Между прошлым и настоящим | Головорезы

      

Джейк

             Они говорили, что боль пройдёт. Лечат ведь.       Но мне было больно.       Больно и тревожно. Где-то не снаружи, а внутри. Что-то там, под кожей, под слоем всего красного и слизкого. Я знал, что там. Я видел у других. У тех, кто сделал последние вдох на моих глазах, но после — никогда. Конечно, названия тому, что виднелось в их телах после издевательств, не знал. После нескольких случаев и сравнений мой маленький мозг смог сделать вывод: то же самое было внутри меня.       Именно оно ныло, хотя раньше — никогда. По крайней мере, в тех отрывках в голове о прошлом, от которых память ещё не избавилась. Она это сделает потом, с возрастом. Как бывает после сильных потрясений. Травмирующих, пугающих только от одного воспоминания, а потому голова медленно становилась пустой, стирая всё. Оставляя вместо только осадок. Последствия.       Я и был в том возрасте по всему своему виду и поведению одним олицетворением последствий.       Последствие связи мужчины и женщины.       Последствие влияния жестокости судьбы на их будущее.       Всё то, что остаётся от дитя, чью жизнь оценили крошечной суммой и продали, лишив детства, воли и, вообще, жизни.       Мне, в далёком будущем, при попытках вспомнить собственный вид — каким я был в том возрасте — со знанием, что пережил, представлялось только самое ужасное. Вспоротое в груди подобие ребёнка, набитое людской чернотой. В которого пихали и пихали. А он ещё живой.       И, судя из описаний тех, кто тогда меня окружал, я почти не ошибся в своём воображении. Моё поведение — отражение случившегося. И другим я быть не мог, потакая ожиданиям к ребёнку.       Куда ни увези.       В какие условия ни посади.       Я боялся. Как и раньше.       Я, тот маленький мальчик, сидел в очередной день, прижимаясь к стене спиной, скомкав вокруг ног одеяло, пялился вперёд, пока одна ладонь щупала зону на груди. Там что-то болело.       Я спал до этого. Не знал, сколько. Окон не было. Единственное, что давало понять, день или ночь, это шум. Он исходил из потолка и лестницы за углом. Ночью было тихо. А днём, что логично, наоборот. В этот раз тоже так было. Шумно. И сон мой был чутким. Потому проснулся.       В уголке глаза что-то слиплось и мешало. Эти больше что-то туда не капали, но глаз до сих пор излишне слезился. Я подавил зевок и потёр свободной рукой, пытаясь убрать слизь из уголка, не подняв другую ладонь с груди.       В животе что-то перевернулось, скрутило и вжалось внутрь. А после заскрипело, как старая дверь. Нос шмыгнул, втянув запах кислого, сладкого.       Мне нравился этот запах. Вкусный. Еда.       Слюна наполнила рот, сделав несвежий утренний вкус ещё более ярким. Он был привычным, потому что не помнил, когда вообще последний раз чистил зубы по-хорошему. Этот, с чёрными короткими волосами, высокий и мускулистый, заставлял чистить рот, но я едва проходился по зубам порошком и выплёвывал. Он думал, я капризничаю, но дело было в боли, — ещё в больнице один раз меня накормили, после чего я уснул, а проснулся с тучей ваты во рту, чувствуя вкус собственной крови. Мне тогда вытащили три гнилых молочных зуба, давая место уже лезущим коренным, и вскрыли флюс. Весь рот нарывало, но недолго: день или два. После зажило, но боль иногда появлялась, если прикасался к дёснам, например, как при чистке зубов. И ноет потом слишком долго, если сунусь трогать снова там. Поэтому зубы чистить я наотрез отказывался, доставляя ещё больше проблем этой троице своим нытьём и отсутствием объяснений почему.       Рот у меня побаливал в той же мере, как и плечо. Они вместе, если прикасаться, и мне самому доставляли очень много неудобств. От того во мне копилось напряжение, нарастала с тем и раздражительность.       Но не в этот миг.       Я вообще ни о чём не думал, кроме подноса, который стоял за решёткой. Его наполняли три тарелки, приборы, бежевая из ткани салфетка, аккуратно сложенная, и прозрачный стакан, полный какого-то коричневого напитка. Это не был чай, но из-за края поднимался пар, а на дне что-то лежало. Компот. На первой тарелке лежали нарезанные, яркие, разноцветные овощи, на второй — треугольный кусочек пирога с мясом и картошкой, а на блюдце — дольки зелёного яблока.       Я не спешил. Но очень хотел есть.       Еду принесли недавно. Так, что я даже не проснулся, хотя раньше всегда слышал и быстро поднимался.       И в этот раз, если раньше не услышал, решил прислушаться, прежде чем приблизиться. Моя голова приподнялась, взгляд устремился в потолок. Уже отросшие волосы кольнули веки, и я их смахнул.       Было тихо. Только в уголке поскрипывала печка, почти всегда работающая. Иногда она меньше грела, а дрова внутри белели. Тогда приходили эти, вычищали пепел и подкидывали ещё. Один из трёх это делал.       Их имена я слышал — называли раньше, — но случай и моё волнение не предполагали возможности запомнить. Потому я выдумал собственные ассоциации: очкастый, черноволосый мускулистый и такой же черноволосый, но немой, как рыба — на морду он тоже был схож с рыбой, как по мне.       Смотря вверх и навострив оба уха, я пытался услышать что-то, что могло бы дать понять — они где-то близко и вот-вот придут. Тогда я с места не сдвинусь. Или притворюсь, что сплю. Я, хитрая мелочь, часто так делал, чтоб вы знали. Это просто. Тогда они не требуют что-то сделать: встать, выйти, чтобы поменять бельё, сходить в туалет, поесть или что-то другое. Вообще не взаимодействуют, не общаются со мной — только иногда друг с другом, а я подслушивал. Иногда, правда, сам себе проигрывал и по-настоящему засыпал, поддаваясь давлению накатывающего сновидения, слабости.       Я был готов плюхнуться на матрас, накрывшись одеялом, вновь притворивший, когда что-то щёлкнуло. Нет. Прям бабахнуло. Я дёрнулся, но потом понял, что это опять что-то в печке. Дрова. Они под силой жара часто щёлкали, сжимались, трескаясь. Я был сконцентрирован настолько, что сильно испугался от этого звука и издевательства печки надо мной. Кулак сжался и хотел замахнуться под вспышкой злости, но я продолжал слушать.       Ничего.       Вообще.       Ни единого звука сверху.       И понимая, что поблизости никого, я упал вперёд, за свою баррикаду из одеяла и пополз к прутьям, протягивая между ними руку. С лязгом тарелки, когда кисть задела и надавила на край, моя рука вытянула пирог, который осмотрел, ища признаки вмешательства. Я всегда искал, и кроме первого раза, больше не находил. Только во рту потом, уже пережевав, чувствовал горчинку. Мой детский мозг никак не мог допереть, как у них получалось всё-таки сунуть в еду лекарства, хоть я тщательно высматривал. Да, не хватало извилин для догадки, что они, не как все другие раньше, лекарства измельчали в порошок. Как, скорее всего, и сделали и в этот раз, но я уже с неким принятием относился — в отличие от других случаев в прошлом, после этих приёмов пищи и подмешенных лекарств мне не становилось очень плохо, не терял сознание, после оказываясь неизвестно где, с разочарованием понимая, что через еду усыпили. Теперь мне только едва крутило живот, и когда один раз открыто попросился по нужде, очкастый как-то сразу всё понял, отвёл. Как мой живот пробило, казалось, слышал весь дом. И очкастый, стоя в углу комнаты, пока я сидел на горшке, вслух высказал предположение, что это меня так от лекарств для желудка. Вновь напомнил, что меня лечат, а не губят. И что нужно потерпеть — потом станет намного лучше.       Именно поэтому я в этот раз время на осмотр пищи не терял. Секунды четыре — и я впился в пирог зубами, перемалывая и жадно глотая. Пропихивая в сухом горле. Быстро. Как только могу.       Я уже наделал шума и должен был успеть закончить. Съесть. Пока воображаемый таймер не отзвенит, остановив поедание принесённого.       Я не понимал, что никто не отнимет. Никогда больше. Но был уверен, что это будет, а потому два раза жевал и глотал, забывая дышать. Быстро, слыша в ушах собственное жевание и биение сердца. Желая отмести их в сторону, как что-то надоедливое и ненужное, потому что хотел слышать, идёт ли кто-нибудь.       Мои колени были усеяны крошками и тем, что вываливалось из рук и рта, пока я пихал в рот, давясь и закашляв. Меня дёрнуло вперёд, но я привык, и, не переждав, продолжил, пока не достиг корочки.       А затем, продолжая жевать, стал поднимать с колен всё, что выпало. Я жевал, глотал и не мог закрыть рот от того, что в него набил, но отчаянно пытался всунуть туда же выпадающее, осыпающееся мне на ноги.       Я всё съем. Ничего не оставлю.       Всё моё.       Это мне.       Это мне!       Быстрее.       Ещё быстрее!       Они придут.       Они отнимут!       Ударят, потому что испачкался.       Ударят, потому что не доел!       Ударят, потому что доел!       Ударят, потому что захотят и могут.       Бить. Бить меня. Они будут бить. Они зайдут. Они пнут и ударят о стену. Моя голова будет болеть. Моё ухо будет болеть. Но не живот. Он не будет сжиматься. Не будет выть, привлекая внимание. День или два. Но они не услышат. Они не будут смеяться. Они не будут издеваться.       Импульс из грудной клетки и горла вновь толкнул вперёд, заставляя остановиться, но я успел вжать накрывшей ладонью обратно почти смесь мокрого и пережёванного, до сих пор не проглоченного. Я давил одной ладонью, а другой — поверх. Глаза намокли, что с уголка одного стекла слеза. Так всегда было, когда нужно было съесть быстро, но не успевал глотать и давился. Я привык.       Через какое-то время смог пятью глотками освободить рот. Стал водить языком внутри, выскабливая по углам, иногда шипя, если касался больных участков десны. Одновременно с этим, руками стал поднимать оставшиеся крошки и тоже съедал их, не оставив ни одной. Всё чисто.       Во рту стало очень сухо, и слюна не могла исправить положение. Я пересел ближе, протягивая руку к стакану и столь же быстро его выпил. Живот раздулся. Я уже был сыт. Но меня это никогда не останавливало. Я съедал всё, что было. Пока есть шанс. Я съел каждую дольку из овощей. Помидоры. Они мне нравились. Сочные, приятно жевались, мякоть интересная, и эти шарики скользкие. Раньше они застревали в зубах. В дырках. Но теперь их не было. И поэтому помидоры мне очень нравились.       Мне нравилось всё.       Всё, абсолютно всё мне было вкусным.       Не как раньше.       Хандерсон. Даже у них не было так вкусно.       Моя рука уже потянулась к долькам яблока. Но замерла. Сразу, как в голове вспыхнули воспоминания.       И снова. Что-то заболело. Опять там. В груди.       Оно ныло всегда, когда я вспоминал. И в последнее время, это было часто.       Потому что тогда я ещё не знал, что такое разочарование. Жизнь издевалась и ранее, вы знаете, но я не помнил. Только то, что застал в более осознанном возрасте. И теперь сравнивал.       Как долго я пробуду здесь.       Как скоро отправят обратно.       Туда.       В страх, боль и издевательства.       В крики и мольбы других, кого держали в остальных клетках.       Здесь я точно не останусь. Они не оставят. Я им не нужен.       Тот мужик говорил, что это временно.       Под гнётом раздумий я не мог отказаться от еды. Остались яблоки, и всё равно намеревался съесть их. Думал и думал, а рука уже взяла дольку и притянула в рот. Я с хрустом укусил и тут же сморщился от звука, который издал. Нужно быть тише.       Тогда я взял несколько и накрылся одеялом, жуя под ним. Долго. Они были сладкими, сочными, хрустящими. И кислыми. Мне нравилось кислое. Раньше я такие яблоки не пробовал. Раньше их не давали, как и тут.       Я забрал ещё горсть и упал обратно под одеяло. Они потемнели, но яблоки всегда так делали, если нарезать и дать полежать. Я даже морщился и разглядывал дольки в маленьком лучике света из дырки, которую оставил, чтобы слушать чужое приближение и дышать.       Как вдруг мне снова стало больно. Точнее, я только спустя время обратил внимание на боль, что становилась сильнее и сильнее. Она исходила из рта. Зубов.       Болел какой-то сбоку. Клык. Он шатался и ныл, наполняя рот вкусом железа, отличимым от яблок. Кровь касалась и оседала на языке надолго.       Хотелось вырвать его. Этот зуб. Я делал так раньше. Лучше, чем терпеть.       Исчисление недель мне тогда было неподвластно, и потому я мог назвать число прошедших суток только «много-много». Столько мне и было больно — много-много дней.       Меня научил выдирать зубы Сороковой. Дядька в соседней камере. С серыми волосами, жёлтым лицом и глазами. Он умер через несколько дней, говорили другие номера, что он был весь жёлтым из-за какой-то печени. Я не понимал, что это, пока не сказали, что и у меня она есть. Я испугался. Думал, что это болезнь, не понял, что говорили они об органе. И ждал, что скоро тоже пожелтею. Но этого не случилось. Перед смертью Сорокового, видя, как мне больно и как я все совал руку в рот, трогая передний зуб, он сказал давить на него сильнее, пока не начнёт щёлкать и потом резко толкнуть, чтобы накренился.       Я пробовал.       Как же было больно.       Я даже вскрикнул, и тогда пришёл надзиратель. Он смеялся, тыкал в меня пальцем, издеваясь. Я не переставал. Сидел перед ним, смотря снизу-вверх и давя на зуб. Пока он резко не изменился в лице и мгновенно протянул руку в решётке. Он схватил, не успел я отдёрнуться. И со всей дури потянул на себя, ударив меня по решётке. Лицо болело ещё много-много дней, под глазом, на щеке что-то уплотнилось и ныло, нос долго не дышал. Я ковырялся в нём и находил корки крови. Болели пальцы, которые ударились о решётку и которые я в довесок прикусил от удара — хорошо хоть не сломал, ушиб только и куснул. Я плакал, как мог плакать ребёнок, мучающийся от боли, которую не заслужил. Тихо, уткнувшись в полюбившийся угол.       Но зато зуб выбило. Он накренился с характерным хрустом в десне, отделившись и упав меж десной и губой. Кровь наполнила рот, и он ныл так, будто мне всю челюсть вырвали. Но вместе с этим я чувствовал облечение и приятное ощущение.       Вот такая боль мне нравилась. Она облегчала. Любил тыкать кончиком языка в полость, где раньше был зуб. Что-то было в этом. Именно эта боль была мне подвластна, если я сам намерено создавал её. Нравилось чувствовать такую власть над своим телом. Хотя бы так.       И теперь я тоже знал выход. Но сначала доел, пропихивая кусочки в правую часть рта. А когда яблок не осталось, лежал и толкал зуб. Давил и давил. Заболел кончик пальца, и это мне тоже нравилось. Как и сдирать корочки на заживающих костяшках рук. Собирались другие, вновь наполняя ранения, и их снова сдирал.       Глаз был направлен в созданную мною дырку для воздуха, оглядывая помещение, которое я уже знал по деталям. Изучил, насколько позволяло проведённое здесь время.       Никто до сих пор не пришёл. И, похоже, не собирался.       А когда я замечал, что никто скоро не придёт, проворачивал своё любопытное дело.       Знаете, а я сбегал из клетки с невиданной лёгкостью.       Те трое совершили ошибку.       Они для начала хоть бы перепроверили, прежде чем посадить в новую клетку. Попросили бы попробовать просунуть голову меж прутьев и посмотрели бы, проходит она с трудом или нет, если вообще смогла бы. Не сделали они этого, потому что случай не дал возможности — первый день здесь не задался, видно было, что старались меня не дёргать лишний раз. И раз спустя время, дни я всё равно сидел внутри, они подумали, что всё под контролем.       Поэтому я проверил без них, идиотов.       Моя голова без труда проходила меж прутьев — только на уши давило едва. А если лезет голова, то и весь я мог пролезть. И если они сами не додумались, то я при первой возможности попробовал. Тупые-претупые тупицы. Тупицы-тупицы. Даже мне, ребёнку, было смешно.       Я в первую попытку почти вылез, но изначально выбрал не самую удачную позу. Застряла грудь. Я запаниковал. Задержался после нескольких попыток выдернуть себя из плена и стал прислушиваться к звукам с лестницы и потолка. Лишь бы не возвращались.       Гадал, как отреагируют, увидев мальца, которого только оставили, спустя пять минут с их ухода застрявшего в попытке покинуть свою клетку. Тот запуганный малец был в ужасе, думая о наказании. Как они будут злы.       Но я, уже давно повзрослевший и ведущий этот рассказ, познакомившийся с ними, точно могу заверить, что ничего бы они не сделали, кроме как замереть в шоке. А после рассмеялись. Кроме очкастого. Он бы стоял с задумчиво растерянным видом, вздохнул и почесал бы висок, оглядывая меня. И после уже бы беззвучно и коротко посмеялся.       Но тогда я их не знал и не думал близко знакомиться.       Я паниковал и дёргался, как вдруг выскользнул назад, когда расслабил тело, выдохнул весь имеющийся в груди воздух. Плюхнулся на матрас и злился. Злился и злился. Слушал.       Никто не пришёл.       И затем попробовал снова.       И у меня получилось.       Так я и сбегал каждый день, в периоды, когда никого рядом не оказывалось. Это было редко и иногда совсем недолго — в промежутке от пяти до десяти минут. Как я понял, они собирались, чтобы что-то обсудить, после чего, чаще тот, самый главный, приходил ко мне на пару часов, а потом его заменяли.       Но раз в день у меня точно была возможность, и я её использовал.       Я изучал каждый угол. Дёргал закрытые двери, и иногда одна из них оказывалась открытой. Та самая, в которой ночевал главный из них. В пустой комнате стояла незажжённая лампа, а вдоль стены лежал заправленный простынёй матрас, подушка и одеяло. Больше ничего.       Я, вспоминая те свои побеги из клетки, удивляюсь, насколько был целеустремленным и бесстрашным, хотя всегда до этого только и делал, что боялся. Всю жизнь, ещё тогда совсем недолго прожитую, я боялся. Однако, характер мой таков, что страх никогда не мешал мне быть решительным, — только делал осторожным, крайне внимательным, обострял жажду к жизни. В страхе есть свои плюсы, часто он может быть поистине другом. Некоторым он туманил рассудок в стрессовых ситуациях, усложнял накатывающей рассеянностью, но мне, — от того, что всю жизнь иду с ним рука об руку, — только помогал сохранять чистоту мыслей.       Я видел не раз, когда в решающий момент, самый подходящий, другие люди, такие же рабы, трусили — вот-вот и у них бы получилось сбежать, улизнуть, но нет. Они мешкались от страха, ведь были неисправно сломлены, ничего не предпринимали. И после жалели об этой глупости всю оставшуюся жизнь. Анализировать я тогда уже умел очень хорошо, а потому учился не совершать такие оплошности. Не обязательно на своих получать опыт — можно и на чужих ошибках учиться.       Я был смелым мальчишкой, как вы поняли. Крайне смелым, несмотря ни на что.       Потому, доев, снова собирался провести своеобразную вылазку из своей камеры и изучить подвал, ставший частью моей обители, — может забыли другие двери закрыть, потому что помнил, что прошлым днём в одну из них другой темноволосый-рыба заходил ненадолго. И не помнил я скрежета замка, означающего, что дверь туда закрыли, как вышли. Может быть, там есть что-то полезное. Что-то, что смогу запрятать себе, под матрас. Я так часто делал: приносили сушенные яблоки, сливы, сухари и я был сыт до тошноты — прятал под матрас и ел потом, ночью, если очкастый чуть кемарил на стуле. Потом они, конечно, поменяв бельё, нашли мою заначку и опустошили. Но я, намотав на ус, если видел, что вновь собираются этим заниматься, незаметно и быстро засовывал всё в штаны, дожидался, когда закончат и уйдут, и обратно всё складывал под матрас.       Я почти это сделал, вылез, протиснувшись жижей, с тихим скрежетом из горла, меж железных прутьев. Ступил на пол, что прохладой сквозь толстые носки обдал стопу. Осмотрелся, ступая к старенькому комоду. Там хранили все вещи для меня, и ничего нового я снова не обнаружил. Там же рядом стояло ведро с чистой водой, которую, как я заметил, обновили, пока я спал — изменился уровень наполненности. На самом деле, что по мне не скажешь, мне нравилось мыться. К чистоте прививали Хандерсоны. Миссис Хандерсон всегда напоминала мыть руки, умывать лицо, чистить ногти, тщательно промывать ноги и заботиться о том, что такую же чистую одежду носим. Я умел стирать, чистить зубы, мыться и подстригать волосы и ногти — всё, благодаря этой женщине, хоть тогда был страшно обижен поступком их семейства. Эта боль осталась со мной до конца дней. И с того самого момента, как их в моей жизни больше не стало, поддерживать чистоту тела стало очень проблематично из-за новых «условий».       Мне до сих пор надоедало скопление чего-то засохшего в уголке глаза, потому я воспользовался ведром и умылся, не оставив следов, брызг вокруг. В глазу стало легче.       Печка продолжала скрипеть изнутри, эхо подхватывало ее скулёж, я ступил ближе к тени, тянущейся из коридора вглубь подвала, которую на половину разрезал свет печки из-за угла. Я ступил туда уже без боязни, так как ходил каждый день, разведывая, ища что-то новенькое, но так и не находя. В этот раз я вышел не только из-за упёртости в желании что-то найти для выживания, но и от скуки. Я по-прежнему оставался ребёнком: любопытным и непоседливым. Я любил всё рассматривать, щупать, изучать. Я по своей натуре и возрасту, несмотря на испытания судьбы, неосознанно впитывал как губка. Много чего понимал, и рвался понимать ещё больше. Я хотел задавать вопросы о том, что не доходило само, — вопросов к миру у меня было очень много, знаете ли, — но в последние годы, после Хандерсонов, спрашивать было не у кого.       Я снова прислушался, глянув в потолок. Посмотрел назад, попытавшись услышать со стороны лестницы звук чьего-то приближения. Тишина. Одновременно с этим я толкал, крутил, наклонял ручки дверей, но они не поддавались, и прошёл к последней, в которую заходил один из троицы прошлым днём. И эта ручка поддалась.       Заскрипела дверь предательским воем. Звуком моего предполагаемого провала открыла вид, если его можно было так назвать из-за полутьмы, на квадратную комнату. Я прищурился, быстро выцеливая очертания мебели, и находя первым делом посередине круглый стол. Кладки каменной, как во всех стенах подвала, было почти не видно. Справа стоял посередине стены одинокий шкаф, а все остальные стены перекрыты полностью, что было странно: почему с одной стороны всё забито, а этот шкаф одиноко занимал самую середину, оставляя голой стену с двух сторон. Луч света как нельзя удобно проходил узкой полоской так, что задевал зону у шкафа, показывая мне царапины на полу. Будто не раз этот шкаф толкали в сторону, но потом задвигали обратно.       Я продолжил изучать пространство, прежде чем войти, и попытался рассмотреть другую сторону, менее освещённую. Та сторона, как я и описал ранее, казалась даже в темноте более заставленной. Полки и выемки, похожие на пчелиные соты, были забиты поблескивающими бутылками разных размеров и, как немного виднелось, цветов. Шкафы, стол, полки, стеллажи. Всё в бутылках, банках, в другом углу стояли бочки. Свет от печки едва доходил, чуть рассеивался, позволяя видеть только очертания.       Мне хватило пары секунд на изучение. Тогда я прошёл глубже, до той зоны, которую видел и где заметил в шкафах ящики. Потянул один из них, став искать то, что могло бы понадобиться.       Как вдруг обострённый слух поймал топот. Выше и впереди. И он приближался.       Я вылетел быстрее за дверь, тихо её закрывая. Где был я, почти там же, над головой и левее, разносились чужие, широкие, твёрдые шаги, направляющиеся ко входу в «мой» подвал. Я пролетел мимо лестницы в тот же момент, когда там сверху послышался быстрый скрежет замка и отворилась дверь. Чуть бы задержался — и мои прошмыгнувшие пятки снизу заметили бы.       Втянув воздух, я влез сквозь прутья, чуть ушибся ногой, и нырнул в одеяло, пытаясь усмирить отдышку больше от испуга, нежели от спешки. Все как-то быстро произошло: десять секунд назад я стоял в противоположной стороне, в проходе в комнату, а теперь, клюнув носом в одеяло, обернулся им и отвернулся к стене, задыхаясь.       Лёгкий темп, но тяжёлый шаг.       Тот самый, главный из троицы.       Он быстро спустился и, выйдя из-за угла, недолго постоял за моей спиной, с той стороны решётки. После того, как, наверное, пытался понять, сплю я или нет, прошёл к комоду. На пол что-то было с тихим шумом отставлено, и на комод что-то легло, по едва слышимому шуршанию.       Мужик тихо хмыкнул и за спиной моей зазвенела посуда на подносе, который он поднял с пола и отставил на комод.       Церемониться он не стал, как и всегда:       — Спишь или стену опять облизываешь?       Вообще-то, я стену никогда не облизывал — хотел возмутиться я, но язык как отрезало. Как и всегда.       Я так и не подал звука, но дал знак — бодро тряхнул ногой, поправляя одеяло в ногах, и сгибая их животу.       — Вставай давай. Не устал бока отлёживать?       Я вообще бы спиной никогда не поворачивался к нему, но до сих пор пока отдышка не отпускала. К тому же, клетка была и мне удобством, ведь чтобы дотянуться, приблизиться, нужно открыть дверь, потратить время, которое и я возьму, чтобы занять оборону. Поэтому только поднялся и остался сидеть спиной к нему.       Я думал он опять проверит меня, будет просто сидеть там, на стуле, или заберёт поднос и уйдёт снова. Но задумал он что-то другое.       Стул так и не скрипнул, и посуда на подносе не зашумела. Мужик стоял, бросая тень на меня и стену, и вздохнул.       — Вставай. Размять тебя пора. Ты давно не дышал свежим воздухом. И так отметим завершение твоего лечения. Всё, больше никаких лекарств, теперь и погулять можно. Можешь больше не ковыряться в еде или ждать, как мы опять тебе в глаза лезть будем.       Моя голова повернулась в сторону, глаза — через плечо, сразу замечая ближе к двери в мою клетку поставленные сандалии. Мои сандалии. Здесь ненужные. По дому я ходил в чешках, которые были убраны в этот раз в сторону.       — Да-да… Давай, вылезай, переодевайся и суй ноги в обувь. Пойдём, на солнце выйдешь. А-то серее мыши на лицо.       

***

      Я не брыкался, не вопил, но и не выказывал своей заинтересованности и волнения, хотя и то, и то было. Привык, что лучше ничего не выдавать, — этим всегда пользовались. Всегда.       Не показывать, что на уме меня тоже научили. Другие люди, сидевшие в клетках напротив. Как на случаях, которые приходилось наблюдать, так и высказанными советами.       — Малыш, никогда не показывай то, что задумал или что показалось интересным, — сдерживая слёзы и накрывая ладонями участки на голове, где раньше были волосы, но пару минут назад их вырвали, скулила женщина. Она пропала на следующий день, и больше я её не видел. Но перед этим она дала свой ценный совет. — Никогда, слышишь? Они никогда не должны знать, что у тебя на уме, что ты понял, и что тебе дорого. А из дорогого у нас есть только мечты… Крошечные надежды на возможности к бегству. Они поймут, приманят благими намерениями, и потом раздавят всё, что тебе дорого, на твоих же глазах. Не вздумай совершать эту ошибку. Будь непредсказуемым. Ясно? Не бойся их — заставь бояться тебя. Ты можешь это, малыш. Ты можешь, я вижу.       И без её советов я на своей шкуре не раз прочувствовал, что язык нужно держать за зубами, а реакцию на что-либо вовремя спрятать.       В этот раз мне было очень интересно, хотя по виду, опять же, не скажешь. Этот водил меня раза четыре по дому, но за стены я не выходил, хоть и пару раз видел в главной части распахнутые двери, впускающие солнечный свет и открывающие вид на задний двор.       Похоже, настал тот самый раз, когда я вновь побуду за стенами с того самого дня, как привезли и затянули внутрь. Но туда, на задний двор, меня не вели.       Мы шли по коридору и на знакомой развилке повернули в другую, противоположную сторону.       Это был главный вход. Через который меня завели в первый раз. Точнее, занесли, держа под подмышкой. Брыкающегося и скулящего. Напуганного и предполагающего, что это очередное начало для нового кошмара.       Черноволосый шёл впереди и не боялся оставлять меня за своей спиной, хотя раньше всегда мы ходили так, что он был в трёх шагах за мной. Я не отставал, пока не дошли до распахнутых дверей, и меня ослепило. Был полдень, и солнце располагалось над макушкой, но мои глаза привыкли к полутьме.       Из меня вырвался тихий стон, я щурился, сразу натирая глаза и остановившись в шаге от порога. Черноволосый уже переступил его и с тревогой обернулся на меня.       — Болят глаза? — Подошёл он, наклонив голову. — До сих пор?       Я убрал руки и попытался дать глазам привыкнуть. Быстро моргал и стёр в уголках заслезившихся глаз влагу. Спустя немного времени, я смог реже моргать и видеть более чётко.       Последние два раза моргнул и встретился со взглядом, который до сих пор не отрывался от меня, — черноволосый понял, что я отвык от такой яркости. Он специально поднял руку, перекрывая солнце, и позволяя тени, копии его руки, лечь мне на лицо, облегчая привыкание.       — Нормально? Или до сих пор, после капель, глазам больновато от света?       Я сморщил нос и дёрнул здоровым плечом, ответив так, что всё путём.       — Пойдем дальше или хочешь обратно?       Он специально так делал: задавал вопросы, которые требовали от меня именно говорить, а не кивнуть или покачать головой. Но я молчал, не прекращая смотреть ему в глаза. Заметил, как он приподнял одну бровь и выжидающе пялился на меня.       — Ну? Долго ждать ответ? Ты же умеешь говорить, я знаю… Мяукни хотя бы, что ли.       Я вытянул наружу все имеющиеся силы, чтобы разжать стиснутую челюсть.       — Дальше… — едва уловимо выдал мой рот и тут же захлопнулся.       Мужик улыбнулся и кивнул. Рука махнула вперёд, и сам он направился вперёд. Я неторопливо пошёл за ним, спускаясь по длинной лестнице и ступая на землю, рыхлую, усыпанную мелкой-мелкой каменной стружкой. Я помнил, как неудобно было по ней бежать.       Черноволосый обернулся, наблюдая, как я смотрел себе под ноги и неуклюже шагал.       — Это щебень. Свежий и толстый слой, что нога немного проседает, потому что только весной новый засыпали. Камень прокладывать на такую огромную площадь не напасёшься, а после дождей земля здесь в грязищу превращается. Щебень спасает. Немного подождать — и станет легче ходить, щебень сам утрамбуется и разойдётся.       От объяснения моя любопытная натура была удовлетворена. Я поднял глаза и тут же их опустил, кивнув.       Мы дошли до уголовной зоны, где стояла скамейка, а за ней цвели кусты и в клумбах от лёгкого ветра покачивались ухоженные цветы. Что я заметил здесь, так это то, что цветами были украшено всё возле дома. Это было видно из окон, когда мы проходили в коридорах. В двери на задний двор, когда мы сидели в зале. И здесь, у главного входа, вдоль стен и дорожки, всё было такое яркое. И запах стоял приятный. Мне очень нравилось, как здесь всё выглядело, если честно. У Хандерсонов был другой климат: земля и воздух сухие, пыль стояла в воздухе постоянно, зелени было меньше, и цветов, деревьев меньше, так как вся принадлежащая ими земля шла для скота или полей с кукурузой. А в лагерях я видел только серость бетонных стен, плесень, а воздух пропитывал запах людских страданий. Да, у боли есть запах, и он мне был слишком знаком.       Я попытался подавить воспоминания, как бы протолкнул в горле сухой ком, и увидел в паре метров от нас большие ворота, похожие на гаражные и поднятые, откуда торчала морда автомобиля, который я узнал, ведь на нём меня сюда и привезли.       Мужик остановился у скамейки и указал на неё. Я сел на дальнюю часть и самый край. Потёр вспотевшие ладони о колени.       — Значит, план таков: многого от тебя не требуется, просто посидишь на скамейке, подышишь, разомнёшься. Как раз должен закончить Лиам со своим огородом, и к нам вот-вот выйдет. Будешь хорошо себя вести — прогуляемся на задний двор. Но пока тут и только тут, понял? — Он указал вперёд, на зону по ту сторону дороги из щебня. Там были одни деревья, с густой листвой и редко виднеющимися ящиками. Вся доброжелательность в тоне сменилась строгостью. — Туда ты не суёшься. Ни при каких условиях. Объяснять почему, я не стану — слишком долго и пока тебе знать не нужно, если вообще понадобится когда-нибудь… Твоя задача услышать меня и послушаться, потому что тебе же будет хуже, если так не поступишь. Я ясно выразился?       Резкий кивок был моим ответом и черноволосого устроил, потому что тот кивнул в ответ и сунул руку в карман, отступая.       — Отлично.       В руке его показалась пачка, которую он открыл и достал сигарету. Он немного постоял осматриваясь. Поднял руку, рассчитывая, откуда дует ветер, отступил и повернулся так, чтобы вскоре дым не шёл на меня. Он был достаточно далеко, и к сигаретному запаху я давно привык, если бы он всё-таки дошёл. Довольно большое расстояние, ведь встал мужик очень далеко, было мне на руку. Так было комфортно.       И я сам понял для чего он закурил. Он почти и не курил вовсе. Так, прикладывал пару раз к губам сигарету, не втягивая большую частььь, но сам процесс позволял неловкой тишине не образовываться, ведь он занят — курил. Говорить было не о чем. И незачем.       Я подставлял лицо ветру. Мне нравилось это чувство. В подвале было одновременно прохладно и душно от печки, которая должна была сохранять хотя бы среднюю температуру и убрать застоявшуюся влажность.       И ещё я поглядывал вперёд, ведь отсюда, в сравнение с видом изнутри дома и мельком, было лучше видно пространство вокруг. И я утвердился, наконец-то, что всё правильно увидел ещё в самом начале.       Там, за длинной зоной деревьев и кустов, меж макушек, тёмным пятном виднелось здание. Далеко-далеко, но оно там было. И мы его проезжали, прежде чем добраться сюда.       Я помнил, как заметил старое здание, когда лес раскрылся и остался позади. Оно было там, и мы его проехали, вырулив на дорогу по краю, вдоль каменного, старого забора, до этого здания.       Тот дом прошмыгнул в окне серым секундным видением. Я, сидевший в багажном отделении, быстро перебрался к дверям, но тогда вид перегородили ряды деревьев. И я долго гадал, показалось мне или нет.       Теперь я знал точно, что не ошибся.       Был ли там кто-то?       Это они приходили на днях?       Я слышал чужие голоса, упоминания среди этой троицы, что кто-то приезжал.       В один из дней, когда за мной наблюдал этот черноволосый, а к нему спустился ненадолго тот, с рыбьей мордой, они говорили, но резко умолкли. Я тоже слышал чуть доходивший, неизвестный гул. И тогда они тихо обменялись парой слов и второй поспешил наверх, по их же словам, кого-то встречать. Ещё пару раз, когда притворялся спящим, подслушал, как они все втроём, при пересменке, обсуждали приезд каких-то людей из какой-то деревни, общины. Она, как я понял, была недалеко отсюда. Я видел пару раз женщину, она тоже здесь жила, но её ко мне пускали, хотя она, как я тоже слышал, пару раз спорила на эту тему. Но были голоса и других, кто надолго не задерживался.       Я хранил эти знания для понимания, где нахожусь.       Для подпитывания внутренней надежды, что могу как-то сбежать, потому что понимал: пока время есть, потому что здесь я временно. Вернут обратно. Точно-точно вернут. А я не хотел обратно, значит, нужно что-то делать. Выбираться, искать пути, возможности. Хоть что-то.       И подтверждения, что мы всё-таки не в бескрайнем лесу, мне был крайне необходимы.       Ведь, повторюсь, я был крайне бесстрашным. Очень смелым.       Научился не повторять ошибки других рабов и не терять стремления к освобождению.       Ну и по детски глуповатым я тоже был, если честно. То, что случилось далее, тому доказательство.       

***

      — Видал, что нашёл?       Тот, с мордой рыбы, и имя которого недавно напомнил черноволосый главный, вышел из главных дверей и направился к нам. Лиам, да. Его звали Лиам.       Он всегда был энергичным, и в этот раз тоже.       Лиам спустился к нам и прошёл ближе, демонстрируя свою находку. Из одной руки в другую он перебрасывал мяч. Потрёпанный, коричневый мяч. Он закрутился на указательном пальце Лиама и после был перехвачен и подброшен в сторону второго черноволосого, когда Лиам уже дошёл к нам. Он посмотрел на меня, улыбнулся и махнул рукой.       — Привет…       Я не ответил, и не спускал с него глаз.       — Где ты его нашёл? — удивился черноволосый, подкидывая мяч.       — В кладовке порылся, всю перебрал, убрался там, а то бардак, что не пройти даже. Теперь порядок, ещё кучу всего нарыл, что, думали, потеряли.       — Отлично. — Главный по хлопал по мячу и хмыкнул. — Сдулся. Я сейчас…       Он быстро прошёл в сторону, где были ворота гаража, и юркнул под них. Послышался шум, металлический лязг и грохот, будто он что-то искал внутри. Я и Лиам остались одни, и я не издавал ни звука. Переступив с одной ноги на другую, он посмотрел на меня и снова улыбнулся, скрестив руки на груди.       — Как ты, крепыш? Выспался? Поел?       Я коротко кивнул.       — Здорово. И солнышко тебе пойдёт на пользу. Может, пару дней — и бледность пройдёт, энергии прибавится, впитаешь витаминов.       Его тон был всегда таким доброжелательным. Он поднял голову, жмуря один глаз, глядя в небо, и не переставал улыбаться. Если остальные приходили ко мне в разном настроении, то этот всегда был улыбчивым и весёлым. Пару раз подшучивал за углом над черноволосым, тот раздражался, и я сам прятал улыбку, потому что шутка была хороша. Заметно, что у них были близкие отношения. Дружбой это называют, тупица.       Я видел разных людей и любил анализировать их поведение, характер. Чтобы заранее знать, чего ожидать.       Очкастый был тихим, спокойным, как здешние края, книжным червём и занудой — такой я сделал вывод, потому что он всегда заходил ко мне с книгой, и самый главный его пару раз так назвал. Ко мне он был дружелюбен и мил. Если он не молчал, то что-то пояснял с располагающим тоном, как было с каплями для глаз.       Главный был чаще добр, иногда строг, иногда шутил или злился, но заметно это подавлял. Не навязывался, но следил за мной чаще остальных, и никогда, что бы я ни сделал, не поднимал руку, хотя по внешнему виду я мог с уверенностью сказать, что с одного удара он вырубил бы меня, если захочет.       А этот Лиам всегда был одним и тем же: улыбчивым и добрым. Я почти не видел других его эмоций. Порой улыбка на его лице казалась даже глупой и неуместной. Но она была и успокаивающей. Без капли фальшивости, чтобы, как делали другие, обмануть меня.       Я видел таких людей прежде. По натуре своей они такие. Вероника была такой. И Лиама этого я мог отнести к их числу. Именно их улыбки заразительные: если улыбается он, ты не можешь не улыбнуться в ответ. В их присутствии мир на пару тонов ярче, приятнее. Такие всегда заботились о других, нежели о себе, слушали. Они ломались быстрее всех остальных.       Я ковырялся в потёртости на своих великоватых штанах, когда сбоку вышел главный, сразу кинув мяч Лиаму. Тот побарабанил по нему и пару раз подкинул.       — Во-о-от! Уже лучше. Дай-ка я…       Он отошёл на пару шагов назад и поставил на землю. А затем лёгким движением пнул. Мяч пролетел мимо, и пинком главного был отправлен обратно. И снова.       Моя голова поворачивалась из стороны в сторону, куда летал мяч.       — Сложновато тут пинать. — На очередной подаче заметил Лиам, носком обуви зачерпнув щебень.       — Скоро утрамбуется, — ответил главный, приняв мяч и пнув вперёд. — На задний двор пока не пойдём. Здесь ещё ладно — можно попинать, но там Долорес нам всем троим головы открутит, если прилетит в одну из её клумб. Там самые любимые её цветы.       — Да, я видел, она за полив минут десять назад взялась. Но мы можем уйти дальше, ко другим садам. Там есть равнина.       — Нет. Кромка леса близко. На обходе видел следы у забора. И ночью собаки выли громче обычного. Зверьё уже приблизилось из наводнения поблизости.       — М-да. Дело дрянь. Киеран ещё не ответил тебе?       — Нет. — С прицыкиванием языка покачал головой главный. — Со следующим прибытием рассчитываю получить ответ.       — Скорее всего, сегодня опять выезд. Так что, может быть, ответ от него привезут.       — Было бы славно.       — Кстати! — Лиам снова пнул мяч, что стружка разлетелась вокруг. — Это ты в зале положил сумку? Она для Веры, я правильно понял?       Вера? Кто она такая? Не первый раз, когда я слышал это имя в их разговорах.       — Ну.       — Я просто положил туда письмо для нашей вредины. Видел, что и вы уже туда всякого для неё собрали. На прошлое моё письмо так и не ответила, не передала через Бенджамина.       — Может, не успела? — Пожал плечами главный на очередной подаче.       — Нет, ребята сказали, что она приходила на рынок, останавливалась у них и приняла прошлую передачку. Но сама ничего не стала передавать.       — Как давно?       — Неделю назад.       Главный хмыкнул.       — Значит, точно щёки дует на нас…       Они переговаривались дальше, но я неосознанно увлёкся мячом. У самого свербело внутри желание присоединиться. И вспомнил, как раньше играл в мяч. Как давно это было.       У Четта был мяч. И он научил меня, Дору и Коула.       Мы играли каждый вечер. Дел уже не было. Взрослые готовились ко сну и завершали оставшиеся заботы по дому. Иногда и нас подзывали на помощь, выходя из дома, но если видели, как мы играемся, что клубы пыли поднимались и смех с криком стояли на всю округу, то не тревожили и позволяли резвиться. Это было самое любимое время дня для меня. Я обожал игры в мяч.       Коул.       Дора.       Где же они сейчас?       Им не повезло так же, как им мне? Или у них жизнь сложилась намного лучше?       Живы ли они вообще?       От размышлений меня отвлёк мяч. Моя голова была опущена, ноги я болтал вперёд и назад под скамейкой, но не сильно, чтобы не привлекать лишнее внимание, пока в носок обуви не ткнулся прикатившийся мяч.       Я поднял голову, видя, что оба черноволосых глядели на меня. И ждали.       — Прости. Случайно. Ногу не так поставил при ударе, что тебе улетел. — Лиам потрепал стопой, сбрасывая из обуви крупицы щебня. — Давай-ка, пни мне. Умеешь? Играл раньше или не успел пока? Это несложно. Просто пни. Вот так. — Продемонстрировав удар, он хмыкнул и поддерживающе кивнул. Главный молчал и наблюдал за нами.       А я снова опустил глаза на мяч у своих ног. Нога так напряглась, не сдвинувшись с места, что задрожала. Мои кулаки сжались от желания сделать это.       Меня никто не торопил. Они просто стояли по обе стороны, в паре метров от меня и один раз переглянулись.       — Ладно. Если не хочешь, ничего страш…       Мяч с глухим ударом улетел вперёд от удара моей ноги, когда Лиам уже направился ко мне с неловкой улыбкой. Большой палец аж заныл, и обувь не спасла от удара и силы, которую я приложил.       Мужики остолбенели, но Лиам быстрее среагировал, пробежав вперёд и поймав мяч, чтобы не укатился за границу и в деревья.       — Ого! Вот это пинок! Молодец! — заговорил он, возвращаясь и снова подав своим ударом мне мяч.       Как только он докатился, я снова пнул. На следующей подаче опять мне — ещё. А потом ещё и ещё.       Мне очень нравилось. Я даже прикусил уголки губ, чтобы не улыбнуться.       — Ты глянь! Парень, у тебя хороший удар.       Пару раз мы пинали друг другу мяч, пока, всё это время наблюдающий с ухмылкой, главный не присоединился.       — А ну, давай теперь мне пас.       Мяч был у меня, и я пнул, что есть силы. И тот поймал.       Они это специально. Я, уже старше и ведущий вам рассказ, знаю это. Принесли мяч в первый раз, как я выбрался наружу. Совпадение, не так ли? Конечно, нет. Накачали его, и начали при мне пинать, после, будто случайно, направив в мою сторону, тем самым зазывая присоединиться. Маленький еще тогда я, совсем ребёнок, поддавшийся тоске и возможности поиграть в любимую игру с мячом, не смог удержаться. Не побоялся и не понимал — что-то это да значило. Перемены.       Мы играли продолжительное время. Я почти встал на обе ноги, заведённый игрой, что едва задницей касался скамейки.       — Оп-оп! — Главный принял в очередной раз мяч, подкидывая её ударом носка вверх, поймал другой ногой и снова пнул вверх.       — Не красуйся, Коди, давай сюда!       Точно.       Коди. Главного звали Коди.       Он рассмеялся и подал мяч Лиаму, и тот молниеносно передал его мне, а я Лиаму.       Стояла знойная жара, и хоть здесь ходил освежающий ветерок, мои щёки разгорячились, а по виску пробежалась капля пота. Но я не обращал внимания, и был поглощён наблюдением за игрой. Один раз пропустил подачу и мяч укатился назад. Меж кустов за скамейкой, прямо в цветы.       — Ой-ёй…       Я замер, ужасаясь, ведь запомнил разговор о драгоценных цветах. Оправдание само сорвалось с языка, как попытка защититься, совсем растеряв привычное неумение говорить.       — Я не хотел! Я… Я!..       Лиам оказался рядом и уже прошмыгнул мне за спину за мячом, аккуратно нагнувшись и подняв его. За своей спиной я не заметил, но Лиам, находившийся там, и уже выпрямившийся, указал пальцем над моей головой и одними губами произнёс: «Заговорил! Он заговорил!». Коди подавил улыбку и медленно ему моргнул, переступая с ноги на ногу и ожидая возвращения к игре.       — Не бойся. Ничего страшного. Мы же не скажем Долорес. Как минимум, сразу свалим на тебя, потому что тебе она точно ничего не сделает. А нас отметелит будь здоров.       Я промолчал, а они оба рассмеялись и вернулись к игре, будто ничего не было. Мяч перелетел ко мне, и теперь я старался ещё больше за ним следить, чтобы снова не укатился назад.       — У него очень хорошо получается, — тихо проговорил Лиам, но я услышал. Они вообще любили обсуждать меня, пока я был в паре метров от них и всё слышал.       — Да. Ты глянь, как сконцентрировался. Никогда таким энергичным не видел, кроме случаев с побегами.       Я поддался, не удержался, когда секундно посмотрел вперёд, за сады, где виднелся далеко-далеко дом, на границе леса. Не переставал о нём думать до сих пор. И даже если заигрался, всё равно размышлял, как сделать коротенькую, незаметную вылазку.       Будут ли меня ещё выпускать? Как скоро отправят обратно, откуда забрали?       Если лечение закончилось, то, скорее всего, отъезд туда, где мне место, не за горами.       По спине пробежались мурашки от одной мысли, что у меня не получится. Что я не смогу выбраться из личного кошмара.       Нет.       Я должен попытаться. Несмотря ни на что.       При первой же возможности попробую.       Этот дом наверняка может как-то помочь мне сбежать отсюда. Может быть там кто-то есть, или что-то, чем я смогу воспользоваться для побега.       Не имеет значения. Это всё равно возможность.       На очередном моменте, когда мяч прилетел главному Коди, он остановился, не продолжив игру дальше по кругу, и, щурясь, посмотрел вперёд. А после прошёл мимо, быстро передав мяч Лиаму.       — Убирай, иначе сейчас головы наши полетят.       Мы вдвоём посмотрели ему вслед и увидели, как из-за угла вышла та женщина, которую я видел пару раз и слышал именно её голос из коридоров. Она шла медленно, в подмышке зажимая лейку, а в двух руках несла вёдра. Коди их сразу перехватил, как только дошёл, и они о чём-то заговорили, направляясь к нам.       Лиам стал быстро оглядываться. Как вдруг пихнул мне мяч, тихо, но требовательно шикнув:       — Быстрее прячь!       Я растерялся, замешкался, не зная, куда деться. И не придумал ничего лучше, чем запихнуть мяч себе же под футболку в зону у живота.       Лиам возвёл глаза к небу и сжал губы, а грудная клетка рвано задрожала. Он держался, а я недоумевал, хмурясь и глядя на него снизу-вверх, придерживая своё «пузо». Лиам снова посмотрел на меня, на одну лишь секунду, как не сдержался и быстро развернулся, накрывая обеими ладонями рот, плечи его задрожали от беззвучного, безуспешно подавленного смеха. Я посмотрел вперёд, когда услышал обращение и лязг ручек у вёдер, отставленных в сторону.       — Малыш Джейк, тебя вывели погулять и… — Женщина, державшая лейку и названная хозяйкой здешних цветов, не договорила. Глаза её были направлены туда, где я «прятал» мяч, растягивающий до прозрачного футболку.       Коди стоял за её спиной. Он облизал губы и прикрыл глаза, потерев переносицу. Я услышал его гортанный хрип, но он быстро прокашлялся, сделав вид, что этот звук секунду назад не был смешком.       — Я пойду… ещё воды принесу… — С этими словами он быстро развернулся и ушёл, почти улетел за поворот, из-за которого я услышал смех.       — Как настроение, Долорес? — неловко произнёс Лиам, потирая затылок и перегородив меня.       Женщина посмотрела на него с пугающей улыбкой и запричитала, набирая в свои лейки воды:       — Лучше не заставляй малыша давить себе на желудок мячом и перестаньте тут придуриваться. Я уже всё поняла, сорванцы вы эдакие! Нельзя было уйти подальше от моих цветов? Сколько раз говорила — без толку! — Я прилип задницей к скамейке и вытащил мяч, когда Лиам протянул руку. Он подмигнул мне и закатил глаза, как бы дав понять, что всё нормально. Да и я слышал, как эта Долорес их не раз отчитывала. — Растёте, в мужчин уже вымахали, а как были пакостниками, так и остались. Сколько ни прячь ваш мяч этот, всё равно находите!       — Так это ты его спрятала, Долорес! Я искал всю неделю, найти не мог!..       Я вздохнул и чуть ссутулился, пропуская мимо ушей. Очень было похоже на случаи, когда миссис Хандерсон гоняла по дому дочку, которая вечно сбегала на гулянки, или Четта, что тоже бывало трепал ей нервы своим бунтарством. Похоже, такие разговоры — часть большинства семей. Как и этой.       Мяч валялся у моих ног. Лиам за моей спиной помогал Долорес, заливал в её небольшую лейку воды каждый раз, когда та заканчивалась и обсуждал что-то по дому. Прервал их вой.       Гул, резко возникший как будто со всех сторон, заставил и меня выпрямиться и оглядываться. Рядом со скамейкой, у моего плеча опустилось и упало на землю ведро. Лиам уже перепрыгнул ограждающие кусты и посмотрел в левую сторону.       — Ну… Где Коди, чёрт возьми! — Он упёрся руками в бока и быстро покружился, оглядываясь.       — Не ругайся при ребёнке. — Не отлипая от полива, проговорила недовольно Долорес. — Сразу туда, наверное, пошёл. Встречать. Иди, потом вместе мне воды принесёте, ничего страшного.       — А этого куда деть?! — Рука Лиама махнула в мою сторону.       — А куда и зачем его девать? Святая Александра, оставьте ребёнка в покое, дайте на солнышке побыть!       — Долорес, он сбегает при любой возможности и…       — Иди, я сказала! — От вскрика этой женщины и я был готов сделать всё, что она скажет. Хоть сам бы научился телепортироваться и вернулся бы в подвал. — Никуда он не денется! — А вот это ошибка, дорогая моя Долорес. — Неглупый мальчик, что вы так надумываете про него!       Лиам долго глядел на меня. Очень долго и подозрительно. Я даже оскорбился от такого пристального, тяжелого взгляда. Всё-таки, спеша и уже куда-то опаздывая, он махнул рукой и стал уходить.       — Будь тут, понял? С места не двигайся и будь у Долорес. Ни шагу куда-либо, куда задумаешь.       Ещё с секунду он смотрел на меня, уже переходя на бег спиной назад, после чего развернулся, ускорившись до неописуемой скорости, и перепрыгнул дальний забор, ныряя в зелень.       Тишину моего ожидания прерывало лёгкое посвистывание женщины за спиной. Она иногда что-то говорила себе под нос и ходила почти невесомо меж рядов своих обожаемых цветов.       — Ух, сорняк какой порос… Надо же…       Я искусал себе все губы от нетерпения. Потому что теперь ничего не мешало смотреть вперёд. Туда, снова на сады и виднеющийся дом.       Вот он. Шанс.       Они всегда долго пропадали, если был слышан звук, похожий на тот, что был пару минут назад. Они пропадали так, что я успевал обойти подвал в несколько кругов и от провала, что всё закрыто, вернуться в камеру и задремать. Только потом, когда меня брал крепкий сон, я слышал возвращение одно из них, но глаза уже не мог открыть — сон к тому моменту окончательном меня захватывал.       Кто-то приезжал. Кого-то они встречали. Это было очень часто. Рядом точно есть какое-то поселение, деревушка, где есть люди. Возможное спасение. И если я попробую добежать до того дома, то смогу увидеть местность на въезде в лес, чего не успел сделать раньше, когда привезли. Вдруг там есть дорога в другую сторону, до той самой деревни. Как быстро я доберусь пешком?       Я не мог стерпеть. И придумал план.       Рука дотянулась до мяча. Я поднялся и стал подкидывать.       Доролес, что наклонялась и руками в перчатках вырывала с корнем сорняк, посмотрела на меня.       — Играешься? Играй, малыш. Только далеко не уходи, помнишь?       Я кивнул, как самый послушный и беспроблемный ребёнок. Он просияла и наклонилась обратно к цветам.       Я кидал и пинал мяч, ловя его. Долго. Терпеливо. И всегда поблизости.       А потом, будто ненарочно, пнул так, что он улетел вперёд. В те самые сады.       — Ну-у-у вот. Что ж ты так? — Вновь посмотрела она в мою сторону. — Беги, забирай, пока не укатился. А он покатится, потому что сады идут вниз, хоть и холм наш с этой стороны не заметен из-за плавного наклона. И чтоб я видела!       Я угукнул и побежал за черту дороги. Мяч медленно укатывался от меня по земле и не останавливался. Долорес смотрела мне вслед. Я пробегал мимо веток, и стволов. Нагнал мяч. И не остановился, не поднял его, умчав вперёд. С такой скоростью, с которой Лиам, главный бегун этого дома, мне бы даже позавидовал.       — Джейк?.. Джейк!.. Джейк! Вернись! Куда ты? Дже-е-ейк!..       Ох, Долорес, прости меня, идиота…       Я не смел так подставлять тебя и так поедать твои нервы.       Я так сглупил.       Позор этот припоминали мне о-очень долго.       

***

      Свои силы я переоценил.       Иллюзией было, насколько близко мне казался тот дом. Всё из-за сада. Он тянулся ровно посаженными линиями деревьев, и потому терялся весь масштаб. На машине, когда первый раз проезжали его по краю, тоже не понять было, какую площадь занимал и сколько времени займёт преодолеть его.       А сад был просто огромным для маленького меня, к тому же запутавшегося. Я обернулся один раз назад. Особняк уже пропал, только крыша торчала. Но я не останавливался, хоть и слышал крики. Долорес долго звала меня, искала, надеясь, что я не убежал, а просто потерялся. Она шла за мной, но не бежала. Может только если чуть-чуть. Но я был ловким и очень быстрым. Где-то вдалеке лаяли собаки. Их вой я услышал, как только Долорес стала кричать за мной. Их всегда было слышно здесь, но видно — никогда.       Плечо болело ужасно. Внутри груди горело пламенем. Из носа летели сопли, которые я постоянно стирал. Мышцы ног почти сводило с непривычки, и пару раз я спотыкался о торчащие корни деревьев то тут, то там.       Но ни разу я не сбавил темп бега. Я почти летел и постанывал, когда нагибался, чтобы уклониться от свисающих веток, норовящий ударить по лицу.       Серая точка того дома становилась шире и дрожала в мутном зрении, деревья пролетали мимо мазками всех оттенков зелёного. В дальнейшем, кстати, зелёный — мой самый любимый цвет.       Я пробежал, наверное, уже половину. В носу стоял странный запах. Он заполнял всю округу: кислый, одновременно горький и свежий. Но вокруг валялись яблоки, и запах совсем был с их ароматом не схож. Странно.       Боль в плече стала невыносимой, что пришло замедлиться, перейти на шаг. Но стоять я не стал. Шёл и шёл. Ходьба позволила слышать мир чётче, хоть и биение сердце отдавало в уши. Но пропал шум в ушах от бега, похожий на ветер. Я продолжал слышать где-то позади собак. Их лай всегда был где-то на самом краю всех звуков здешней обстановки. Но не в этот раз.       Я нахмурился, когда слух зацепился за лай. Тогда и понял: лай не был где-то далеко и на одном месте. Лай следовал за мной по пятам и приближался.       Паника охватила меня до холодного пота. Я стал оглядываться и слышать их везде.       Ореол их лая будто сужался. А я стоял теперь, как вкопанный, с ужасом, оглядываясь.       Изнутри рвался крик, требующий двигаться, побежать дальше. Но глаза мои искали подтверждение, что мне просто кажется.       Я увидел их.       Меж рядов, впереди, от особняка, зигзагом и напрямик, по моим следам, бежали собаки. И видел я, что они намного быстрее меня ранее преодолевали расстояние.       От того, как быстро и напугано я повернулся и вновь побежал, из грудной клетки вырвался вскрик. Это уже не страх меня взял — я был в ужасе. Ведь слышал из разговоров, — и ругал себя, что не вспомнил об этом ранее, — что территорию-то здесь охраняли сторожевые и охотничьи собаки. И вот, обнаружив мой побег по возвращении, Коди пустил их за мной.       Они нагоняли меня. Так быстро, насколько я и предположить не мог.       Я уже плакал, всхлипывал и оглядывался.       Завопил, когда вновь посмотрел через плечо и отчётливо увидел их силуэты, хвосты, быстро перебирающие лапы, мелкие глазки, смотрящие вперёд. И пасти, редкие из которых распахивались, лая.       — Нет-нет-нет!..       Бах!       Я влетел в очередную свисающую ветку, ведь не смотрел вперёд, и от неожиданности задохнулся и упал вперёд, в секунду перегруппировавшись. Голубое небо с ударом о землю стало темнеть, я закашлялся. Испуг меня не покинул, и я не терял времени, хотя больно было очень сильно. Я перекрутился на живот, посмотрел вперёд, откуда бежал.       Это конец.       Собаки нагнали меня, но одна из них была лидирующей в этой погоне. Она резко сбавила темп и согнулась в лапах, наклоняясь к земле, как всё-таки догнала. Зарычала на меня, прерываясь на лай. Зубы её сверкали, паутинки слюны разбрызгивались, но она шла ближе. А затем встала в паре метров от меня, лежавшего на земле, отползающего и плачущего, и так громко без остановки стала лаять.       — Тише… тише… Пожалуйста…       Я сотню раз пожалел, что решился.       Напуган бы так, что готов был там же обоссать себе штаны. А она всё лаяла и рычала на меня, что я даже шевельнуться не мог. Стала наступать всё ближе, я притянул к себе ноги, отполз, пока не упёрся спиной в ствол дерева.       Свист, пронёсшийся по округе, вмиг заставил собаку умолкнуть. Она тут же села на задницу и закрутила головой назад, виляя хвостом.       Это был Коди, нагнавший нас.       Он замедлил бег, переходящий на быстрый шаг и усмирял дыхание, запрокинув немного голову назад.       — Умница… Умница, моя девочка… — тихо, с отдышкой повторял он, приближаясь. — Умница, всё. Не чужой. Это он, всё, не трогай. Молодец, нашла. Хорошая девочка, Тройка.       Коди посмотрел на меня, остановившись рядом с собакой и сунув руку в карман. Пальцы вытянули наружу что-то похожее на высушенное кроличье ухо, и оно упало у лап собаки.       — Держи, твоя награда, — разговаривал он с собакой, но смотрел по-прежнему только на меня.       От этого взгляда было неуютно, и говорил он обо всём, что высказывать не нужно было — всё понимал, хоть и был ужасно обижен от собственного провала, так ещё в таком итоге: лежащий на земле, весь в слезах, до сих пор скулящий то ли от досады, то ли от боли во всём теле.       Коди недовольно цыкнул, прикрыл глаза и покачал головой. После чего приложил два пальца к губам и громко свистнул — одновременно с тем, как добежали другие собаки и наступали со всех сторон.       — Стоять! — приказал он, оборачиваясь и пройдя полукруг, отцепляя меня им. — Назад! Назад, я сказал! Фу! Всё, домой давайте. Победа за Тройкой. Чтоб я вернулся, а вы были уже в псарне и ждали ужина. Ну?.. А ну брысь, блять!       Я вжался в дерево от его тона и приказного крика, уже предвкушая, что следующей целью буду я. Собаки отступили и одной стаей помчались обратно.       Коди стал подходить ко мне. И сел напротив на корточки, неожиданно спокойно, с тяжёлым выдохом заговорив:       — Это уже не смешно, мелочь. Скажи честно: ты правда такой бестолковый или, ну, от скуки бесишься? Глистов потравили вроде, разве нет? Всё-таки не сидится на заднице? — Он был разражён. Очень сильно. Но сквозь открытое недовольство сквозила некая доброта. Говорил строго, но с улыбкой на лице, словно случившееся не одобрял, но забавлялся.       И потому я не знал, что делать: готовиться, что он ударит или сжалится. А я молчал, стараясь держать лицо. Мои губы сжались, ветер раздувал волосы, они задевали глаза, застилая взор. Но я сидел, держался, но не мог долго — плечи опускались от того, как Коди нависал надо мной, глядя в глаза.       — Зверёныш, ты же понимаешь речь человеческую, тогда почему из раза в раз заставляешь меня сомневаться, что понял меня, услышал? Жить не хочешь? Ты только скажи — и мы прекратим этот цирк заботы и ласки с тобой, дадим волю, помчишь опять в лес, станешь кормом волкам, или, быть может, приютят тебя, будешь частью стаи. И если не так, и мы всё-таки имеем шанс наладить отношения, тогда ты уж прости за поспешные выводы. Но только это мне на ум приходит, судя из твоих решений ослушаться и игнорировать любую мою просьбу.       Я полностью осунулся, не терпя таких речей. Внутри горело давно забытое чувство. Мне было… по-детски стыдно.       Неизбитый, как бывало всегда, — лишь пристыженный безобразник. Только и всего — так это и выглядело.       Как никогда хотелось спрятаться. Я снова заплакал, но не прятал собственных слёз.       — Здесь ловушки повсюду. — Вновь уже тихо заговорил Коди. — Я большую часть обезвредил, потому что понимал: дай момент — помчишь сюда и подорвёшься. Но там, ещё метров десять — зона, которой я не успел заняться. Понимаешь? Одни б сандалии от тебя остались.       Я с непониманием, стирая слёзы, посмотрел за дерево, у которого сидел. Отличий в видах садах там, и здесь, я совсем не заметил.       — Не увидишь, — Коди понял, что я высматривал. — Ловушки в листве. Только задень леску — нашпигует тебя лезвиями или бомбанёт. Смотря, под какое дерево залезешь.       Сад в одно мгновенье стал пугающим, что шевелиться не хотелось.       — Чувствуешь запах? — Коди шмыгнул носом, оглядываясь вместе со мной. — Табачный, цитрусовый и немного лаванды. Здесь везде висели мешки со смесью, и запах ещё остался, хоть я и поснимал их. Они нужны были, чтобы собаки на ловушки не нарвались и не совались сюда, в принципе. Так-то они привыкли сюда не лезть, и своим бегством ты их очень даже помучил: для них находиться в таком запахе, как тебе кучу клопов под нос посадить. Отвратительный запашок.       Мне не хотелось двигаться вообще — лучше исчезнуть вовсе. Настолько меня поработило чувство стыда и вины. Горечи провала не было совсем почему-то. Не понимал я, почему.       Коди уже встал и отряхнулся, позвал меня за собой, но я ещё не встал. Одна бровь его приподнялась, а уголок губы изогнулся.       — Ребёнок, так ты всё-таки хочешь в лес к волкам или повиснуть здесь, проткнутый ловушкой?       Я даже не проконтролировал, как тут же напугано покачал головой.       — Тогда шуруй вперёд. Живо.       Встать пришлось, потому что Коди пошёл обратно у особняку, а мне оставаться одному здесь совсем не хотелось. Шли мы долго, в полной тишине.       Сил у меня почти не осталось. Едва волочил ноги.       Когда особняк уже вырос всем своих огромным фасадом перед нами, впереди, между деревьями пробежал силуэт. Заметив нас, тот пучеглазый остановился, что из-за силы бега и резкого торможения земля вокруг разбрызгалась.       — Нашёл! — Он согнулся пополам, упираясь в колени руками, и тяжело дыша. — Нашёл!.. Нашёл, мать его за ногу… Фух… Всё нормально?       — Нормально, — ответил Коди, обернувшись на меня. — Нашёл и уже отчитал. Думаю, хватило.       Думалось мне, что если не Коди, то Лиам сейчас начнёт ругаться, потому что выглядел он очень встревоженно. Но он только расслабился и рассмеялся, проходя с нами и оставшись у меня за спиной, чему я не противился, потому что едва не терял создание от усталости.       — Мелкий, ну ты даёшь! Что, набегался? Устал, да, бедолага? Если любишь бег как я, то можем потом в салки поиграть — высвободишь бесов своих. Не переживай, у всех они есть, и самые разные.       Я угукнул, потёр глаза и снова накрыл ладонью зону у груди, где опять что-то заныло.       Маленький, детский ум не понимал, почему же внутри что-то кололо. Это день за днём, по ма-а-аленькой частичке рассасывалась чернота, набитая мне в брюхо другими людьми. Не такими, которые теперь меня окружали. Но пока этот маленький разум всё равно не мог так подумать, а затем — поверить.       Перед Долорес меня, кстати говоря, заставили извиняться на следующий день. Да и я сам того хотел, потому что её крики вслед, когда убегал, запомнил на всю жизнь. За её переживания в тот день я себя не смог простить.                     

***

Андре

      Один день шёл за другим, в каждом их них покоя не было. И меня это устраивало.       Я проводил встречи, ездил по предприятиям, выезжал на приглашения, контролировал работу с бумагами, письмами в другие города, неделю сопровождал Капо Барбадеса, Дантона Торна, приехавшего в город, а после несколько раз встречался с его помощником, обговаривая обновившиеся правила товарооборота через них к Рашмору.       Меня таскало из города в город — не проводил в Кайласе все семь дней недели, как нужно было уехать по следующему поручению, отдавая на это день или два.       В то время гонцов не было: отправками писем мы с Мортимером занимались через своих помощников или лично. Я смог разгрузить всё, что свалилось на плечи мне одному, оставшемуся при Себастьяне, и было это не ради освобождения себя от груды дел, а ради понимания, что все идёт как надо — я справляюсь.       Мне не нужны были выходные, свободное для самого себя время, исключение — время на сон, и только. Большего не требовалось.       Я любил ощущение загруженности, длинного списка дел. Мозг был в тонусе, я всегда считал себя достаточно способным, как и все вокруг, с самого детства, это во мне отмечали — многозадачность и трудолюбие. Я был легко приспосабливаемым к любым переменам и трудностям.       Многие, особенно братья, часто подначивали, указывая на моё стремление к одиночеству, но не воспринимали всерьёз ответ, что таков мой склад ума и привычек — так легче сохранять концентрацию на деле, ничего не упустив, и каждое дело завершать успехом. Их шумная компания часто сбивала мысли, крутящиеся в голове в нужном мне для работоспособности ритме. Даже Мортимер, бывало, так делал, потому что часто, хоть и тихо, бубнил себе под нос всё, что было в голове. Это было его привычкой для фокусировки на деле — мысли вслух. Объяснился он своей привычкой с детства: он всегда так учил что-либо или читал книги вслух, так легче запоминалось. И осело это до зрелого возраста, потому часто что у него в голове, то и на языке, пока занимался делом. Если пройти мимо его творческого кабинета в особняке, и если он там, то без исключений всегда можно услышать, как Мортимер что-то проговаривал меж делом. Абсолютно всегда он так делал.       Себастьян заметил наши различия в комфорте, и изначально выделил каждому по своему кабинету и в Сердце, и в Авроре. Чаще именно я оставался в Сердце, когда Мортимер привык к Авроре и проводил большую часть времени там. Присутствие Себастьяна в одном из отелей зависло от рода занятий. Если нужна была тишина, то находился он в Авроре, а если планировались встречи — только Сердце.       Поэтому и в это утро, разобравшись уже с парой дел, я направился именно в Сердце, входя через задний вход.       После обеда планировалась встреча с одним из партнёров, который настаивал на встрече с Себастьяном лично и как можно скорее. Тему для встречи тот обозначил сразу: активная наша работа с приватизацией лагеря с работорговлей в том районе, что стоял на границе с бизнесом этого партнёра, — ему нужны были гарантии безопасности бизнеса в начатой борьбе, именно из уст Себастьяна. Я не был уверен, что в количестве забот Себастьян не забыл, и мы изначально договаривались, что я заеду за ним.       На закрытом этаже, в коридорах было тихо в отличие от всех остальных этажей ниже: гости входили и выходили, ресторан кипел жизнью, так как вот-вот наступал обед.       Я поправил воротник рубашки, приветствуя охранников, занимавших двери в главные апартаменты этажа — апартаменты Себастьяна. Парни мне и подтвердили, что Себастьян внутри и ещё не выходил.       Без задней мысли, как и всегда свободно, я вошёл и направился по коридору, думая о ближайшей встрече, и постучался прежде, чем через секунду дёрнул ручку двери.       — Доброго…       Женская голая спина, медленно покачивающаяся, а затем резко замершая — первое, что я увидел. Как сжимала её бока мужская хватка — второе. Постанывающая женщина, с моим неожиданным появлением на пороге, тихо охнула и обернулась, убирая черные кудри с плеча.       Я не завершил сказанное и не вышел поспешно за дверь. Увиденное не было чем-то привычным, будто каждое утро Себастьяна прерываю на таком деле, но и удивления не вызвало. И женщина мне была знакома.       Она не являлась обычной проституткой, а была из числа камелий. Камелиями звали тех дам, кто не работал в публичных домах, наравне с другими, ниже рангом, проститутками. Отдельный «сорт» женщин, действующих в одиночку или замеченные сутенёром, который выделял своим отобранным камелиям заказы сложнее в роде занятий, но потому и дороже. Они те, кто выдался лицом, навыками и обзавёлся опытом в таком «нелёгком» деле. Камелии нередко сопровождали других мужчин на разных мероприятиях, идя под ручку, как сверкающее украшение. Часто образованные, потому умели поддержать разговор, как кошки грациозные, на долю удачливее, и на пару извилин умнее обычной проститутки.       Эрин Фауст. Так вроде её звали, если я не перепутал с другой фавориткой Себастьяна. Он без исключений пользовался услугами только камелий, отобрав пару фавориток.       Эрин обернулась через плечо на меня, не сдвинувшись с места. И показался сам Себастьян, со спины поднимаясь на локтях, и выглядывая из-за неё.       — Андре?       Приподнимая одну бровь, я откинул портфель, нагруженный документами, с которыми ещё не закончил, на близстоящий стул, и прошёл в комнату, направляясь к окну и дав им понять, что продолжению не быть — я здесь, и не вышел за дверь, неспроста.       Женщина в уголке моего зрения не спешила. Выгибаясь, она опустилась ниже, обхватывая лицо Себастьяна и долго поцеловала его в губы. Затем уже наконец-то стала слезать, высвободив поднявшегося следом Себастьяна, встала и решила наготы своей не скрывать. Я чувствовал её долгий взгляд на себе, как распахнул шторы, впуская солнечный свет, и не имел желания распознавать, что за ним было. Скорее, обыкновенное изучение с нотой неприязни за то, как их прервал и даже не вышел за дверь, дождавшись, отнёсся к случившемуся пренебрежительно. Я обернулся, оглядывая беспорядок в тот же момент, когда сбоку закрылась дверь в ванную. Наконец-то. Это было слишком долго.       — Ты смутил даму, Андре. Можно было и дождаться ответа, как постучал, прежде чем войти, — заговорил Себастьян, уже севший на край кровати, откровенно подначивая меня. Вздохнул, окидывая взглядом. — Хотя… о ком я говорю, ведь чувство такта ожидать стоит только от моего второго Консильери. Прости, моя вина, позабылся.       Одежда была разбросала поблизости, попутно я небрежным, даже брезгливым движением подтолкнул женское платье ближе к двери в ванную, за которой был слышен шум воды.       — Учитывая, за чем я тебя потревожил, думал, что ты уже проснулся и вполне ясно мыслишь. Понимаю — тоже не сразу голова по утрам включается — поэтому могу дать ещё пять минут, чтобы память окончательно вернулась. — Я размял напряжённые лопатки, хмыкнув, и подал ему пачку сигарет.       Себастьян принял её не сразу, долго глядя на меня снизу-вверх.       И недовольно процедил:       — В общем-то, я сам виноват был тем днём, когда взял тебя своим Консильери…       Такие подначивания друг друга недобрыми утренними часами восполняли мне нехватку общения со старшими братьями. И были вполне объясняющими, почему Коди и Себастьян были так близки — слишком похоже иногда вели себя.       Себастьян медленно курил, окончательно пробуждаясь, дым мутным облаком заполнял комнату и вытягивался в приоткрытое окно. Себастьян оглядел меня, секундно зевнувшего и встряхнувшегося в плечах.       — Спал сегодня?       — Да…       — Выглядишь не особо бодро.       — Я никогда так не выгляжу, даже если проспал шестнадцать часов.       Сигарета меж пальцев Себастьяна тлела. Я подал ему пустой бокал из-под виски, который он принял, поблагодарив, и сбросил в него пепел.       — Знаешь, думаю хватит с тебя. Прошло уже больше месяца, как ты работаешь в одиночку. Середина лета, всё-таки. Я попрошу со следующим письмом вернуться Мортимера, а ты поедешь…       — Нет, — сразу перебил я, хмурясь. — Со мной всё в порядке, не стоит.       — Уверен?       — Да. Мне не нужен отпуск или выходной. Да и там, с остальными, отпуска не будет.       — Разве? Я считаю иначе, — посмеялся Себастьян, докурив и потушив сигарету. — Свежий воздух, лес вокруг, тишина. Заботами по дому ты не занимаешься, как мне постоянно говорит Лиам.       — Конечно, как же бы он не пожаловался…       Я закатил глаза, отходя к шкафу, и бросил Себастьяну пижамные штаны.       — Он называет тебя белоручкой.       — Я в курсе, потому что жалуется не только тебе, у меня за спиной, а ещё и в лицо не теряет возможности это выговаривать.       Тихий смех Себастьяна пророкотал низким сонным басом за моей спиной, когда он поднялся, одеваясь.       Мы оба не спешили начать более целесообразный, информативный диалог, пока шум воды наконец не стих, и не распахнулась дверь, из которой вышла Эрин. Себастьян одновременно с этим шустро поднял её вещи с пола и подошёл, закрывая мне обзор и отступая с ней ближе к двери. Эрин медленно стала одеваться в платье, Себастьян застегнул его на спине и опустился, помогая ступить в туфли.       — Гарри ожидает с каретой внизу. Скажи парням у входа — сопроводят…       — Как скажешь, дорогой. Ещё увидимся, Себастьян, — с заученно томным звучанием проговорила та напоследок, прежде чем оставить поцелуй на щеке и скрыться. Цокот каблуков медленно удалялся, Себастьян не закрывал дверь, пока не послышались голоса парней из охраны, встретивших девушку на том конце коридора.       — Итак… — с тихим вздохом Себастьян вернулся ко мне, закрывая дверь.       Я глянул на наручные часы.       — Через сорок минут у тебя встреча с Эриком. Та самая, которую он требует уже недели две. По лагерю вблизи его точки.       — Точно…       — Я сейчас. Время есть, я на машине, так что доедем быстро. — Я уже стал отступать, чтобы, пока Себастьян соберётся и сходит в душ, заказать ему завтрак в ресторане.       — Подожди, Андре. — Подозвал Глава, не успел я взяться за ручку двери.       Обернувшись, увидел, как он указал на чемодан, который я заметил, но не стал уделять больше внимания. Он стоял под стулом у зоны для переодеваний.       — Лучше отнеси его в машину. И сегодняшний билет до Барбадеса возьми с моего стола.       — Что это? — Мне уже не нравилось собственное предположение. А Себастьян был одним из тех, кто сразу и прямо ничего не говорил. Вперёд шли намёки, некое наступление, чтобы сразу прочувствовать мнение напротив и понять, какой тактики придерживаться.       Себастьян ушёл в ванную, оставив дверь открытой, и я сразу последовал за ним, занимая проход. Включив кран, он стал умываться и чистить зубы.       Я почти взвыл от ожидания, которое всегда ненавидел. А Себастьян будто намеренно долго занимался зубами, ни разу не глянув на меня. Прополоскав третий раз зубы, он стал заниматься бритьём, достав лезвие и банку геля.       — Ты не поедешь со мной, — наконец-то заговорил он. — Мне нужно, чтобы ты доставил этот чемодан Бенджамину. Завтра. В Барбадесе. Коди несколько раз мне писал о необходимости в вещах для Джейка, и я никак не находил возможности встретиться с Бенджамином для передачи. У них много дел в сезон продаж на рынке. Поэтому поедешь туда ты и передашь.       — Билет на сегодня, — заметил я, чувствуя, как заныли плечи от напряжения.       — Да. Он дневной, через полтора часа, поэтому ты со мной не едешь, а только довезёшь и отправишься на вокзал. К вечеру доберёшься.       — И что мне делать, если доеду сегодня, а встреча зав…       — Я бы хотел, чтобы ты отдал вечер на встречу с Верой. Узнал, как у неё дела, повидался с ней, как никак, раз в прошлый раз не удалось. Может, поможешь ей с чем-то, что требуется.       — Дела у неё отлично. Жизнь кипит, раз в прошлый раз я не смог её застать дома. Мужик из ломбарда подтвердил, что она жива и здорова, и…       — И всё же, Андре, — Себастьян посмотрел на меня через зеркало, стискивая челюсть и не терпя моего открытого, в тоне звучащего нежелания, — я хочу, чтобы бы ты лично повидался с Верой и своими глазами увидел, что с ней всё хорошо. Ты меня услышал?       Глубокий вдох, Андре.       Глубокий вдох.       Боже, нет…       — Да, — проскрежетал я, возводя глаза к потолку. — Да, Себастьян… Я услышал тебя.       — Чудно, — улыбнулся он мне в отражении, вернувшись к бритью, но не закончив издеваться надо мной: — Конечно, я не настаиваю. У тебя есть выбор. Можешь от моего лица в дороге написать письмо в особняк, передать через Бенджамина, и пускай приезжает Мортимер, а ты поедешь в особняк на отдых. И не увидишься с Верой, потому что тогда я поручу это дело Мортимеру. Думаю, он будет рад сменить род деятельности, отвлечься от, очевидно, тяжелых забот в особняке, учитывая временное проживание там Джейка. Заменишь его. Выбор за тобой.       Это был выбор без выбора. Отправиться в особняк, где нужно будет присоединиться к уходу за тем мальчишкой. Или перетерпеть, встретиться с Верой, но остаться при Себастьяне и не терять темп работы.       Мне не хватало братьев — единственное откровение, которым я, так уж и быть, поделюсь. Я привык к их постоянному присутствию поблизости, хотя бы к одной встрече за день. А теперь остался один, и иногда ощущал накатывающую тоскливость.       Некоторыми вечерами, готовясь ко сну, я даже думал о том, как они там. Насколько им тяжело или, наоборот, весело, ведь любые трудности они проходили без исключений с улыбками на лицах. Братство всегда сохраняло баланс сил.       Но думать об этом и быть частью — разные вещи. И второго я не хотел.       Ещё пара слов несогласия с решением Себастьяна из моих уст — и он или правда отправит в особняк, или выкинет меня в окно. Первое было более нежеланным, сродни с кошмаром. Второе я бы даже попробовал перетерпеть, но…       Себастьян оставил решение за мной, и оно было очевидно.              

***

      Барбадес встретил меня стеной из дождя, тёмным, почти чёрным небом. Молнии сверкали за тучами, ветер срывал мою шляпу, как только вышел на перрон. От ощущения себя в самом центре толпы меня покалывало неприятным чувством во всём теле.       Очень гостеприимно, соответствовало предположению, с каким настроем откроет мне Вера, как только появлюсь у её двери.       Если откроет.       Ибо в прошлых раз её даже дома не оказалось. Недовольство этому сразу выпрыгнет из моего рта, как только увижу её перед собой. И Вере же будет плохо, если ситуация, наоборот, повторится. Потому что в этот раз я не стану уходить ни с чем, оставляя от неизбежности какие-то глупые записки. Даже если обиду она свою не уняла, меня это не волнует — я не собираюсь терпеть подростковые истерики и надрывать свой слух, если ещё хоть раз попробует повысить тон. Я был расстроен последствием, хоть и разумного, но тяжёлого решения, что в это лето она не едет в особняк, не меньше остальных. Однако то, как она повела себя при Себастьяне, после праздника и всего, что было для неё сделано, несмотря ни на что, меня не устраивало. Она очень любит демонстрировать в последнее время насколько выросла — больше не ребёнок. Если остальные до сих пор не понимали, что своими действиями и высказываниями пыталась доказать Вера, я же понял. Так даже лучше: если считает себя взрослой, пускай ведёт себя зрело.       Раскат грома подавил гудок поезда за спиной, я направился, сквозь пелену ливня и чужих спин, в сторону дороги и уже видневшихся карет и кучеров, зазывающих только прибывших на поезде.       Такси медленно ползло по неизбежно, даже при отвратительной погоде, оживлённым улицам. Рабочее время закончилось, и толпа густела, потоком рассасываясь на жилых улицах.       Настроение ухудшалось с каждой минутой — я был ближе ко встрече, которая точно не будет приятной. Кого-кого, но меня, приходящего к ней в одиночку, Вера никогда не встречала с радостными воплями, как остальных, хотя я вполне понимал, что виной тому моё же отношение к ней. Я не был добродушным, милым и опекающим, как Мортимер. Не осыпал соразмерной радостью от встречи, шутками и смехом, как Лиам. И не кутал её с порога в медвежачьих объятиях, как Коди. Я был скуп на эмоции, но открыто давал понять, что рад её видеть. Это же было видно по мне, разве нет?       Братья часто говорят о моём неумении ладить с людьми. Слишком часто. Надоедливо часто.       — Лицо не треснет, если лишний раз улыбнёшься, в курсе? — подначивал Лиам.       Я в ответ молчал, потому что не имел желания объясняться в чём-то настолько понятном — такой я по характеру, и никогда не стану изворачиваться наизнанку, лишь бы кому-то угодить.       И сейчас угождать капризам Веры не стану, с каким бы настроением она ни встретила.       С этой мыслью я выбрался из кареты, оставившей меня у арки во двор. Я десять раз возненавидел тот миг, когда Себастьяну ударило в голову направить меня к Вере снова. И так, чтобы точно увидеться и увидеть своими глазами, что у неё всё хорошо. Как будто слов ломбардщика, что следил за её покоем и всегда был готов отправиться к ней на помощь, не хватило.       Я преувеличивал. Действительно преувеличивал сложность этой встречи, потому что в последний момент подумал, что, возможно, на меня физически давит совсем не то, что я надумал себе — может быть, это предчувствие, которое подсказывало, что что-то не так.       Мать не раз говорила, что её часто поднимало из сна резко ставшее плохим самочувствие. Сердце вырывалось из груди, и она места себе не находила, пока не узнавала всеми имеющимися способами, что у меня всё хорошо. А потом объяснялась, что так её сердце матери подсказывало, что со мной происходит что-то плохое. Я не говорил ей, что на самом деле в те ночи я присутствовал на опаснейших встречах, а над головой свистели пули. Матери знать, слышать подтверждение её предположениям необязательно. Пускай спит спокойно и не беспокоится обо мне.       И в этом же момент, дёргая ручку двери в подъезд, я подумал, что именно это оно и было — предчувствие чего-то нехорошего. И что если до этого всей душой я не хотел встречаться с Верой, то теперь мне необходимо. Крайне необходимо.       Мне не хотелось видеть подтверждение этому.       Но когда ступил на придверный коврик и постучал уже несколько раз, а мне никто не открыл, всё уже было понятно: хорошо развитое предчувствие — дело семейное. От матери досталось что-то большее, чем черты лица, ведь характером я был намного, честно говоря, противнее.       Я стоял долго и продолжал стучать, раздражаясь всё сильнее — за дверью был слышен шум, предположительно из зала, распространяющийся по коридору и в левую часть, где были спальни.       Вера дома.       Тогда почему не открывает и хотя бы не подаёт голос?       Неужели опять эти обиды, дурацкая вредность или, того хуже, бойкот?       Я переступил с ноги на ногу, поколотив в дверь, и наклонив голову от усталости. Тогда же, устремив взгляд себе в ноги, обратил внимание на ковёр, попачканный мокрыми следами. Мои следы накрывали точно недавно оставленные следы женской обуви. Рядом, справа — другие отпечатки длинной, слишком широкой для женской, ноги.       Это был след от мужской обуви. Невысохший. Почти «свежий».       Вера была дома.       И не одна.