалась в скамейку, отвернувшись, готова была уйти. Настолько меня ранило сказанное Энтони. Как это было сказано. С высмеиванием за неопытность и какую-то пошлость.       Он сразу стал извиняться, понимая, что высказался совсем не так, как следовало. Стал говорить, что я слишком близко все восприняла, и он совсем не это имел в виду. Не очень-то мне было ясно, что я могла не так понять, когда Энтони открыто заявил, что я плохо целуюсь, обвинил в излишней пошлости, которой не было. Я лишь пыталась стараться, не зажиматься, и быть с ним, явно имевшим опыт, на одном уровне. Я была искренней.       Но Энтони в ответ стал обижаться, расстроился и поник. Меня это ещё сильнее ранило, я напугалась и извинилась, хотя не понимала за что. Тема сошла на нет, и мы это не вспоминали. Мы. Но не я.       Я очень часто в своих мыслях возвращалась к тому случаю, и искренне не понимала, за что извинилась и почему должна была — Энтони тогда замолчал и всем своим видом, обидой в ответ намекал, что мне надо извиниться на обвинение в его сторону… за то, что он сам меня высмеял?! Можно же было сказать тактичнее, но он поступил иначе, буквально срывая поцелуй смехом надо мной. Я до сих пор не могла разобраться. И внутреннее предчувствие почему-то подсказывало, что забыть об этом случае мне никак нельзя.       С того дня я стала более сдержанной в поцелуях. Да и желание отбило целоваться подолгу, честно говоря. Вдруг снова покажусь пошлой. Но я лишь вкладывала в поцелуй то, что испытывала. Что для меня значили поцелуи — некое слияние душ. Действие, которым можно было показать чувства, описанию которых не найдётся слов. Что-то очень романтичное. Какая я всё-таки наивная…       Энтони не заводил разговор о случившемся ни разу, и я не понимала, радоваться мне или нет: он не хочет давить или ему совсем всё равно на случившееся? Тем не менее, я не впадала в уныние из-за единичного случая недопонимания, ведь именно оно произошло. Всего лишь недопонимание. Это же, наоборот, хорошо. Мне много кто говорил, что в отношениях нужны случаи, когда партнёры иногда сталкиваются разнополярными мнениями, иногда не понимают друг друга. Недопонимания нужны в парах — так люди лучше узнают друг друга, и после отношения крепчают. Наш случай с Энтони подходит же к этому? Разве нет? Я считала, что да. Не судите меня — я сама потом это сделаю.       Я переступила с одной ноги на ногу, пока мы недолго молчали, смотря на улицу, и как её рассекал дождь.       — Погода совсем не для прогулки, — заметила я.       — Согласен. Мы можем просто постоять здесь и…       — У меня есть идея, Энтони.       Он обернулся на меня, хмурясь.       — Какая?       — Не хочу, чтобы теряли это день. Выходные у меня редко, и у тебя дел много каждый день. Мы можем пойти ко мне. Недолго хотя бы посидим, поедим пирог, я только недавно из духовки достала. И свой любимый летний коктейль приготовила. Рассказывала о нём. Хочешь попробовать?       Брови Энтони взлетели вверх. Он подошёл ко мне, заулыбавшись. Глаза его заискрились чем-то незнакомым мне.       — С удовольствием.       Мы взялись за руку и развернулись, уходя внутрь двора, а затем, почти что молча, вошли в дом, поднимаясь ко мне на этаж. Энтони один раз открыл рот, но захлопнул его, не решившись. Я не настаивала и стала открывать дверь с ключа. Как обычно, на неё нужно было чуть навалиться. Энтони хотел помочь, но замок быстро поддался.       — Ничего. Дверь старенькая, осела. Нужно прикладывать силу. Ну что? Добро пожаловать. Проходи.       Мы вошли, разуваясь в узкой прихожей. Энтони прикрыл дверь, как я велела, закрыл на два оборота, и высунул ключ, аккуратно откладывая на обувницу.       — Не обязательно было. Я часто оставляю ключ в замке.       Энтони хмыкнул, сунув ноги в поданные тапочки.       — А меня мама ругает вечно.       — Если ключ оставишь, то зайти не могут?       — Да-да, именно. Поэтому привычка. Прости.       — Да без разницы.       Стояла тишина, я проходила вперёд по коридору, держа в одной руке букет, а другой включая везде свет. Энтони шёл следом.       — Проходи в зал, я сейчас. Найду что-нибудь, куда цветы поставить. Все вазы закончились уже! В графины ставлю и банки. Секунду.       Когда я вернулась, держа в руках банку с водой и букет, поставила на журнальный столик и пошла ближе к Энтони. Он стоял у трюмо в углу, на краю зеркала которого я когда-то давно зацепила одно фото.       — Это…       — Моя мама… — закончила я за Энтони, подходя и оставаясь за плечом.       — Очень похожи. — Он обернулся ко мне, разглядывая комнату. — Ты же одна живёшь, да?       — Да. Как и говорила. Мои родители погибли при несчастном случае.       — А братья? Они уехали, вроде, в деревню, как я помню.       — Мы не живём вместе, если я правильно поняла, к чему ты клонишь.       — То есть… — Энтони нахмурился, недоумевая. — Ты живешь прям-таки одна? Одна-одна?       Я не смогла подавить смешок.       — Да. Одна-одна. Я, считай, сирота. И… Я не поясняла, но братья считаются мне названными. У меня есть приёмный родитель, один мужчина, а братья… его подчинённые, которым он когда-то поручил ухаживать за мной, помогать. Мы стали близки, что назвали друг друга так: я им младшая сестрёнка, а мне они — братья.       — А-а! Так вот! Теперь я понял. Родственниками они тебе не являются.       — Да, мы сами создали свою семью, названную. Эта квартира моя. Раньше жили здесь с родителями, и я продолжила, теперь одна. Одна-одна. — В конце я передразнила Энтони, пряча улыбку в наклоне головы в сторону. Но он в ответ только тоже улыбнулся, расслабился наконец-то.       — Одна-одна…       — Да… — Неловкое молчание вот-вот хотело нас окружить, и я сразу махнула рукой в сторону, приглашая дальше, к проходу в кухню со столовой зоной. — Пойдём, перекусим. Ты голодный?       — Я очень голоден, Вера. — Вновь хвостиком за мной пошёл Энтони.       — Отлично.       Я шла и ловила себя на очередном новом чувстве — так необычно было привести в дом не просто гостя, а парня. Да и гостей у меня не бывало, — только братья, Себастьян, иногда кто-то из Александрии, если Бенджамин поручал донести мне передачку, чтобы я сама не ходила.       Ещё в начале лета я и подумать не могла, что спустя почти два месяца, здесь, прямо за мной, в моей квартире будет ходить Энтони. Тот самый парень, с которым мы часто виделись в школе. К которому часто лип мой взгляд, и его — ко мне. Мы были соседями по партам, школьниками, которым по пути до дома, партнёрами по школьному танцу. И просто знакомыми, у которых сходился график работы и потому шли вместе до дома вновь.       Теперь между нами всё было по-другому. А дальше — больше, я была уверена.       

***

      Мы расположились в зале. Поднос стоял на столике перед нами, с опустевшими тарелками. Моим языком любви к близким была немая забота. День начинался всегда с завтрака братьям, часто запоминала, что необходимо кому-то, и вскоре дарила, облегчая жизнь. Также я постоянно убиралась в комнатах Лиама или Коди, чтобы лишний раз не думали о порядке, ведь все их мысли были о проблемах по особняку, что на свои комнаты не хватало времени. Часто я помогала Мортимеру в его творческом уголке. И готовила поздний завтрак для Андре, потому что он просыпался позже всех, а, как говорит Лиам, в большой семье клювом не щёлкают, и на Андре нередко не оставалось что-нибудь поесть. Но я всегда делала так, чтобы и он плотно завтракал, не мучаясь от голода до обеда. Наверное, он даже не замечал.       И в этот раз, зная, что Энтони придёт с работы, приготовила вкусный пирог, накормила и подливала коктейль ему в кружку, которую быстро опустошал. Мы ели и болтали, а когда наелись, приняли расслабленные позы на диване.       Я подтянула ноги под себя, сидела полубоком к нему, один локоть отставив на спинку дивана. Энтони запрокинул голову, а одна его рука лежала очень близко к моему бедру.       — Знаешь, — снова заговорил он, — я весь день очень хотел, глядя в окно на работе, чтобы дождь сильный прошёлся днём, а к вечеру стих. Но, как на зло, вышло иначе, и расстроился, что никуда не сходим. Так, лишь приду к тебе, увидимся, да по домам, чтобы ты не мокла и не заболела.       Я улыбнулась, растерев его плечо.       — Видишь, как я хорошо придумала?       Не то чтобы я что-то глобальное планировала и готовилась. Как и сказала Энтони, мне не хотелось терять возможность побыть вместе, увидеться, только и всего. Погода и так была к нам жестока, и я утром спонтанно придумала, как выйти из ситуации.       Можно считать, что я всего-то взяла на себя продумывание места, где нам побыть вместе. Ни к чему не склоняющую перемену локации.       — Да, ты большая молодец. — Рука Энтони поднялась, похлопала, а затем растёрла моё бедро. Он повернул голову и долго смотрел на меня. — Я рад, что всё так вышло. И… вижу, как ты постаралась, побеспокоилась. Это очень мило и многое мне дало понять о… твоих чувствах и желаниях ко мне.       Я улыбнулась, пожав плечами, опуская взгляд и немного задумалась о сказанном им. Но быстро подняла взор, видя, как Энтони приблизился, аккуратно поцеловал в уголок рта и замер. Затем поцеловал подбородок, касаясь щеки ладонью, и приближаясь к губам.       Я замерла. Неуверенность, скованность до сих пор меня не покинула, поэтому я целовала его совсем недолго последние два дня. Раньше он не настаивал, да, но сейчас, я чувствовала, что поцелуй будет другим — взгляд Энтони всё показал.       Я не отказывалась, но и не двинулась с места, ожидая его действий. Что он сделает? Может, мы всё-таки поговорим. Чтобы случившееся сделало только крепче наши отношения — с недопониманием нужно не только столкнуться, но и решить. Обсудить. А пока оно нас только отбросило на пару шагов назад, создало, похоже, только во мне некий барьер. Не получалось у меня его преодолеть, но очень хотелось. Чтобы всё стало, как раньше. Как в самом начале, после первого поцелуя. Я хотела быть собой, но и понятой, и не столкнуться вновь с высмеиванием. Мне нужно было хоть что-то, чтобы вернуть себя искреннюю.       Но Энтони молчал. Его нос касался моего, глаза были прикрыты, а рот обдавал жаром мой. А затем он снова первый поцеловал меня, крепко сминая губы, переходя от верхней к нижней, и обратно. Мои плечи заныли от напряжения. Я не отталкивала, едва двигала губами, и хотела убрать руку со спинки дивана, а Энтони принял это за желание пересесть ближе, а потому сам сдвинулся на меня, обнимая за талию и притягивая к себе.       — Эн…       Я едва выдохнула обращение, как он издал тихий стон. Мои глаза не закрывались, и я видела, что его, наоборот, были полностью закрыты. Энтони был так расслаблен и не понял меня. Тогда я подумала, что, возможно, выдумываю то, чего и не было. Может, стоит расслабиться, насладиться поцелуем, как раньше. Что он правда тогда не хотел меня обидеть. Скорее всего, он только хотел намекнуть, чтобы я ослабила напор в том поцелуе, и как в первый раз, сам научит, как надо.       Я выдохнула в поцелуй, опуская плечи. Кисть неконтролируемо дрожала, хоть я и пыталась сдержаться, когда накрыла его плечи руками. Мне нужно расслабиться. Нужно расслабиться. Всё хорошо. Я просто выдумала себе проблемы, сама себя накрутила переживаниями.       Он обидел меня, а для решения, если бы дорожил моими чувствами, надо поговорить, но он пустил всё на самотёк.       Я целовала Энтони, почти жмурясь, впиваясь ему в плечи, и… чувствуя себя совсем не так, как прежде. Это не было скованностью, смущением. Я… Я…       В один момент, когда в комнате были слышны только звуки наших поцелуев и дыхания, Энтони сменил позу, став ещё ближе ко мне двигаться. Я только закрыла глаза и пробовала расслабиться, как он медленно стал наклоняться на меня, опуская на спину, и держа за бёдра. От удивления я не успела сделать ровным счётом ничего. Я упала, хоть и хваталась за его плечи, но он же наклонялся за мной, накрывая своим телом.       — Энтони… — с придыханием, за которым была лишь тревога, проговорила я, впиваясь пальцами в его плечи.       — Вера, — с нежностью проговорил он, снова целуя меня и усаживаясь в моих ногах.       Он был тяжёлым, и без всякого смущения прижимался ко мне. Мой таз был зажат его, как и ниже талии, на боках, ближе у бёдер, сжимали его руки, притягивая к нему.       — Всё хорошо, — прошептал он мне в шею, целуя там, за ухом. — Чего ты снова сжалась? Не смущайся… Ты такая красивая… Не переживай…       Но я не могла.       Я всегда думала, что если кто-то будет делать то, что мне не нравится, я тут же это пресеку и вдарю. Но никто не предупредил меня, что у тела в стрессовый момент, — когда изнутри клокочет тревога, а разум уже посылает красными огнями, что происходит то, что не хочешь, — есть и другая реакция. Ровным счётом никакая. Моё тело онемело, сердце тревожно колотилось в груди, мозг кричал что-то сделать, а душа… душа, наоборот, боролась с ними, убеждая, что всё совсем не так. Что это же Энтони, тот милый парень, тактичный, добрый и обходительный. Он не сделает мне плохо, — чёрт возьми, да он сам расслаблен и почти мурлычет. Это я по своему дурацкому характеру себе напридумывала проблем, нагрузила голову и теперь страдаю, не могу отдаться моменту.       Я же хочу его целовать. Разве нет?       Решающим моментом стало действие Энтони. Под гнётом собственных моральных дум, я не заметила, как он, аккуратно державшись и поглаживающий меня по колену, не размыкая всё это время поцелуй, держал руку не там. Она едва ушла куда-то вниз по моей ноге, а затем юркнула под ткань платья. И поднялась выше, обжигая жаром ладони бедро. Буквально, этим действием убрав преграду между кожей его руки и моей ноги.       А затем он стал подниматься выше.       Нет. Это лишнее. Всё идёт совсем не туда.       В одну секунду я приняла окончательное решение, которое стоило всех моральных сил, когда тело всё это время предавало меня, замирая и не двигаясь. Я почти прикусила Энтони за губу от того, как испугалась, осознав, что он делал. Толкнула его, что были силы, и сам он, с непониманием, приподнялся.       — Вера?.. Что…       — Я… Я не могу… Мне кажется, это не то, чего я бы хотела в данный период наших…       — Не хотела бы? — С растерянностью Энтони замер.       — Прости, я…       Энтони рывком поднялся, сев и чуть сжимаясь в теле и пересаживаясь подальше. Я поднялась следом, сглатывая ком в горле и приподнимая спустившуюся по плечу лямку платья, поправляя подол и пряча свои оголившиеся ноги. Которые оголил он, не спросив. Энтони сидел рядом, замерев и глядя в одну точку, с искренним непониманием в лице. От того я почувствовала укол вины на сердце. Рука потянулась к его плечу, почти коснувшись.       — Энтони?..       Но он резко поднялся, оборачивая на меня почти что яростно.       — Чего ты хочешь? Я снова тебя расстроил?! Разочаровал?!       Я шокировано дёрнулась и вжалась в диван, никогда не слышав такого тона от Энтони.       — Ты чего?       — Я? — горько рассмеялся он. — Я «чего»? Это ты «чего»! Может, хватит, Вер? Я совсем тебя не понимаю.       Совсем уж не нравилось, что стало надвигаться на меня, и потому я поднялась, оскорблённо нахмурившись.       — Энтони, слушай. Мне не очень нравится, что ты так со мной говоришь. В таком тоне. Я лишь остановила тебя, когда поняла, что мы движемся, к чему я пока не готова.       Энтони ещё эмоциональнее всплеснул руками, смеясь.       — Да что ты говоришь? Ты какая-то странная! Сначала ты смущаешься, потом целуешь меня в ответ, потом снова жмёшься, а затем чуть ли мне в глотку не лезешь. Ты отвергала меня целых два дня, и вот снова делаешь наоборот — позвала к себе, сидишь тут вся такая улыбчивая, довольная. Намекала, а теперь опять отшила!       — Ч-что? — Меня предал собственный голос от обвинения. От укора в том, чего я даже не делала, и не думала делать. — Но я ни на что не намекала, я…       Я не договорила, как резко, промеж своих слов, услышала кое-что. Звук, исходящий издалека, но у меня был острый слух. Шум шёл из подъезда — звуки приближения, похожие на то, как кто-то из соседей шёл по лестнице и вот-вот миновал этаж, поднимаясь или спускаясь вниз. Но звук остановился.       Энтони смотрел на меня выжидающе. А затем дёрнулся вместе со мной, когда в мою дверь быстро, но твёрдо постучали.       — Кто…       — Ты кого-то ждёшь? — Энтони увидел замешательство в моём лице. Чуть отошёл, заглядывая в коридор.       — Нет… — Прижимая руки к груди, с осторожностью идя за ним и глядя в коридор, ответила я.       Постучали ещё. Я вздрогнула.       — Может, кто-то этажом ошибся? Кто-то может неожиданно навестить тебя?       Я нахмурилась, задумавшись. Тётя по времени только закончила смену и могла как раз дойти до меня. Но она никогда так не стучала: сильно, громко, будто требуя скорости от хозяина квартиры, чтобы не заставляли ждать.       А потом поняла, кто мог приехать и так стучать, и радости это не добавило. Только тревоги. Ведь я была не одна.       Я быстро прошлась на цыпочках в коридор, меж не заканчивающимися ударами. Прошла к двери, касаясь её и тихо, аккуратно отодвинула крышку глазка и заглянула.       Андре.       Это был он.       Он, как и всегда одинаково, когда злился, сжал губы в одну линию, и переступил с ноги на ногу. В одной руке он держал какой-то чемодан, свой портфель для документов, и пальцами держал за край шляпу. Затем он наклонился, брови его свелись на переносице. Рука, что только барабанила по двери, пальцами зарылась в волосах, зачёсывая назад, а глаза устремлялись куда-то вниз.       На лице Андре отразилось осознание чего-то.       А затем рука снова потянулась к двери, чтобы снова забить по ней, а я к тому моменту отошла, пулей вылетая обратно к Энтони под звуки ударов по двери. Ещё более требовательные.       — Кто эт…       — Мой брат, — с лёгкой отдышкой от волнения ответила я, не успел договорить Энтони.       — Чёрт-чёрт-чёрт… — Почесал он затылок и с нежеланием, почти с ужасом скорчился. — Придётся знакомиться, да?..       — Нет! Нет! Нельзя! — Он только сделал шаг в сторону, но я перехватила за плечо, оттягивая обратно.       — А что нам делать?!       — Ты не понимаешь… Чёрт, я не смогу объяснить, история долгая. И там тот из братьев, который точно это всё не воспримет хорошо. Он такой по характеру.       По Энтони было видно, что и его охватила паника — точно не хотел видеться с одним из моих братьев, что казались только от своего числа и статуса «старших братьев одной младшей сестрёнки» весьма устрашающими.       — И что тогда, Вера, говори, как поступать!       Я шикнула, — из коридора послышалось очередные удары по двери.       Ничего другого не оставалось. Я подумала о самом простом варианте и его озвучила:       — Ничего. Подождём. Он подумает, что я сплю или не хочу видеться, и уйдёт. Он уже приходил, и пришлось уйти. Он не станет ждать долго. Разозлится и уйдёт.       Но Андре, чёрт возьми, не унимался.       Он стучал. Делал паузы. И снова стучал.       — Вер, это уже невозможно. — Не мог терпеть Энтони, пока я умирала от неловкости, что всё так вышло. Неприятная ситуация. Совсем. — Мне самому неудобно как-то, честно говоря. Сходи, хоть объяснишь как-то, раз не войти ему.       — Ну я же сказала, что он не тот человек, с которым выйдет по-хорошему. — Я устало вздохнула, потирая лоб. Решилась и стала отходить обратно в коридор. — Ладно. Сейчас. Жди.       Я уже не тихо, а уверенно прошлась к двери и наклонилась к замку. Андре как раз в этот же момент снова забил в дверь, оглушив меня.       — Да не стучи ты!.. — Разозлилась я, потерев ухо. — Чего надо тебе? Что пришёл?       Андре молчал. Я вскипела ещё больше.       — Чего тебе?!       Его недовольный голос приглушённо послышался с той стороны:       — Не культурно разговаривать с гостями, не открыв хотя бы дверь.       — Не культурно приходить без приглашения! — парировала я. — А я тебя не приглашала, так что можешь проваливать.       Андре долго не отзывался. И я не отходила, но и в глазок не смотрела.       В ухо снова забарабанило.       — Да хватит! — закричала я, не стесняясь, что за мной, в зале был Энтони. Это позор Андре, а не мой. — Я сказала, что тебя не приглашали!       — Нет, Вера. В прошлый раз не вышло. Но в этот раз я обязан узнать, что у тебя всё хорошо.       — Вот! Я говорю с тобой! Это и должно дать понять, что у меня всё отлично. Уходи! Придёшь завтра или когда-нибудь потом, когда у вас, занятых, получится уделить время для меня.       — Нет.       Какой же он!..       — Андре!       — Что?       — Уходи!       — Нет. Открывай, Вера.       — Нет, не открою, Андре, — передразнила я недовольное обращение.       — Тогда… — За дверью послышалось шуршание, будто тот самый чемодан Андре отставил в сторону. Я глянула в глазок, увидев, как он достал из сумки вторую свою связку ключей. Тогда я и вспомнила, какие ключи он в ней носил. Находя нужный, Андре, приближаясь к двери, беспристрастно продолжил: — Тогда я войду сам.       — Что?.. Нет! Не смей!       Меня охватила паника. Я отпрянула от двери, глядя в замок, в котором с металлическим лязгом втискивался ключ. И видела, что мой ключ, который бы не позволил войти другому, с той стороны, отсутствовал. Энтони час назад высунул его по привычке и отложил на обувную тумбу. Там он и лежал. А я уже не успевала взяться за него.       Я вылетела в зал мгновенно, Энтони прижимал кулак к губам и кусал большой палец, но хаотично перебрал ногами, когда я взяла его за плечи и толкнула в ближайшую дверь. Это была спальня моих родителей — с недавнего времени моя.       — Что ты де…       — Быстрее! — шёпотом, но громким требовала я.       Мы уже были в внутри, пока я слышала, как Андре возился с неподатливой дверью. Просто оставить Энтони здесь было мало, я это прекрасно понимала, и повела его дальше. К шкафу.       — Чего?! — догадался он, выдирая свою руку из моей хватки. — Нет! Я не буду…       — Энтони, пожалуйста, мне очень стыдно, но так будет лучше. Он зайдёт, я прогоню, и потом ты выйдешь. Всё будет хорошо, я обещаю!       Я не дождалась его согласия — открыла дверь и почти швырнула Энтони внутрь, что он с протестом, но влетел меж вещей и вешалок, а вскрик его был подавлен тканью и хлопком дверцы. Я закрыла вторую дверь и убежала обратно, захлопнув и ту, что вела в спальню. Как жалко, что замок недавно сняли с этой комнаты. Я бы и на него закрыла, а ключ бы проглотила. Потому что куда ни спрячу, даже в лифчик, Андре найдёт способ достать.       Я поспешила в коридор, толкнула с разбега обувь Энтони под стойку для зонтов в углу и в тени. Она всё равно торчала, не спрятавшись полностью, но теперь хотя бы не бросалась в глаза. Одновременно с этим входная дверь передо мной распахнулась, почти ударив по лицу.       — Да что ты делаешь, чёрт возьми! — Я встретила Андре с ором. Даже не с криком.       Его лицо не выражало ни одной другой эмоции, кроме усталости.       — Доброго вечера и тебе.       — Пошёл вон!       Но Андре проигнорировал меня. Он встал прямо, смотря выше моей головы. Его челюсть была плотно сжата, что желваки играли. В нос мне вторгся запах дождя, смешанный с его парфюмом. Без всякой аккуратности Андре уронил рядом чемодан с портфелем и продолжал смотреть мне за спину. Он буквально замер, сканируя виды моей квартиры.       Я была настолько оскорблена его поведением, что меня потряхивало.       — Ты слышишь меня?! — пихнула я его, заставляя наконец обратить внимание. — Что надо, спрашиваю! Уходи! Я тебя не приглашала и не ждала!       Андре посмотрел на меня сверху-вниз и сделал шаг вперёд. А затем, спустя две секунды, его лицо скорчила гримаса неприязни, почти отвращения. Тихо, но грозно он произнёс:       — Где он?       Я не умела лгать и строить из-за себя дурочку. Первой реакцией был испуг, и я не успела взять себя в руки, среагировать, когда мои глаза всего лишь на секунду шокировано расшились, а губы задрожали. Как он понял?       — Что? О чём ты?       Никогда не видела, чтобы Андре так смотрел на меня. Будто вот-вот его рука накроет моё горло, и он задушит меня как котёнка, и с тем же будто вообще не хотел касаться, боясь испачкаться.       — От тебя несёт его запахом, подростковыми гормонами и… — С недовольством изогнув губы, кивнул на меня Андре. — В зеркало бы смотрелась, прежде чем дурочкой притворяться…       Я резко повернулась к зеркалу. И ужаснулась.       Мои волосы были растрёпаны, с щёк ещё не спала краснота, губы… полные, налитые кровью. Как от поцелуев. А на шее красовалось пятно, обещавшее через пару часов темнеть, превращаясь в синяк. Засос. Энтони, зачем?!       Я выглядела, как человек, которого будто только что прервали на чём-то очень интимном. И Андре явно придумал больше, чем было на самом деле, и не поверит, что бы я ни сказала. Передо мной стоял последний человек, перед которым стоило показываться в таком виде.       Я прикрыла глаза, оцепенев и сжимая кулаки.       — Слушай, я… — Стала медленно оборачиваться к нему, даже ещё не придумав, что сказать далее.       Но Андре это и не нужно было — он толкнул меня в сторону, что я спиной прижалась к стене, и прошёл мимо.       — Андре!       Молча, он быстро преодолел коридор, останавливаясь в проходе в зал. И смотрел на поднос с пустыми стаканами и кружками на столике у дивана. Я только дошла, как он развернулся и ринулся к двери в ванную, открыв её и недолго заглядывая внутрь. Ища моего гостя.       — Что ты делаешь?!       Он меня не слушал. Раздражаясь и стянув пиджак, немного влажный, он бросил его в меня, поднимая рукава рубашки до локтей, и уже стоял у развилки к двум дверям: моя старая спальня и родителей.       Я запаниковала ещё сильнее, отбросив пиджак и спеша за ним. В тот же момент Андре вошёл в правильную дверь. Всё это происходило так быстро. Он прошёл внутрь, оглядываясь и чуть наклонил голову, заглянув издалека под постель, сразу понимая, что там никого. Других мест не было, и он направился к шкафу. Я в ужасе вцепилась ему в руку, когда двери распахнулись.       — Андре! Андре, хватит!       Он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, и ту же руку, которую вырвал из моей хватки, устремил вперёд. Энтони был вытянут наружу за шиворот с негодующим воплем.       — Эй! Эй! Эй! Что ты творишь! — кричал Энтони, спотыкаясь от силы, с которой Андре вырвал его из шкафа. А затем швырнул в сторону выхода.       — Пошёл вон, — прошипел Андре, наступая.       — Да ты охренел совсем! Какого чёрта!       — Андре, прекрати! — Я почти плакала, пытаясь оттолкнуть Андре, встать между ними. Ещё пять минут назад я сидела на диване, пытаясь переварить собственное нежелание целовать Энтони, и, теперь, видя, как Андре выпроваживал его, чего не имел право делать, — вообще быть здесь и хозяйничать! — те проблемы о чувствах казались сущей мелочью. Пустяком, с которым я вполне могла справиться. Теперь же, находясь в собственном доме, наблюдая, как вторгшийся Андре выгонял моего гостя, я чувствовала себя бессильной. Андре снова легко убрал меня с дороги и недобро смотрел на Энтони.       — Я сказал: вон отсюда.       Энтони уже был зол. Я видела обиду и ярость на его лице, пока сама сгорала от стыда. Он вышел за дверь молниеносно, и я побежала следом.       — Энтони, Энтони! Боже, подожди! Энтони, прости! Прости, пожалуйста!       Он меня не слушал и не останавливался. Я сама его пригласила, а мой названный брат, которого никто не звал и не разрешал так себя вести, настолько решительно выпроваживал его. Я полностью понимала меру возмущения, обиды Энтони. От того было ещё паршивее.       Энтони за секунды дошёл до прихожей, чуть не перепутал свою обувь с той, что принадлежала Андре. Я побежала за ним, почти спотыкаясь, ибо глаза застилали слёзы. Энтони нашёл свою обувь, вытягивая её из-под подставки для зонтов, и уже взялся за дверь, открывая её. Суетившись и желая как можно быстрее покинуть это место, он сунул ноги в обувь, не пожелав даже застегнуть, и стал выходить. Я поймала его за руку, когда он почти преодолел порог.       — Энтони, пожалуйста, прости, знаю это…       Он вырвал свою руку, толкая меня, что я чуть не упала.       — Отстань от меня!       Тогда он вылетел за дверь, хлопнув ею так, что стены задрожали.       Квартира погрузилась в полную тишину.       Я стояла, глядя в закрывшуюся дверь и шмыгая носом. По щекам потекли слёзы, а я не могла понять от чего именно. Ибо чувства охватили меня самые разные: стыд, обида, шок, паника. Я была унижена, и виной тому Андре. Который не должен быть здесь.       Но он был.       Андре стоял там, в другом конце коридора. Наблюдавшись за концертом, который сам и устроил.       Я чувствовала его, ни сдвинувшись с места и стоя к нему спиной. Хотелось побежать за Энтони, успокоить, объясниться. Но в то же время я понимала, что он того не хочет. Всё это было так неловко, что, если бы со мной так поступили, я бы хотела сбежать точно так же. И чтобы меня не трогали, не догоняли и не объясняли, почему же так вышло. Это не имело смысла. Я найду его, мы поговорим, и я извинюсь. Но потом.       Сейчас же меня взяла чистая злость. Не негодование или обида. Я была в ярости. И повернулась, видя, что Андре прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди, глядя на меня с недовольством.       Я быстро подошла к нему, замахнувшись. Андре перехватил руку, сжимая, и не отрывая глаз от моего лица.       — Уймись. Сейчас же.       — Ты!.. — От злости меня трясло, и слова не находились, чтобы передать всё, что чувствовала. И ещё сильнее злило то, с каким спокойствием передо мной стоял Андре, будто и не понимал, что сделал. Нет. Он понимал. И его всё устраивало.       Вторгшийся в мою жизнь в самый неподходящий момент и устраивавший в ней с порога свои порядки, человек стоял передо мной без доли вины в лице. Того хуже, Андре отпустил мою руку и вновь оглядел меня с ног до головы неприятным взором. Обвиняющим.       — Зачем? Зачем ты это сделал?! Кто тебя просил? Неужели нельзя было иначе?! Ты сам пришёл, когда никто не звал, так ещё и выгнал Энтони! Так… так унизительно!       — Я выгнал его, чтобы ты не позорилась ещё больше. Хотя куда больше…       Андре выпрямился, когда я толкнула его в грудь.       — Что?! Я позорюсь?! Это ты меня опозорил!       — Чем ты тут занимаешься? Посмотри на себя. Выглядишь, как…       — Как кто? Ну же! Как кто?!       — Как девушка, которая из-за незрелых чувств совершила ошибку, о которой будет жалеть всю жизнь.       Я ахнула, рассмеявшись, и вновь толкнула его. Андре сам развернулся и ушёл в зал, начав вновь меня игнорировать.       — Кто ты такой?! Кто ты такой, чтобы решать, что мне делать, какие чувства испытывать и за что жалеть в будущем?! Я сказала, что тебе нельзя входить, а ты…       — Я понял, что ты не одна, — произнёс Андре меж моих слов, медленно проходя дальше и заставляя меня идти следом. Подставляя моим извергающимся словам лишь спину.       — Тогда какого чёрта?! Это моя квартира, моя жизнь, и мне решать, что делать в них.       Я срывала голос от собственного крика, бессилия и возмущения, насколько Андре был невозмутим и совсем не испытывал вины за случившееся до сих пор. Он с полным спокойствием в лице обернулся, резко затормозив.       — Что вы делали? Что ты позволила ему сделать?       — Что?.. Какое тебе дело?       Андре приблизился.       — Что между вами было, ещё раз спрашиваю.       — Ничего!       — Не лги, Вера.       Я всплеснула руками, не выдерживая.       — Да за что ты так со мной?! Это какое-то издевательство! Вы сначала отвергаете меня, бросаете здесь, одну, хотя всю жизнь были рядом, но теперь… Вы бросили меня! И ты бросил меня здесь и ушёл с ними, оставляя только свыкнуться с решением! Ничего не объяснили! Ничего! Ничего! А теперь ты смеешь приходить и унижать меня! Решать мою жизнь, выгонять моего парня! Задавать такие вопросы! Ты всё испортил!       Андре перебил меня на обвинениях, не желая слушать их:       — Успокойся. Всё! Самой не стыдно в таком виде стоять передо мной? Приведи себя в порядок, наконец-то. И тогда вновь попробуй уже нормальным тоном и словами объяснить, что произошло и в чём конкретно оказался неправ, когда пришёл к тебе уже во второй раз, — в первый, похоже, ты была занята этим сопляком. Я ведь сначала подумал, что ты на работе или у тёти. Занята делом всё-таки, а не тоскуешь и ноешь в четырёх стенах. А теперь понимаю, что одиночество своё ты решила проводить весьма… продуктивно. По-взрослому, как сама себя обозначаешь вечно. Только, к твоему сведению, не так ведут себя по уму взрослые девушки: не приводят к себе какого-то школьного ловеласа, у которого на лице написано, ради чего он за тобой ухлёстывает. Одного взгляда тогда, у школы, мне было достаточно, чтобы понять, что у него на уме. И с какой скоростью пропадёт из твоей жизни, как только дашь ему то, ради чего он тратит своё время на тебя. Ну, что? Дала ему всё, что он так жаждал? Теперь засекай время, когда он исчезнет. И с какого момента ты начнёшь жалеть о своём потраченном времени и ресурсах на него. Будешь жалеть о том, что позволила ему забрать. Я тебя опозорил, говоришь? Это ты себя опозорила.       Со вскриком я не сдержалась, и Андре ничего не сделал, будто позволяя этому совершиться — со всей силы удалила его по щеке. Ладонь обожгло сильнейшей болью, и я зарыдала, уже не сдержавшись под силой чувств. В особенности от настолько пустых, неправдивых обвинений.       Андре не шелохнулся, пока я кричала ему в лицо. Его щека покраснела, но он стоял прямо, сжимая челюсть и… молчал. Он замолчал, сказав всё, что думал обо мне и слушал, что я скажу, как отвечу, не отрывая от меня взгляд.       Я вновь ударила его в грудь, рыдая.       — Ты пришёл, не послушал меня, хотя, как сам сказал, понял, что я не одна! Не было у нас ничего, ясно тебе? Не было того, что ты придумал. Это твоя мера испорченности, но я не такая! Я не стала… я не… Я не хотела, но он… Я… Мы просто целовались, и всё! Я даже не хотела этого! Я хотела поговорить! У нас не было бы ничего, потому что я не хочу, и этого достаточно! Это… мои первые отношения, я хотела, чтобы всё происходило своевременно. А ты судишь меня из того, что сам придумал! Вот такого ты мнения обо мне?! Я такая глупая в твоих глазах?! Думаешь, что я сама многого не понимаю и лишилась разума?! Ты ничего не знаешь обо мне! Ничего! Ты не тот, из всех четырёх братьев, кто знает меня так, чтобы судить! Сначала проявил бы хоть немного заинтересованности к моей жизни, а не объявлялся пару раз, как гром среди ясного неба, решая, что мы так близки. Нет! Ты понятия не имеешь, что в моей голове, что я думаю и как распоряжаюсь своей жизнью. Ещё и смеешь обсуждать со мной, так… бестактно моё тело и что мне можно с ним делать! Ты последний человек, которому это позволено! Ты… иди к чёрту, Андре! Уходи отсюда, и чтобы я тебя не видела больше! Никогда! Ненавижу тебя!       Я ушла, вбежав в спальню, и оставляя Андре одного, посередине комнаты.       

***

      Андре не ушёл.       Я слышала, что он был там, чем-то гремел и располагался, так и не послушав моего прямого указания, чтобы ушёл. Ещё бы.       Долгого времени мне стоило, чтобы переварить произошедшее вечером. Совсем не так я представляла его завершение. Мне хотелось побыть с Энтони, попить коктейль, поболтать, обсудить то, что тревожило меня и не отпускало после его замечания о поцелуях. Может быть, у нас бы получилось решить. Как минимум, я бы попыталась. А после хорошо проведённого вечера взялась бы за ответное письмо для Лиама.       И что вышло? Пришёл Андре и всё испортил. К тому же обвинял, не сказав прямо, но я поняла: он подумал, что мы Энтони переспали, а он нас потревожил на самом «интересном». Но этого не было и не случилось, если даже Андре не заявился бы. Я не хотела, и не стала бы спать с Энтони.       Ночь наступила быстро, но я не выходила из комнаты. О том, чтобы взяться за письмо, не было и речи. Интересно, как отреагировал бы Лиам, если я пожалуюсь ему на поведение Андре?       Как жаль, что именно Андре оказался тем, кто заявился в такой ненужный момент. Был бы кто-то другой, они бы отнеслись совсем по-другому. Я уверена, что всё бы вышло куда лучше.       Но надо же было заявиться именно самому ворчливому, нелюдимому и самому грубому человеку на свете.       Я лежала на постели, слыша, что Андре был там и расхаживал по квартире, как у себя дома. Как делал всегда, когда приезжал в гости, но в этот раз его никто не звал. Похоже, Андре это мало волновало. Возможно, он решил приглядеть за мной, чтобы не побежала к Энтони, сохранила достоинство. Я бы не стала, потому что собиралась пойти к Энтони и извиниться днём. Андре придётся уехать раньше, — никогда надолго не задерживался. И я понимала, что здесь он как мимо проездом, а дальше ему, как всегда, нужно по делам, из-за которых он приехал в Барбадес. У него я никогда не была приоритетом. Когда другие братья приезжали именно ради меня, Андре удостаивал своим появлением только между дел. Ну, спасибо за подачку.       Если приезжали братья, они ночевали или в зале, или в моей комнате, — в зависимости от того, кому как удобнее. Андре и Мортимер любили комфорт во сне, и потому спали на кровати в моей комнате, а Лиаму и Коди было вполне удобно и на диване.       Лёжа в постели, на сырой от слёз подушке, я жалела, что у Андре, как и у всех, был ключ от моей квартиры. Если бы по глупости и доверию не выдала ему ключ, то ничего бы не случилось — Андре пришлось бы уйти. Караулить под дверью? Слишком много чести. В прошлый раз он же так не сделал. И в этот раз бы не стал.       Сна спокойного мне не было. Я так сильно никогда не злилась.       И никогда я так не ненавидела Андре. Случившееся ощутимо провело черту в наших взаимоотношениях, деля их на до и после. Я никогда ему произошедшего не прощу. Никогда.       С этой мыслью, где-то в середине ночи, когда было уже тихо, и Андре ушёл спать — в моём же доме, напомню, где ему не рады! — я уснула. Сон был тревожным, неприятным и совсем небодрящим. От пролитых, горьких слёз, я проснулась с головной болью и отёкшим лицом.       В голове буквально гудело. Так всегда было, если перенервничала ранее.       Просто отлично.       Одно радовало — тишина. Я проспала долго. Стрелки на часах указывали на обеденное время, и я поднялась, не слыша ни единого звука, кроме шума за окном и тиканья часов. Андре любил спать подолгу, но когда был в своей постели, а не в гостях. Особенно, если были дела, и я до сих пор была уверена, что были другие причины его приезда, нежели визит ко мне. Поэтому он уже должен был проснуться.       Мне потребовалось всё самообладание, чтобы выйти из комнаты. Навернув по комнате пару кругов, и вдруг устав, психанула:       — Да к чёрту! — тогда же вышла за дверь, оглядываясь.       Никого и ничего. Ни одного звука и его источника.       Я была одна в квартире, и тело, до этого ужасно напряжённое, теперь ощущалось невесомым пёрышком. Слабо я стала двигаться по квартире, заходя в зал. Андре всё убрал. Подноса и посуды не было. Тюль натягивал сквозняк из открытого окна. В комнате стояла свежесть, стирая все другие запахи. Диван, на котором мы с Энтони сидели, всегда накрывало покрывало, но теперь его там не было.       — Педант наглый, — фыркнула я.       Я последовала на кухню, видя на тумбе миску с готовым салатом из фруктов. Я очень любила фруктовый салат из яблок, груш и апельсинов, заправленный йогуртом. Это он и был. В заварнике остыл чай.       Всё это хотелось выбросить в мусорку, но невиновные фрукты не заслужили такого отношения, и переводить продукты я не любила. Есть тоже не стала — очень хотелось помыться. Именно это я и пошла делать.       Вода будто смывала с меня следы прошедшего вечера. Как минимум, высохшие на щеках слёзы. На шее образовалось лёгкое покраснение. Не синяк, на том спасибо. Больше было похоже, что меня укусило какое-то насекомое, и я расчесала место укуса. Выходить из-под потока воды не хотелось. Я нежилась под водой, но вскоре в бойлере стала заканчиваться вода, и, если я не хотела обдаться контрастным душем, стоило выходить.       Я надела только трусы, вышла из ванной, направляясь в спальню и находя пижаму-комплект из шёлковой майки и шорт с кружевом на краях. Теодора подарила, зная, как я люблю шёлк и красивые домашние пижамы.       Мне стоило поторопиться, ведь план не изменился: я пойду на рынок к Энтони и попрошу прощения. Письмо Лиаму уже не успевала дописать, но решила заняться этим вечером и отнесу на следующий день.       Неожиданно, когда я проходила в зале до кухни, тюль окна почти налетел на меня, подул сильный ветер из незакрытого окна. И, усмирив секундный сквозняк, хлопнула входная дверь. Я испугалась, так ещё и в тюле запуталась, теряя время.       В квартиру кто-то вошёл и шуршал в прихожей, пока я оглядывалась, вырвавшись из плена тюля. Шаги приближались.       Конечно, я поняла, что это Андре. Но ругаться времени не было — я стояла в пижаме, в которой всё равно следовало чем-то прикрыться. Я, по привычке зная, что на диване был плед, потянулась, но не нащупала и вспомнила, что Андре убрал его.       Чёрт-чёрт-чёрт.       — Подожди! — вскрикнула я, когда шаги приблизились ко входу в зал. — Стой там! Стой там, Андре.       — Не говори, что, стоило мне выйти по делам, и ты опять сюда привела…       Опять он об этом…       — Нет! — яростно перебила я, почти топнув ногой и ища хоть что-то.       — Тогда объяснись, — вздохнул он, и со своего места, сквозь пару предметов мебели, чуть выглядывая, я видела, как он устало запрокинул голову, стоя по-прежнему в проходе.       — Я… Я не одета. Точнее, одета, но не так, чтобы показываться.       — Э-э… Тебе подать что-нибудь?       — Да! Да, пожалуйста. — Какое ещё «пожалуйста», Вера! Огрей его чем-нибудь и скинь в подъезде кувыркаться по лестнице до первого этажа!       Андре ушёл, открыв ближайшую дверь. Послышался скрип дверцы шкафа, а затем Андре вернулся, кидая на край дивана мой кардиган. По звукам он ушёл в ванную мыть руки, а я пробежала к тому краю комнаты, подняла кардиган, быстро надела его и запахнула, скрестив руки на груди. Кардиган хоть и был до середины бедра, но хоть что-то.       Андре вышел из ванной и, едва глянув на меня, прошёл к двери, поднимая сумки. Мы не обмолвились ни словом, когда он прошёл мимо меня и направился в кухню. Вдыхая, я пошла следом.       — Может объяснишь, почему до сих пор здесь?! — Всплеснула я руками, войдя за ним в кухню и наблюдая, как он поставил сумки на тумбу и стал их распаковывать. — Я думала, ты ушёл.       — А я думал, что и ты уже сбежишь.       Скрывать свои планы я не стала:       — Ещё бы минут пятнадцать — и меня бы здесь не было. Я собираюсь пойти и извиниться за твоё поведение. Энтони не заслужил такого отношения. Поверил ты или нет, но между нами ничего такого не было. И выводы твои о нём ложные — Энтони не такой. Он добрый, весёлый и очень вежливый. Он ни разу не обидел меня, был очень аккуратен со мной всегда. — Сердце пропустило удар в тот же момент, когда я сама почувствовала горький вкус лжи на языке. Я соврала, что Энтони не обижал меня. Про замечание, приведшее меня к скованности, я не собиралась забывать. — Энтони хороший. А ты отвратительно и незаслуженно был груб.       Андре не повернулся, но ответил:       — Я свою точку зрения объяснил и повторяться не собираюсь. Хочешь пойти к нему — валяй. Потом не плачься.       — Ну, спасибо.       Взглядом я почти что ножи метала в спину Андре. Он молчал, и я стояла, не сдвинувшись с места. Пока он вновь не заговорил.       — Я отвезу тебя.       — Ну уж нет. Я сама до…       Андре перебил:       — Это не обсуждается. На улице дождь, что в двух метрах ничего не видно. Останавливать тебя я буду. Но сама ты туда не пойдёшь. Довезу и привезу домой. Потом уже уеду на вокзал, даже заходить с тобой не буду. Через пару часов обратный поезд в Кайлас.       Я удивилась словам о том, что останавливать Андре не станет. И нашла меж его слов деталь, чтобы сменить тему:       — Отвезёшь? Ты на машине разве?       — Одолжил у партнёра Клинка и съездил до Бенджамина. Нужно было кое-что передать в особняк.       — Что?       Андре заставил тумбу овощами и через плечо обернулся на меня.       — Неважно.       Я закатила глаза, ковыряясь в ногте, и тихо проговорила себе под нос:       — Ну, конечно. Как это может быть важно для меня теперь? Ваши дела вообще меня не касаются. Зачем что-то рассказывать?..       — Не бубни. — Бросил через плечо Андре.       Со вздохом я плюхнулась на стул у обеденного стола.       — Не командуй.       Андре что-то громко поставил на стол и повернулся ко мне.       — Прекрати, Вера. Хватит.       Демонстративно я провела пальцами у губ, показывая, что отныне мой рот закрыт на молнию. Андре закатил глаза и вернулся к раскладыванию купленного. Когда сумки опустели, он указал на всё, что стояло на тумбе.       — У тебя пусто по ящикам, кроме пары фруктов и ингредиентов для выпечки. И конфет. Чем ты питаешься?       Я промолчала. Андре снова обернулся.       Я вопросительно подняла брови.       — И?.. Ты мне ответишь?       — Так… мне можно разговаривать или нет? И ты не Мортимер, чтобы поучать о питании.       Грудная клетка Андре поднялась от глубокого вдоха. Затем ещё и ещё. Часто, когда что-то до ужаса раздражало, Андре прибегал к такому способу успокоиться. Пару глубоких вдохов и длинных выдохов.       Я его раздражала. И я совру, если скажу, что мне это не доставляло удовольствия. Точно не после произошедшего.       Андре долго моргнул и стал раскладывать купленное по ящикам. Когда он отошёл, мои глаза расширились — за ним стоял торт. Муравейник. Я его обожала. Доза сладкого была мне крайне необходима, как обезболивающее. Голова до сих пор гудела, и сладкое всегда спасало.       — Я взял тебе продукты. Мясо, специи, всякие гарниры, овощи, фрукты, молочное, сыр. Для дома взял: зубной порошок, мыло… Ты ела? Я сделал салат, чтобы позавтракала. Видела?       — Да. — Сглотнув ком слюны, я кивнула. — Но я хочу его.       Кивок указал на торт.       — Сначала нормально поешь.       — Нет! — Я почти капризничала, но жажда сладкого одолела до дури.       Андре оставил всё для дома на край тумбы, поставил чайник на плиту и взялся за торт, унося его на большой тарелке ко мне на обеденный стол. Я быстро сбегала за тарелками и приборами, принесла заварник и чашки. Разлила нам чай. Осталось дождаться пока Андре нарежет торт. Была готова запрыгать от счастья, но сдержалась.       — Ты невыносима.       — Коди часто говорил, что мы похожи с тобой тяжёлыми характерами. Невозможно обоих переспорить. Так что, считай, ты в зеркало посмотрелся…       — Интересно, как Коди отреагирует, узнав о твоём Энтони. Опекает тебя он больше всех. Я лишь сделал то, что посчитал нужным.       Теперь дыхательная практика нужна была мне.       Вот зачем он опять упоминает Энтони? Хочет ссориться дальше?!       В этот раз я уже не сдержалась:       — Он бы не устроил то, что сделал ты! И потом, уже после, любой другой человек сделал бы вид, что ничего не было или извинился. Нет же, тебе надо снова заговорить об этом! Ты энергетический вампир!       — Как с языка сняла. Думал тебя точно так же описать. Идеально подходит к твоему образу в моей голове.       — Нет, ты в моей голове такой.       — Нет, — покачал головой Андре, прицыкнув, — ты такая.       — Нет ты.       — Ты.       — Ты.       — Ты.       Ещё немного — и, казалось, мы начнём друг-другу языки показывать, как пятилетние дети. Так это наверняка выглядело со стороны.       Я хмуро глядела на Андре, когда он отвлёкся от нарезания торта и обращал такой же исподлобья взгляд мне. Нож в его руке замер, и я кивнула на него.       — Давай. Кинь в меня.       Андре фыркнул.       — Как только этот Энтони терпит тебя? Ты с ним такая же?       — Нет. Я милая с теми, кто мил со мной. И, знаешь, что?       Андре толкнул ко мне тарелку с куском торта и выжидающе поднял бровь.       — М?       Вонзив вилку в торт, я заковыряла его, не отрывая глаз от Андре, обошедшего стол и севшего напротив.       — Когда-то мне было вас даже жаль — за правило о личной жизни. Запрет. Думала: как же так, это ужасно. Но нет. Мне больше жаль ту девушку, на которой ты бы женился. Не дай бог, ещё б детей от тебя понесла. Жуть какая.       Андре хлебал чай, пока слушал меня. И, отпив и оторвавшись от края чашки, ухмыльнулся.       — Считаешь, я был бы плохим мужем?       — Отвратительным. — Сморщила я нос. — Никому такого мужа бы не пожелала. Даже злейшему врагу. Сущий кошмар.       Андре кивнул, отломив чайной ложкой кусочек торта. Внутри засвербело противное чувство от того, насколько он был непробиваемым. Хотя… я заметила, как на его лбу чуть взбухла вена.       — Значит, так даже лучше. Но и без запрета я бы никогда не женился. Брак и отношения никогда не стояли в списке целей на жизнь. Я сам не вижу себя в роли мужа, отца или хотя бы партнёра для отношений.       — Замечательно. Я уверена, у тебя бы и не вышло.       Ложка скрипнула по дну тарелки. Андре, прищурившись, впился в меня взором.       — Ты всегда была такой противной? Раньше я думал, что, хоть у тебя и бывают кризисные периоды из-за юного, детского возраста, но всё-таки характер иногда был более… приятным.       Я невинно захлопала глазками, поджав губы. Настроение было паршивым, и это сказывалось на поведении.       — Удивительно, Андре, неправда ли? Если ты ведёшь себя ужасно к кому-то, то человек может ответить тем же. И от характера это совсем не зависит. Или ты привык из-за статуса Консильери, что мало кто ответит тем же? Извини, но здесь у меня простая жизнь. Для вас, Клинков, обочина. Там же, где вы меня бросили, решая какие-то свои дела. Но, да, Андре, как ты к другим, так и они — к тебе. Ах, точно, прости… Коммуникация с людьми — не твой конёк. Я совсем забыла, что от тебя умения просто говорить лучше не ждать.       Стул резко скрипнул по полу — Андре встал, со звоном отбросив ложку на край тарелки.       — Я подожду тебя в машине. Не задерживайся. Вроде как, для тебя было важно пойти и снова броситься в объятия к этому… Энтони…       Андре развернулся и ушёл, подхватывая свои вещи. Я глядела ему в спину, пока он не пропал за поворотом. После дверь в квартиру хлопнула.       

***

      Ещё дома я слышала, как дождь лил, барабаня по козырьку окна. Я уже привыкла к нему за прошедшую неделю. Но привыкание похоже не распространялось на весь город. Барбадес каждый год сталкивался с проливными дождями и наводнениями, и постоянно выглядел так, будто это впервые. Работы на дорогах проходили ужасно. Никто, казалось, не предпринимал меры, чтобы как-то повлиять на затопленные участки.       Машина под велением Андре медленно ехала по дороге, окатывая тротуары всплесками. Людей в этот день на улице было мало. Воскресенье.       Впереди показались ворота на рынок, и внутри меня всё сжалось от волнения.       Энтони должен был ещё работать в лавке, хоть и был сокращённый день. Почти конец.       Ливень был сильным, что в этот день, в сравнение с прошлым, людей уже точно не было видать. Пустая дорога рынка меж павильонами виднелась впереди. У ворот стояло ограждение, не позволяющее проехать дальше. Затормозив, Андре обернулся на заднее сидение, ища зонт.       — Подожди здесь. Я скажу охране, чтобы убрали. Людей нет, можем проехать.       — Нет. — Я вздохнула, глядя вперёд. — Я сама дойду. Дай зонт.       — Ты промокнешь насквозь, и зонт не спасёт. Сиди здесь.       — Андре. — Моя челюсть заскрипела. Спорить не было никакого настроения. — Я сама. Не нужно там стоять под окнами. Энтони увидит, и ты его смутишь.       Я вырвала зонт из рук Андре, что хотел вновь начать припираться, и толкнула дверь, вылезая из машины.       Меня будто ведром воды окатили. Даже не успела зонт открыть, побежала вперёд. Идти было недалеко, и я неслась вперёд, шлёпая по лужам.       Когда впереди показалась вывеска мясной лавки семейства Фуше, я ускорилась, видя, что внутри горел свет. Я поскользнулась, когда ступила на ступеньку у двери и толкнула. Знакомый звон колокольчика нарушил тишину. Дверь закрылась за мной, оставив шум дождя снова едва уловимым звуком.       За кассой никого не было. Похоже, покупателей было очень мало, если были вообще. Так бы Энтони был бы поблизости, а в этот момент, как я поняла, был в служебной зоне, у склада.       Мои волосы прилипли к голове и лицу, по которым стекала вода струйками. Я вся была сырой, но стояла прямо. До момента, пока на звук колокольчика не вышли.       — Добрый де…       Энтони поспешил, но как увидел меня, замер на выходе в зал и к кассе.       — Энтони…       Он шокировано глядел на меня, не моргая. Я печально, но улыбалась, ступив ближе.       Но Энтони развернулся, став суровым в выражении лица, и стал уходить.       — Энтони? — Я зашагала ближе, испугавшись подтверждения своим догадкам — он не хотел видеть меня. — Энтони! Ну, пожалуйста, Энтони, выходи! Нам нужно поговорить!       — Уходи, Вера… — услышала я издалека.       Я обеими руками упёрлась в полки витрины, наклоняясь вперёд.       — Пожалуйста, Энтони, давай поговорим. Дай мне извиниться. Мне очень жаль! Андре поступил неправильно, и я пыталась его остановить. Я понимаю, как это унизительно, как всё очень нехорошо вышло. Но я обещаю, что такого больше не повторится… Энтони!       Я увидела, как на мой крик, со всем нежеланием он вышел из тени, вернувшись к проходу.       — Энтони, прошу, прости, что так вышло… Я… не хочу, чтобы всё так шло у нас…       — У нас?! — Нахмурился он. — Знаешь, что, Вера… Уж прости меня, но я сомневаюсь, что теперь так можно назвать, как мы общались.       Я в ужасе уставилась на него.       — Что… Что ты говоришь? Что ты имеешь…       — Да, это и имею в виду. Случившееся помогло мне многое понять. Спуститься с небес на землю, так скажем. И я понял, что нам не по пути. Похоже, и брат твой против, раз выгнал меня, а я даже представиться не успел. Боюсь представить, как другие братья твои отнесутся.       — Нет, Энтони, — пыталась убедить я, покачав головой. — Андре просто переживал за меня. У меня… у меня никогда прежде не было отношений. Никого не было. И, наверное, он ещё не был готов узнать, так ещё и увидеть подтверждение тому, что я уже не их маленькая девочка. Он не будет так себя вести. И другие не станут. Я поговорю с ними, расскажу, как появится возможность и когда они приедут.       Энтони дёрнул плечом, глядя себе под ноги.       — Это уже не нужно, Вера. Я всё решил.       — Что ты решил, Энтони?! Неужели…       — Послушай меня, — перебил он настойчиво. — Мы же разные. Я сам это замечал, но не предавал значения. Но так и есть. У нас разные цели. Мне дали ответ по поступлению — взяли. Ты ещё ничего не решила, а я уеду. До конца лета — всего-то ничего. А что дальше? Я не спорю, мы очень хорошо провели вместе время. Я благодарен тебе за всё. Жаль, что в начале всё затянулось, и мы поздно пришли… к поцелую. — Энтони хмыкнул, поиграв бровями. — Ты была такая неприступная. Такая… стеснительная. Мы здорово пообщались. Это даже отношениями не назвать! Что мы делали? За ручку походили, да пару раз поцеловались? Пф… — Вот как… Для него поцелуи и всё, что между нами было — даже не отношения. Хотя для меня иначе быть и не может. Я попала в те самые случаи, которые осуждала, сама того не осознавая. До чего же мерзко. — И к тому же, я совсем тебя не понимаю. Сначала ты одна, а потом — хоп! — другая. Сначала из тебя слова не вытянешь, не приобнять, а потом целуешь так, что я закашливаюсь. Потом ты снова не подпускаешь, а затем зовёшь к себе домой, явно намекая на большее. Иначе быть не может, что ты не хотела!       — Но я просто хотела провести время вместе! — вскрикнула я перебив. Меня вновь трясло, головная боль усилилась. От слов Энтони и понимания, к чему идёт этот диалог, от слов о каких-то намёках, я была готова упасть в обморок. От шока и нервного состояния. — Я ничего не вкладывала в приглашение! Я хотела, чтобы мы провели вместе время, не теряли вечер из-за плохой погоды! И всё!       Энтони фыркнул а затем и вовсе рассмеялся.       — Не ври, Вера. Будь это так, ты бы не раздвигала передо мной ноги.       — Что?!       Да я буквально заставляла себя целоваться сквозь отвращение, чтобы вновь попытаться довериться тебе после грубого высмеивания!       Я была в шаге от того, чтобы разрыдаться от стыда или наброситься на Энтони. Но вновь… замерла. Я ничего не могла сделать и только смотрела вперёд. Ему в лицо, ожидая, что он посмотрит на меня. Но Энтони смотрел куда угодно, но не мне в глаза.       Перед глазами всё поплыло, когда я медленно стала поворачиваться, как-то замечая дверь и ступая к ней. Почти коснулась двери. И встрепенулась.       Нет.       Нет, так не пойдёт.       Вера, возьми себя в руки. Что с тобой?       Я вновь повернулась, заметив, как Энтони смотрел мне в спину.       — Знаешь, что, Энтони? — Мой голос сквозил едва сдерживаемой злобой. — Ты… Ты трус.       Он, опешив, наконец посмотрел мне в глаза.       — Чего?..       Я приблизилась, заулыбавшись.       — Да-да. Ты трус. Ты жалкий трус, который испугался неодобрения моих братьев. Что? Настолько не уверен в себе? Или у тебя были определённые планы с самого начала, но боялся, что кто-то поумнее наивной девочки, особенно те, кто за неё переживают, раскусят тебя! Ты что, думал, я не пойму?! То-то ты вечно о них спрашивал! Потому что переживал за свои планы на меня! Ты сам сейчас всё подтвердил: я была для тебя летним развлечением. Не так ли? Скрасить досуг, юношеская авантюра! А если бы у нас что-то было, м? Ты сказал, что я раздвинула ноги. Но я знаю, что это было не так. И мне плевать, что ты себе придумал, дерьма кусок!       — Что ты сказала?! Ты…       — Что слышал! — Я хлопнула по витрине, что стекло задребезжало. Семя воспитания Коди и Лиама, от которых я слышала иногда самые некрасивые выражения, проросло. Но я была очень благодарна им за подаренное умение «напихать дерьма за воротник», если случай того требовал. И я его не упустила. Прости, Мортимер, прикрой ушки. — Ты, жиголо сопливое, думаешь, что я совсем дура?! Слюни свесила на тебя, красавца школьного, и совсем не пойму, на что ты рассчитывал? Да я рада, что мой брат явился, и ты, трус, показал себя во всей красе. Ты вспомни, как ты затрясся, как лист на ветру. Пискливым голоском мне говорил: «Вера, иди посмотри, кто там, скажи что-нибудь!» Фу! Настоящий мужчина бы собрался, да пошёл и сам открыл дверь, спокойно поприветствовал и взял бы ситуацию под контроль. А вдруг там был кто-то другой, а? Ты, наверное, если бы я открыла, и на меня напали, в окно бы выпрыгнул да дёру дал, позабыв обо мне. Да и ладно. От кого я мужества требую? От маленького тюфяка, который только и умеет, что пару фраз заученных девушке выдать: «Ты такая красивая», «Главное, чтобы ты улыбалась», «Это солнце сияет, прямо как ты!». Слава всем богам, что ты мне лишь на пару месяцев хотя бы сгодился. Так, вечернюю скуку разбавить…       Я с победным выражением лица развернулась, ровно ступая к двери.       — Вот же ты сука! — Энтони толкнул вверх стойку и полетел за мной. — Шлюха!       Как только я открыла дверь, моё плечо больно сдавило. Я среагировала моментально, — перехватила его руку, резко повернувшись, вывернула её. И со всей дури ударила Энтони лбом в нос. С характерным звуком он хрустнул, а Энтони завопил, не зная, за что хвататься.       Очередное спасибо братьям за умение защитить себя. Поэтому я всегда просилась потренироваться с ними — мне нужно было уметь защитить себя самостоятельно. Этот случай тому пример, а впереди у меня целая жизнь, в которой точно ещё понадобятся навыки боя.       — Позорище… Ты просто позорище.       Я вылетела за дверь, слыша плач и вой Энтони изнутри. Гордилась собой как никогда.       Но внутри боль не умалило. Я чувствовала себя так, будто это меня ударили.       По лицу бил дождь, и с каждым шагом я всё больше сутулилась и крепче обнимала себя за плечи. Капли, стекающие по лицу смешивались с горькими слезами от разочарования.       Впереди виднелась машина.       Андре. Он сидел так и уже заметил меня. А мне так не хотелось идти к нему. Он же начнёт распрашивать и колких фраз не сдержит. Он совсем не тот, кто пожалел бы мои чувства. Наоборот, он бы только добил, приговаривая, что предупреждал. Сделал бы он это не от злости или высмеивания — только, чтобы окончательно отрезвить и закрепить в моём уме случившееся и его итоги.       Другого пути не было, хотя я готова была завыть от отчаяния. Я пробежалась, делая вид, что спешу, чтобы Андре не злился, что медлю и промокаю. Открыла дверь и запрыгнула внутрь.       — Ты вся промокла. — Тут же завёл машину Андре и быстро развернулся. — Возьми пиджак сзади, чуть вытрись. Сейчас через объезд центра поедем, но так даже быстрее.       Я не сомневалась в навыках вождения Андре. Все знали, что в этом он хорош, и умело справлялся с любыми дорогами и малым временем, которое даётся на путь в критические моменты. Пиджак я взяла и накинула на себя, унимая дрожь. Знала, что Андре будет тревожнее, если не сдержусь. Хотя меня очень сильно трясло.       Он ничего не спрашивал до последнего. Но всё-таки, совсем тихо, не отвлекаясь от дороги, произнёс:       — Как всё прошло?       — Андре… — Я зажмурилась, едва заговорив, ведь голос был готов дрогнуть. — Пожалуйста… Не сейчас. Умоляю, ничего не говори.       Он понял.       Вообще всё понял, а не только мою просьбу. И мне было ужасно неприятно признавать, что Андре оказался прав на счёт Энтони. На лице моём было написано, как всё вышло. Ничего. Между мной и Энтони всё кончено. Хотя по его же словам ничего и не было.       Я не жалела, — наоборот, радовалась и не солгала, что мне же на счастье, что с Энтони у нас всё было непродолжительное время. Всё к лучшему, — так меня учил Лиам. Но обыкновенного человеческого разочарования было не избежать. Оно высверлило во мне дыру, ноющую. А слова Энтони, уничижительные и грубые — как рану солью засыпать. Во мне нарывало, скулило и скрипело.       Мы доехали. Автомобиль был заглушен по велению Андре. Сам он тоже не спешил. И не поворачивался ко мне. Будто и не дышал вовсе, — настолько тихо было в салоне.       Я не сдержалась. Из горла вырвался тихий стон накатывающего плача. Но я прокашлялась, стирая слёзы, только образовавшиеся в уголках глазах.       Дождь барабанил по лобовому стеклу, что дороги не было видно.       — Андре… Я…       — Что? — Он мгновенно перебил, не отрывая глаза от лобового стекла. Его руки стискивали руль, и я не понимала, почему он злился. Должен же радоваться, что оказался прав.       Меня сковало ещё сильнее от того, что не об Энтони собиралась говорить. Совсем не о нём. К чёрту. Мне жизненно необходимо было совсем другое.       — Я… хочу домой. Мне очень хочется домой.       — Вот. Мы уже здесь.       Даже взглянуть в окно не хотелось. Я покачала головой.       — Нет. Я хочу домой. Я хочу в особняк, к остальным. Я не хочу здесь больше оставаться, Андре. Я не могу! Понимаешь?.. — Я сделала паузу, всматриваясь в его выражение лица в поисках понимания, сочувствия… хотя бы чего-нибудь. Но не нашла. Он сидел передо мной статуей, не выдав ни единой эмоции. Я стала почти что молить: — Андре, пожалуйста, я очень хочу домой. Я так соскучилась. Хочу к нашим, хочу к Долорес и…       Он снова не дал меня даже договорить, медленно поворачивая голову и обращая грозный взгляд к моему.       — Нет.       Нет.       Андре отказал мне. Сразу же, даже не выслушав.       — Но… почему?.. — Я почти заскулила, уже не имея сил сдерживать слёзы. Они стекали по щекам, и я не стеснялась Андре. — Почему нет?..       — Нет, потому что таков приказ Себастьяна, и ты его слышала. Я не понимаю, почему должен напоминать его.       — Но, может, что-то изменилось за это месяц. Может… можно что-то придумать. Может, ты сможешь его убедить. Не хочешь? Тогда отвези меня, позволь — и я сама поговорю с Себастьяном. Не придётся тебе, я скажу, что ты ни при чём. Никаких последствий для тебя, я обеща…       — Нет.       Я не останавливалась, сжимая кулаки, и не сдерживая ярость в голосе:       — Вы же даже не объяснили, почему нельзя. Не рассказали подробности чего-то явно случившегося, — я не дура, чтобы не понять!       Моя ошибка… Андре никогда не позволял с собой так разговаривать, и сейчас, после стольких столкновений, ещё дома за столом, конечно, не стерпел, срываясь:       — Да? Разве? По моему мнению, наоборот, ты повела себя, как дура, устроила ту сцену, когда тебе прямо объявили решение, на которое у тебя не было выбора, кроме как кивнуть. Но ты не постыдилась, открыла свой рот, опозорила себя и других при Себастьяне. И какого отношения к себе ждёшь?.. — Андре кричал так, словно до сих пор его не отпустило случившееся. Оказывается, до сих пор злился за тот день. Он отвернулся, стискивая челюсть и глубоко задышав, будто снова надевая маску полного контроля эмоций. Замолчал, пока я оцепенела от его слов, и снова заговорил уже тихо: — Ты, по-моему, забылась, Вера, и стала крайне разбалованной. Ты получала очень много, и, от обилия сделанного ради тебя, принимала, как данность. Придётся спуститься с небес на землю, потому что больше тебе такого позволять никто не будет. Как минимум, я. Точнее, не в моём присутствии.       Снова это чувство. Сравнение.       Я сравнивала боль, причинённую поступком Энтони, и она ничего не весила в сравнение с тем, что обрушил на меня Андре. Я сорвалась. За всё, что он сделал за эти сутки. За то, как поступал со мной ранее. За его вечную резкость в словах, которую все поясняли его характером.       — Андре, почему ты такой?       — Ты поругаться хочешь или… что? Я думал ты станешь мышкой, но похоже тебе хочется спустить пар, да? И инструментом меня выбрала…       — Нет. Этот день, эти сутки, помогли мне многое осознать, чтоб ты знал! Как минимум, что разговаривать о том, что не понравилось, крайне необходимо. И если меня что-то задело, не нравится или тревожит, я должна найти тому ответ, не забывать и никак не спихивать на случайность. И теперь хочу ещё кое-что прояснить. О нас. Что тоже давно меня волнует.       Я смотрела на Андре, ожидая, что он хотя бы что-нибудь скажет. Проявит заинтересованность. Но увидела только страдание. Что он искренне хотел, чтобы я закрыла рот и пошла домой.       — Ну почему ты такой? — дрожал мой голос. — Почему всегда настолько груб, строг? Если не молчишь, то открываешь рот только, чтобы опять выплюнуть какую-нибудь злобную фразу, даже если моё поведение того не заслуживает! Я не заслужила таких слов! Не заслужила! Сегодняшний день — не в счёт, ты сам виноват. Но раньше я всегда была добра к тебе и не заслуживала грубостей!       Я удивилась, когда увидела поднявшуюся по его щекам улыбку, перерастающую в тихое посмеивание.       — А какой я должен быть с тобой? Кого ты видишь во мне? Ровесника? Шута? Того хуже, брата? Не делай меня заложником общей компании. Я не стану сюсюкаться с тобой, как заботливый Мортимер. Веселиться и идиотски доканывать, как Лиам. И не буду стараться быть всегда на твоей стороне, если ты, очевидно, неправа, как защищает Коди.       — При чём здесь они? Мы о тебе говорим и обо мне! Маленькая я ещё могла это терпеть и объяснить! Но знаешь, что? Уже нет! Я не буду тебя оправдывать! Ты необоснованно груб со мной! Ни за что! Только потому, что иначе тебе лень! Ты лентяй, Андре, решивший, что это тебя должны понимать и подстраиваться, а ты в ответ людям не должен идти на встречу! Дам совет, пока тебе это боком не встало: люди будут понимать тебя только, когда ты сам будешь стараться быть понятным. Это человеческая коммуникация, тупица. И хватит припоминать мне случившееся в выпускной. Вы знаете, и я знаю, что права, но вы отмалчиваетесь! Объяснись, почему ты так со мной поступаешь!       — Я никак с тобой не поступаю, пойми же ты. Ты ещё не поняла? — Андре повернулся на меня, впервые посмотрев в глаза. Долго и тяжело. А затем продолжил: — Я выполняю свой долг, Вера. Тот, который возложил на нас Себастьян, и о котором тебе известно — заботиться о тебе. Ты для меня всегда была лишь осиротевшей девочкой, рядом с которой я должен по своему долгу бегать рядом и помогать, следить и беречь. Девочка, надоедливая, слишком шумная, но и нередко смешная, которая по-своему дополняла атмосферу в особняке. По-своему нужная в и без того контрастном доме из-за характеров его жителей. Но всегда в моих глазах ты — постоянное обстоятельство и обязательство. И это единственная причина, по которой нам приходится видеться. Потому что больше некому, кроме нас, после смерти твоих родителей, это делать. Это мой долг. Но ты мне не сестра. Если ты ещё не поняла, не заметила, живя в фантазии, то я никогда тебя таковой не обозначал в своих словах. И даже если все вокруг это делают, смогли как-то вклинить это в свое восприятие и устои, то не я, увы или нет. Ты лишь девочка, которая нуждалась в помощи, самой разной, которую дают родители. Обучить, подсказать, утешить, наругать. Этим я и занимаюсь. Что ты хочешь от меня сейчас?       Мы сидели в тишине, оба или, по крайней мере, я, переваривая высказанное. Но не могла.       Внутри что-то рухнуло. С таким оглушающим грохотом, как старый шкаф, в который сложили слишком много. Я не слышала, как бился об машину ливень — уши заложило с лёгким свистом. Казалось, я забыла, как дышать. Всё тело охватила дрожь, я медленно опустила взгляд на руки, лежавшие на коленях, и видела, как они дрожат. И ощущались, как ледышки.       По ощущениям, я готова была потерять сознание.       И пока этого не случилось, решилась на последнее.       Раз уж мы выговаривали то, что думали, то своё я решила завершить, как чувствовала, делая последний шаг, проводя между нами жирную черту:       — Вот как… Ну… знаешь, я могу тебя обрадовать, Андре. Обозначим границы, так скажем. Девочки уже этой нет. Я выросла. А значит, и обязательств, таких нестерпимо давящих на тебя, считай, нет. Скоро долг перед Себастьяном можно считать законченным. Я сама могу себе завязать шнурки и подтереть сопли со слезами. Можешь так и передать Себастьяну, если нужны будут объяснения: я больше в тебе, как в опекуне, не нуждаюсь. Даже так могу сказать: считай, ты вообще больше не обязан появляться у меня на пороге. И видеть тебя отныне я не желаю.       С этими словами я дёрнула ручку двери и вышла под дождь, не желая услышать ответ, и спокойно прошлась до входа в подъезд, обмокнув за эти пару секунд до последней нитки.       Когда дверь внутрь скрипнула, за спиной услышала, как машина выехала со двора. Андре уехал.              Я прорыдала весь оставшийся день и ночь. От всего, что пережила за последние сутки. Выбросила все букеты Энтони. Теперь понятно, почему они вяли за один день — подаренные без души.       А на следующий день, собрав себя по кусочкам, придумала новую цель. И стала её воплощать, во что бы то ни стало. И какие последствия бы меня ни ждали.