Сугуру уходит

Хайбара хороший мальчик. Добрый, искренний, чем-то похожий на щеночка. Конечно, ему понравилась девочка, которую они с Нанами спасли во время последнего задания, конечно, он согласился выпить с ней кофе в выходные. — Исида-чан такая милая, — его щёки трогательно краснеют, пока пальцы неловко мнут уголок тетради. — Как думаете, мне стоит пригласить её куда-нибудь после кофе? Может в парк? Или кино? Какой фильм лучше всего подойдёт для свидания? Смотрит он почему-то на Сатору, жующего жвачку и воюющего с конспектом по истории Японии. По его скромному мнению — это худший предмет, с которым предстоит справиться на экзамене. Карты, даты, перемещения армий во время войн — голова кругом идёт. На кончике языка зудит желание разныться. Останавливает лишь тот факт, что всем собравшимся — насрать. Они все в одной лодке. Кто вообще решил, что шаманам нужно сдавать и общеобразовательные предметы? — Годжо-семпай? Сатору вздрагивает и не сразу может сфокусировать взгляд на Хайбаре. Перед глазами мельтешат строчки с его собственным корявым почерком. Он надувает из жвачки пузырь и громко лопает. — Ю-кун, почему ты меня об этом спрашиваешь? Сёко справа отрывается от своего учебника и смотрит на него как на идиота. Нанами на другом конце стола дёргает бровями и продолжает строчить в тетради. Сатору моргает. Он не понимает. Логично было бы спросить Сёко — она единственная находится в отношениях. И уж точно разбирается в том, что нравится девушкам, пусть и выглядит иногда как потрёпанный алкоголик средних лет. — Годжо-семпай, у меня это впервые, и я обязан знать, как парню вести себя на свидании! Хайбара решительно сверкает глазам, только от этого понятнее не становится. Можно было бы сказать что-то общее — сцен из фильмов и манги в памяти достаточно, можно было бы отшутиться. Но в голове воображаемые военные корабли переплывают с одного острова на другой, армии разбивают лагеря и перемещаются пунктирными стрелочками. — Так я тоже ни разу не был на свидании. Я ж ни с кем не встречаюсь. Это очевидно — всю начальную и среднюю школу он учился на дому и ни с кем, кроме семьи и старейшин, не общался. Это очевидно потому, что всё своё свободное время он проводит за тренировками или в компании Сёко и Сугуру, он не может ни с кем встречаться. Телефон в тишине вибрирует слишком громко. Я никогда не видел столько снега! А это МАРТ! Сатору сразу же забывает о Хайбаре и его вопросах.

Хахах, медведь, водка, balalaika?

Сдай за меня историю!

Пха, нет.

Я думал ты мне друг!!!

А ты!

Ты умеешь думать? Вот сюрприз. — В смысле, Годжо? Сатору не нужно отрываться от телефона, чтобы узнать, что на него все пялятся. Даже у Нанами выражение лица — сложное, хмурое, с чуть порозовевшими скулами. С его скудной эмоциональной палитрой это всё — откровение. Хочется захихикать. Учись, студент! Мы на квартиру. Завтра на вертушке лететь на промысел. Я даже представить боюсь, какое проклятие может быть там.

Малыш Сугуру боится страшного проклятия?

Захлопнись. Сатору чувствует, что улыбается, когда отправляет в чат голубое сердечко и сразу же получает в ответ чёрное. — Сугуру сейчас в России, — отвечает он на повисший в воздухе немой вопрос, закрыв телефон. — Недавно приземлился. Передать от всех вас привет? — Вы обмениваетесь в переписках сердечками? — Сёко хмыкает и пакостно улыбается. Она отбрасывает собственный учебник по истории, из-за чего армия пустых и полупустых чашек и стаканов в центре стола звенит и трясётся. — Как неприлично смотреть в чужие переписки, Иери-чи! — Сатору красноречиво поправляет средним пальцем очки и смотрит поверх стёкол. Кончики ушей начинает мелко покалывать. — Годжо-семпай, — Хайбара мнётся и краснеет ещё сильнее. — К вам всегда подходят девушки. И они всегда дают вам свои номера и почту! — Ю-чан, но это же не значит… — Хайбра-кун, мне кажется, нашему Годжо нравятся вовсе не девушки… Лицо Сатору вспыхивает, уши горят, наверняка он сам весь покрылся красными пятнами и оттенком кожи похож на несчастного, багрового от смущения первогодку. Он хватается за телефон как за спасательный круг и старается не смотреть на то, как поигрывает бровями Сёко и как вытягивается лицо Хайбары, вылупившегося на него во все глаза. Но, к сожалению, впериться в экран — недостаточно. Иногда он ненавидит свою технику.

Сугуру

Меня обижают.

Сердце стучит где-то в ушах. Как жаль, что я не могу к ним присоединиться. — Ой, я как чувствовала в прошлом году с шоколадом! — Я не хочу это знать, Иери-семпай, — Нанами наконец отрывается от примеров. Его лицо подозрительно розовое. — Хайбара, ты тоже не хочешь это знать. Сёко заливисто смеётся и советует Хайбаре на свидании просто быть собой и полагаться на чувства. Сатору со сдавленным стоном падает лицом в стол и прикрывает голову учебником на манер крыши. Наверное, впервые в жизни ему хочется провалиться сквозь землю.

***

В ночь перед экзаменом Сатору сидит на кровати в своей комнате, обложившись картами и учебниками и осознает, что за последние полчаса едва ли прочитал больше двух предложений. Его мысли вертятся вокруг телефона с сообщениями от Сугуру: он поглотил проклятие особого ранга подозрительно похожее на медведя, а русский шаман, который приютил их задался целью познакомить иностранных коллег с водкой, аргументируя тем, что раз не выпили вместе — значит не познакомились. Вместо balalaika он притащил гитару. Так что считай полный комплект. Сатору думает о том, каким расслабленным должно быть лицо поддатого Сугуру, как должны сверкать прищуренные чёрные глаза, как блестят влажные губы… Он воет, падает спиной в подушку и закрывает горящее лицо ладонями. Ему ведь не нравится Сугуру. Не нравится! Елейный голосок Сёко в голове советует побиться о стенку. Они никогда не обсуждали то, что между ними происходило. Просто сбрасывали напряжение в компании друг друга. Особенно после сложных миссий, когда адреналин зашкаливал. Просто удовлетворяли любопытство с кем-то, кто не против, кому точно так же интересно. Просто тискались. Потому, что хотелось тискаться. Это нормально. Нор-маль-но! В конце концов они — дорвавшиеся до секса подростки. Это просто гормоны. И безграничное доверие с крепкой дружбой. Да. Сатору кажется, что он наёбывает сам себя. Он привык мыслить простыми категориями и не усложнять себе жизнь лишний раз. И без того вокруг полно людей, которые прекрасно справляются с этим, постоянно напоминая о важности и особой ответственности. Сильный — слабый. Свой — чужой. Раскидать людей по полюсам и относиться к ним соответствующе. Во всех остальных тонкостях он не разбирается. Как и в оттенках собственных чувств. Ну не может же он быть гениален во всём, верно? Сёко, думает он, тоже своя. Тоже друг. И тоже сильная, в своей особой манере. А ещё девушка. Маленькая, миленькая, с очаровательной родинкой и пухлыми красными губами, так часто обнимающими фильтр сигареты. А встаёт всё равно на Сугуру. На ту самую фотку после душа, которая ощущается грёбаным подарком и украшает заставку телефона. На ровный, тихий голос, хриплый смех и ласковое «Сатору» шёпотом на ухо. На крепкие руки, на стискивающие бёдра пальцы, на влажные укусы у основания шеи. Сатору гоняет в голове воспоминания и скользит пальцами под одежду. Прикоснувшись к стояку, он осознаёт, как же давно последний раз был возбуждён. И как давно они с Сугуру касались друг друга. И то и другое — больше девяти месяцев назад в отеле на Окинаве. Желание дрочить пропадает моментально. Зато возвращается желание побиться о стенку лбом. Он оказался не только дерьмовым другом. На месте Сугуру он бы себя, долбоёба слепого, прибил.

Сугуру, тебе нравится кто-нибудь?

Да. Сатору пытается убедить себя, что не волнуется. И вовсе не расстраивается, что его не спросили в ответ, будто специально. Оставили самого разбираться со всем Экзамен он ожидаемо проваливает.

***

Он чувствует себя идиотом, когда эта мысль приходит в голову. Он чувствует себя идиотом, когда решается. И всё ещё чувствует себя идиотом, когда стучится в комнату через три двери от его собственной, но успокаивает себя тем, что будь он действительно во всём идеален — вселенная бы не выдержала и взорвалась. — Ю-чан, у меня вопрос, — начинает он, как только дверь перед ним открывается. — Как понять, что человек тебе нравится? — Годжо-семпай! — Хайбара тонко вскрикивает, подпрыгивает на месте и загнанно дышит, побледневший. В глубине комнаты встряхивает чёлкой Нанами, сидящий на коленях перед тумбочкой, заменившей стол, и постукивает ручкой по раскрытой тетради. — Вы меня напугали! — Прости-прости! Так ты ответишь? — Что за вопросы такие, семпай?! — Хайбара тушуется и не знает куда деть руки, в итоге сцепляет их в замок перед собой. — Ну… ты всегда хочешь быть рядом с этим человеком, хочешь прикасаться к нему… и делать счастливым. И… ну… хочешь обнимать. И… ц-це…. Сатору больше не слушает. Он хмурится под очками и покусывает нижнюю губу. Хочется снова ощутить не свои зубы, а зубы Сугуру, и язык Сугуру, его пальцы, усыпанные крошками чипсов. «Делать счастливым» Сатору думает, что никогда не хочет видеть Сугуру таким, каким видел его в последний раз. Даже вспоминать об этом — больно. Не только потому, что сам виноват, не был рядом, не уследил. А улыбка у него красивая. Когда не усмешка, не издёвка, а предназначенное одному Сатору движение уголков губ. Перед самым поцелуем в темноте чьей-то комнаты или на заднем сидении машины после задания. — Годжо-семпай, вы здесь? — перед лицом машет рука. Сатору мотает головой из стороны в сторону, отгоняя воспоминания, и спрашивает без раздумий: — Нанами-чан, а ты что скажешь? Считай, что это соцопрос. — Он вам нравится, — тот отрезает, глядя в глаза и розовея скулами. — Ого! О ком же говорит мой дорогой кохай? — Сатору особо и не хотел делать из всего этого секрет и очередное представление, но всё равно прячется за игривой улыбкой. Просто по привычке. Она выходит какой-то неуверенной. — Годжо-семпай. Я когда поступил жил от вас через стенку. И я буквально слышал после церемонии зачисления, как он вам нравится. У них не было каникул в привычном понимании этого слова. От учёбы — да, но не от заданий и тренировок. Сатору и Сугуру поприветствовали двоих первогодок, пыжась от гордости от того, что стали семпаями, и слиняли в общагу, пока никто не заметил и не загрузил очередной миссией. Весеннее тепло, закатное солнышко и цветущая сакура — настроение в высшей степени романтичное. — У тебя лепестки в волосах, — они лежали звёздочками на полу на расстеленном покрывале, пялились в потолок и лениво гладили пальцы друг друга. Было жёстко, прохладно, а рыжие лучи солнечными зайчиками скакали по стенам и слепили глаза. Но как же на всё это было плевать, особенно когда короткие ногти легонько царапали ладони, поддевали засохшие корочки на костяшках, оставшиеся с последней драки, и расчерчивали нежную кожу запястий. До мурашек. Сугуру повернул голову в сторону Сатору и улыбнулся. Любимой улыбкой — маленькой, робкой, больше искрящейся во взгляде. — У тебя тоже, — он перевернулся на бок и свободной рукой снял очки и тут же отложил их за спину. Ощутив на своей щеке чужие шершавые пальцы, Сатору вздрогнул и тут же потянулся навстречу прикосновению, жмурясь. Сквозь открытое окно прорывался ветер, путался в волосах на макушке и щекотал нос лёгким ароматом цветов и свежей зелени. — Ты похож на ёкая, — Сугуру шептал, придвигаясь ближе. Его рука с щеки соскользнула на шею и притянула для поцелуя. Сатору запустил руку в чёрные волосы, помассировал затылок и стянул резинку, окончательно испортив и без того рассыпающийся пучок. Он первый смял зубами губы, погладил языком от уголка до уголка, извиняясь за спешку, и скользнул внутрь. Робко, осторожно, поддавшись очарованию момента. Ему нравилось вести. В такие моменты он почти не обижался, что первый поцелуй Сугуру достался не ему. И не только первый поцелуй… — Тебе нравится делать это со мной? — он чувствовал себя неуверенно, хотя почти два месяца прошло с тех пор, как это всё началось. Он успел привыкнуть. Или пытался сам себя убедить в этом. — Что? — Ну… всё? — Конечно нравится, — Сугуру отстранился немного и его глаза смеялись, совсем по-доброму. Он накрутил на палец одну светлую прядку. — Лучше… — Сатору чувствовал, как щёки начало печь. — Лучше, чем с теми, кто был до? Сугуру моргнул. Он молча перевернул Сатору на спину и навис сверху, потёрся бёдрами о чужой пах. Улыбнулся лукаво и потёрся сильнее, когда почувствовал сквозь форму, как чужой член заинтересованно дёрнулся. — Ты лучше всех, Сатору, — прошептал он, склонившись ниже, и поцеловал за тут же покрасневшим ухом. — Никому другому я не позволил бы касаться меня так, как касаешься ты. Сатору сжал одной рукой крепкую ягодицу, второй забрался под чёрный форменный гакуран и начал пересчитывать пальцами позвонки, один за другим. — А ты у меня во всём первый, — выдохнул прямо в губы перед тем, как поцеловать. Он кусался, подавался пахом вверх и, стиснув на секунду бедро, расстегнул пуговицы. Кожа у Сугуру шёлковая, мягкая и влажная. Отчего-то хотелось его облизать, особенно прочертить языком впечатляюще чёткие кубики пресса. И как он умудряется держать своё тело в такой форме? — Знаю, — Сугуру забросил гакуран на спинку стула и принялся раздевать Сатору, прикусывая оголяющиеся участки кожи. — И мне это нравится. Чертовски заводит. Сатору вытряхнулся из штанов и притянул его к себе, красноречиво толкнувшись в промежность. Пальцами погладил по пояснице, обвёл соблазнительные ямочки и скользнул вниз сразу под резинку трусов. Сугуру глухо охнул и потёрся собственным стояком о живот Сатору — худой, впалый, с едва заметными очертаниями мышц. — Прямо так уж заводит? — протянул он, улыбаясь в поцелуй, и провёл пальцами между половинок и тихо подавился вздохом, когда ощутил, что вход растянутый и чуть влажный. Сугуру хрипло рассмеялся и подался навстречу пальцам, заглушил стон, прогнувшись, когда внутрь проскользнул первый. — Сегодня я бы хотел тебя объездить, если ты не против. — Ещё бы я был против! — Кровать? Сатору проследил за тем, как Сугуру поднялся, как, призывно покачивая бёдрами, пошёл закрыть окно, как снял штаны вместе с трусами, как рухнул на кровать и по-хозяйски выудил из-под подушки початую пачку презервативов и тюбик смазки. Сатору всегда оставляет их там — чтобы были под рукой. У Сугуру же ящик с приблудами и коллекцией контрабандных журнальчиков задвинут далеко под кровать и перекочёвывает на прикроватную тумбочку только когда они оба в комнате. — Тебя долго ждать? Сатору подорвался и чуть ли не упал между разведённых ног Сугуру. Не то, чтобы двум крупным парням было так уж удобно на казённой полуторке, но они успели приловчиться. Он обвёл языком налившуюся головку, спустился по стволу вниз, приласкал губами яички, наслаждаясь тем, как сжались пальцы в его волосах. Он пошарил по кровати в поисках смазки, не глядя выдавил немного на пальцы, растёр, согревая, и, насадившись ртом на член, вогнал сразу два. Мышцы были мягкие, податливые, а Сугуру всё равно подбросило на кровати, с громким стоном выгнуло в дугу. — Ты с меня сейчас скальп снимешь, — хмыкнул Сатору и показательно облизнул головку, стреляя глазами, смакуя такую сладкую реакцию, пока пальцы размашисто, почти грубо скользили внутри. — Совсем меня не жалеешь, — Сугуру хныкал и прятал покрасневшее лицо за ладонью, но нет-нет выглядывал, любуясь жаркой картиной у себя между ног. — А чего тебя жалеть? Ты — сильный. К тому же готовился, — он хорохорился, провоцировал бесстыдными взглядами из-под ресниц, пока сжимал губами головку, пока ласкал языком уретру, наслаждался тем, как Сугуру вздрагивал, как стонал и кусал руку, в попытке не сорваться, как подавался бёдрами навстречу пальцам. А самому было чертовски тесно в белье и немного мокро из-за выступившей смазки. Сугуру потянул его наверх, попутно помогая стянуть трусы, впился в губы, царапнул вниз по плечам и сжал ягодицы, после чего рывком поменял их местами, чудом не свалившись с кровати. Он потёрся влажной промежностью о стояк и совершенно развратно ухмыльнулся, но не дал ухватить себя за бёдра. Он выглядел потрясающе, весь из себя подтянутый, скульптурно вылепленный, смуглый и сверкающий от пота, с рассыпавшимися по широким плечам чёрными волосами, раскрасневшимися губами. Он облизывался, имитируя толчки, дразнился. У него большие руки, он легко одной сжал узкие запястья Сатору, пригвоздив их к кровати над головой, а другой направил в себя член. Когда он опустился до конца, они простонали одновременно, громко, помедлили лишь мгновение, смакуя первые ощущения, после чего сорвались. Сугуру опускался на член рвано, то приподнимаясь совсем чуть-чуть, то позволяя выскользнуть почти полностью. Очень скоро он отпустил чужие руки и со стоном прогнулся в спине, когда Сатору сжал его ягодицы и начал насаживать в своём темпе, не давая дразнить. Сугуру позволил снова перевернуть их, очутившись снизу, обхватил спину Сатору ногами и лишь игриво выкрутил его сосок, когда посчитал, что ждёт слишком долго. — Сугуру, блять… — Сатору, — он прошептал в самое ухо, когда тот вошёл до упора, но не спешил двигаться. Он перебирал прядки на затылке, свободной рукой погладил чужие губы и протолкнул средний палец в жаркий рот на одну фалангу. Это стало их общим фетишем. Наравне с минетом от Сатору, от которого непонятно кто кайфует больше. — Поменьше слов. Они закончили, когда на улице уже стемнело, а в комнате стали различимы только их силуэты. И, кажется, кто-то из соседней комнаты долго и бессмысленно стучал им в стену.

***

Сатору обнаруживает себя на улице тяжело дышащим и слышит через открытое окно как хохочет Нанами. Кажется, он скакнул в пространстве через всю комнату Хайбары, преодолел свой лимит в пять метров и вывалился на заднем дворе. Он падает на прохладную, не прогретую весенним солнышком землю и растягивается на молодой траве. Облака над ним лениво плывут по небу, птицы, свившие гнездо на ближайшем дереве щебечут. Сакура на другом конце двора вот-вот расцветёт. А всё тело трясёт желанием сорваться и бежать как можно дальше и как можно дольше, пока это волнительное чувство не пройдёт. Он знал, что спрашивать Нанами — плохая идея.

***

В комнату Сёко Сатору врывается на следующий день, пока окончательно не решил, что с него достаточно откровений и эмоциональных потрясений. Одно мгновение он наблюдает, как она приближается к Утахиме, сидящей на её кровати, мягко улыбается и кокетливо заправляет прядку волос за ухо. Одно мгновение, за которое он успевает ухмыльнуться и вальяжно опереться о дверной косяк, перед тем, как в него летит подушка, следом вторая, за ней — снятые с ног тапки. В этот момент он понимает, что включать Бесконечность, как только чувствуешь проклятую энергию Утахиме, стало привычкой. Очень полезной привычкой. — Годжо! Какого чёрта! — она орёт и озирается по сторонам, в надежде найти что-то ещё. — Ты что, в лифте родился?! — Оооо, Утахиме-чан, твои шутки такие же плоские и старые, как и ты, — он даже не пытается увернуться от цветочного горшка. — Иери-чи, угомони свою подружку. У меня вопрос. — Закрой дверь с той стороны, будь так добр, — Сёко, не вставая с кровати, притягивает Утахиме ближе и утыкается носом ей в бок. То, как Иори начинает поглаживать её по волосам, ловко перебирая прядки пальцами, смотрится слишком мило и слишком правильно. Даже как-то завидно становится. Интересно, его длинные бледные пальцы в чёрных волосах Сугуру смотрятся так же? Сатору хмыкает и делает так, как попросили. После чего выжидает несколько секунд и прыгает сквозь дверь. — Оригинальненько, — Сёко выдыхает и придерживает готовую снова сорваться девушку за плечи. — Тебе чё надо вообще?! Удивительно, как эта крикливая истеричка может нежно поглаживать открытые коленки своей холодной на вид подружки. Так, будто в этом нет ничего необычного, будто никто не смотрит на них. Привычно, и снова как-то правильно, без капли пошлости и других ненужных подтекстов. Он ловит себя на мысли, что искренне рад за них. — Ещё и оглохла на старости лет, какая грусть, — Утахиме краснеет от злости и Сатору чувствует себя отомщённым за вчерашнее и душевно уравновешенным. — Важный вопрос, дамы. — Валяй давай. Сатору хмурится, постукивает пальцем по подбородку, чинно поправляет очки, дожидаясь пока Утахиме снова начнёт закипать и, ослепительно улыбнувшись, выпаливает: — Как понять, что человек тебе нравится? — Гето тебе нравится. Просто потрахайтесь. — Мне кажется они уже. Они говорят это почти одновременно и с одинаково пакостными лицами. Сатору осознаёт, что спрашивать этих двоих было ошибкой, роковой ошибкой. От обращённых на него выразительных взглядов становится не по себе. Если у Сёко под кроватью коробка с BL-мангой, то у Утахиме, наверняка, ей забит целый шкаф. Нашли же они друг друга… — Слушай, Годжо, не сношай себя в мозг. — Вы зовёте друг друга по имени. — Без хонорификов. — И липните друг к другу. — Буквально постоянно. — У тебя во внутреннем кармане резинка Гето. — На случай, если его лопнет, как на первом курсе. — А в твоей комнате одна полка забита чипсами, сырными начос и банками с холодным кофе, который ты постоянно покупаешь в автомате по привычке. — Хотя тебе не нравится ничего из этого. А горький кофе ты вообще не переносишь. — А вот Гето любит. — У тебя ещё есть сомнения? — А? — это всё, что Сатору может выдавить в ответ. Он зависает. Системная ошибка, синий экран смерти. Он не успевает обрабатывать поступающую информацию так же быстро, как они говорят. Ещё и стреляют в него предвкушающими взглядами, из-за которых он ещё сильнее чувствует себя придурком. Придурком и цирковой обезьянкой в одном флаконе. — Он тебе нравится. А теперь потеряйся, — Сёко указывает ему на дверь и снова поворачивается к Утахиме. Он молча выходит из комнаты, идёт к себе и падает на кровать лицом в подушку. Он чувствует себя эмоциональной табуреткой. Настолько же простым и настолько же тупым. Тупым и слепым. У него во внутреннем кармане гакурана действительно лежит простая чёрная резинка. Ещё с того раза, когда он после одной из миссий прошлой весной расчёсывал Сугуру, пока тот сидел с гипсом на руке. Это были лучшие полторы недели, в которые Сатору имел безграничный доступ к его волосам и мог практиковаться в плетении кос у всех на виду. Тогда же он понял, что ему слишком нравится прикасаться к Сугуру, без контекста, без подтекста, просто ради самого прикосновения. Тогда же он в очередной раз осознал, что Сугуру на самом деле чертовски привлекательный, особенно когда его волосы собраны в высокий хвост. И нет ничего удивительного в том, что он популярен у девушек. Зато очень удивительно то, что Сатору хочет оставить его только для себя. Тогда же ему в голову пришла совершенно неэтичная, неправильная мысль о том, что лучше бы Сёко не владела обратной проклятой техникой, лишь бы перелом Сугуру срастался весь положенный месяц.

Сугуру, мне, кажется, тоже кое-кто нравится

Как думаешь, стоит признаться?

Вдруг меня отвергнут?

Сатору отправляет сообщения и выключает телефон. И не включает до тех пор, пока не пересдаёт экзамен по истории через два дня. За это время он слишком часто мечтает просто исчезнуть и не чувствовать на себе красноречивых взглядов окружающих. Он уверяет себя, что не ненавидит своих друзей, что он заслужил это за всю глупость и за все издёвки в их сторону. А ты рискни ;) Сатору Годжо на самом деле не орёт в подушку.

***

Четырнадцатого марта приходит посылка. Небольшая коробка тяжёлая, набитая чем-то красноречиво шуршащим. И Сатору буквально бежит по общажному коридору, показательно игнорируя подмигивания следующей за ним Сёко и её игру бровями. Он в который раз убеждает себя, что заслужил все эти поддразнивая. И обязательно отыграется, когда приведёт в порядок свои чувства. В комнате он падает прямо на пол и поначалу пытается разорвать защитную плёнку голыми руками, но сдаётся, подлетает к столу и кое-как откапывает в беспорядке ножницы. Коробка наполнена заграничными сладостями в ярких упаковках и у Сатору разбегаются глаза от надписей на латинице. На самом верху лежит простенькая записка на тетрадном листе:

«Это тоже не шоколад. В привычном смысле. Но тебе на Белый день, думаю, понравится.

Не налегай сильно!

Сугуру.»

Сатору берёт телефон, открывает список контактов и меняет «Гето» на «Сугуру» с красным сердечком.