Сугуру уходит

Сообщение приходит во вторник. Сатору знает, что это вторник только потому, что именно по вторникам его дурная семейка изъявила желание обучать будущего главу клана Годжо. Не то, чтобы ему так уж хотелось. Его в общем-то и не спросили — поставили перед фактом. Во всяком случае, решил он, это всё же полезно. А если надоест — можно будет спрятаться за Ягу или дать взятку Мей Мей и подговорить её изобразить строгую училку, не дающую ученикам ни минутки перевести дух. И без разницы, что нынешние третьегодки не в её компетенции. Словом, избежать общества родни при необходимости будет не так уж сложно. Сообщение приходит во вторник как раз во время занятия со старейшиной. Сатору морщится на замечание и мельком улыбается, когда видит имя отправителя перед тем, как выключить на телефоне звук. Старик перед ним выглядит так, будто еле сдерживается, чтобы не дать тростью по рукам, ну или хотя бы подзатыльник. Если бы не Бесконечность, Сатору не сомневается, ему бы прилетело. Он с трудом терпит ещё час лекций и разбора полётов и выскакивает из кабинета, не потрудившись попрощаться. Телефон он открывает за первым же поворотом. Я прилетаю в воскресенье. Первого, в восемь-десять вечера. Встретишь?

Конечно!

Если это первоапрельская шутка — я тебя убью.

[Вложение] В прикреплённом снимке — фотография билета. Сатору улыбается во весь рот и, не удержавшись, разбегается и в три прыжка через пространство оказывается в гостиной. Он влетает в спину расслабленного Нанами и пока тот не успел сообразить, обхватывает поперёк, поднимает в воздух и трясёт, как плюшевую игрушку. До тех пор, пока ему не прилетает локтем под рёбра. — Поставьте меня немедленно! — Ни за что, Кееенто-кун! Иначе ты меня побьёшь! — Я вас и так побью! Сатору опускает его и тут же перескакивает через спинку дивана, перепугав Хайбару, дёрнувшегося и чуть не рассыпавшего мармелад из пакетика. Секунду он чувствует прекрасное ощущение полёта, приправленное побегом от возмездия за хулиганство, но всё же приземляется, спотыкается о кофейный столик перед диваном, путается в собственных ногах и с высоты своего ненормального роста падает на пол. Очки слетают с носа и мир с непривычки становится слишком ярким, странно кружащимся. Нанами топает совсем рядом и пыхтит разъярённым быком. Использовать магию в таких играх не хотелось, но подрывать свой и без того шаткий авторитет перед двумя кохаями не хотелось ещё сильнее. Сатору выдыхает, мелко дёргает пальцами и оказывается распластанным на полу за диваном. — Чёрт! — Нанами, готовый обрушиться на семпая, слишком поздно замечает пустоту перед собой, тормозит, скользит носками по полу и валится на Хайбару. Хайбара орёт, инстинктивно пытается не то сжаться в комок, не то отбрыкиваться, но недостаточно быстро. Сатору выдёргивает из его рук злосчастную упаковку мармелада и, отскочив за столик, как за спасительную преграду, вытаскивает сладкого жёлто-зелёного червячка и громко всасывает в рот. — Годжо-семпай! Это мой мармелад! — С друзьями нужно делиться, Ю-кун, — Сатору засовывает в рот второго червячка и кидает пакет на столик. — И не ты ли без спроса брал моё мороженое для страданий, мой дорогой кохай? — Вы мне это всю жизнь припоминать будете?! — И никак иначе, Ю-кун! — он бочком пытается пробраться к выходу из гостиной, в обход вставшего, хмурого, злобно закатывающего рукава Нанами. Он лишь на секунду наклоняется, чтобы подобрать очки и тут же драпает к выходу, заметив рывок в свою сторону. И не важно, что использовать все шесть глаз и обзор в триста шестьдесят градусов — всё ещё нечестно в таких играх. Дверь резко открывается, Сатору проскальзывает за Сёко, энергию которой заметил ещё на подходе, и приседает, выглядывая из-за её плеча. — Что за…? — Иери-семпай, держите этого буйнопомешанного, — Нанами очень недобро ухмыляется и хрустит костяшками. Он никогда раньше не был таким — никак весна сказалась и отходняк после экзаменов. — Иери-чи! — Сатору пищит и клещом вцепляется в неё. — Я же твой любимый друг! — Хуюг! Сёко даже не пытается сбросить с себя его руки — просто идёт вперёд и ждёт, пока сам отвалится. Он едва поспевает за ней, передвигаясь в полуприседе, и получает-таки мстительный поджопник от Нанами, нацепившего маску грозной невозмутимости. Хотя тяжёлое дыхание и весёлые искорки в глазах спрятать не выходит. Сатору отваливается на подходе к дивану и садится на подлокотник, тогда как сама Сёко двигает жующего мармелад Хайбару и начинает переключать каналы. — Тебе что, батарейку в задницу вставили, болезный? Сатору обиженно задирает нос и складывает руки на груди. А улыбка всё равно так и просится растянуться, слишком уж хорошее настроение. Настолько, что он сам себе напоминает восторженного щеночка. Хочется так же скакать, визжать и вертеть из стороны в сторону несуществующим хвостом, аж распирает. — Сугуру возвращается, — выдыхает он громким шёпотом. — Ну наконец-то! — Нанами падает между Сёко и Хайбарой и с удовольствием потягивается. — Наконец-то вы будете доставать его, а не нас! — Говоришь так, будто тебе со мной не весело! — он хотел бы надуться, да не получается. Потому, что да. Потому, что наконец-то. — Совсем не любишь своего дорогого семпая! — Ну-ка закрылись все, тут Доктор Хаус!

***

Перед сном всеобъемлющее счастье, какого Сатору, наверное, никогда не испытывал, сменяется лёгкой нервозностью. Хочется встретить Сугуру в лучшем виде. Вырядиться в костюм — Сёко говорила, что ему идёт — взять красивый, но не слишком вычурный букет. Может даже шарики, всем нравятся шарики. И уже в общежитии устроить полноценный сюрприз: собрать всех, тортик купить, или даже испечь самим. И учителей позвать. Даже Утахиме, которая последнее время грозится собрать манатки и уехать преподавать в Киото, да только никак не может повысить свой шаманский ранг до первого. Ну или просто не хочет оставлять свою подружку. Он ворочается, закутывается в одеяло как в кокон. Через несколько минут становится жарко, и он распутывается обратно. Надо бы сменить зимнее одеяло на что-то полегче. Он обещает себе подойти к общажному завхозу следующим же утром. И, может быть, если найдутся силы, он всё-таки сползёт с кровати и откопает в шкафу клетчатый плед — подарок Сёко на прошлогоднее Рождество. Окно слегка приоткрыто. Слышно, как где-то снаружи выкрикивает птица, изредка доносятся звуки проезжающих мимо техникума машин. Сатору переворачивается на спину. Свежий прохладный воздух касается лба и кончика носа. Занавески слегка покачиваются — это видно по игре теней на потолке. Сугуру ведь не любит сладкое, значит никакого торта. Да и в общаге он скорее всего спать сразу ляжет. И нахрен ему, уставшему после перелёта, не сдались ни шарики, ни цветы. Тем более что им ещё минимум час продираться сквозь вечерние токийские пробки. И сам Сатору, в общем-то, нужен, скорее всего, чтобы с багажом помог, да машину вызвал. Смысл тогда выряжаться, лучше уж потом пригласить в кино, на концерт или может даже в театр, чтобы был веский повод надеть костюм. Может даже уложить волосы как-нибудь. Заодно и попялиться на Сугуру при параде, а не в его дурацких форменных шароварах или линялых домашних трениках, в которых тот разгуливает по общаге. И обязательно отметить, что это не просто культурный отдых двух друзей, да. Почему-то даже в мыслях Сатору не может представить их двоих в романтичном флёре под ярлыком «свидание». Не то, чтобы ему не хотелось… Просто как-то не выходит. Ну не получается вообразить на месте парочек из дорам их с Сугуру. У него тут же начинает гореть лицо и хочется выбраться на воздух. Он осознаёт, насколько это всё глупо. Они ведь столько раз выбирались в город вместе, только вдвоём. И всё было нормально. И весело. Сатору не смущался даже тогда, когда они прошлой весной уселись на последний ряд в кинотеатре и занимались не фильмом, а поцелуями и изучением содержимого штанов друг друга. Прямо как в какой-то пошлой мелодраме. А теперь от одних только мыслей тушуется. Стыдобища. Он вскакивает, шлёпает босыми ногами по полу, включает настольную лампу и открывает шкаф. Плед обнаруживается на самой верхней полке. Судя по едва ощутимому запаху порошка, Сатору не забил и постирал его с того раза, как они втроём слиняли с общеобразовательных уроков и устроили пикник. Хороший тогда был день. Даже с учётом того, что им влетело от Яги и весь следующий месяц пришлось заниматься без продыху. Сатору сгребает одеяло в комок и бросает на стул. Болтающийся на самом краю спинки гакуран падает на пол. Плевать. Он снова валится на кровать и заматывается в плед чуть ли не с головой. Он чувствует чужую проклятую энергию и видит зевающий силуэт Хайбары, плетущийся в сторону кухни. И чего это они решили остаться в общежитии на каникулы? Ладно Нанами, его, такого противного, наверняка даже родители домой не ждут. А вот Хайбара с Сёко? Решили составить компанию Сатору, чтобы не загнулся в одиночестве? Не то, чтобы он распространялся о своих отношениях с семьёй, но по его лицу после вторничных встреч и так всё должно быть понятно. А если Сугуру имел в виду другого человека? Если не Сатору ему нравится, а кто-то из девчонок, которые постоянно подходят к ним в кафешках и оставляют номера телефонов с почтой? Или, может, он встретил какого-нибудь иностранца или иностранку в своём путешествии? И будет теперь жить в обнимку с телефоном и строчить сообщения с сердечками куда-нибудь в Европу или в Штаты? В конце концов, они не обсуждали то, что между ними происходило. Ну было и было, развлеклись мальчишки да забыли. Сколько времени с тех пор прошло? Почти год. Почти год они не прикасались друг другу и вели себя как чужие. Это если не брать в расчёт переписки во время отъезда Сугуру, всё равно не такие как раньше. Куда более сдержанные, немного неловкие. Сатору переворачивается на живот, путается конечностями в пледе и протяжно стонет, уткнувшись лицом в подушку. Ноги немного свисают с кровати и надо бы подтянуться повыше, а между лопаток будто гирю положили. Ещё и пяткам становится холодно. Возможно не так уж и плохо спать в пижаме? Он всё-таки выворачивается, укладывает подушку повыше, встаёт и снова закидывает на кровать одеяло, а плед просто отпихивает к стенке. Он усиленно старается не думать, не прокручивать в голове один сценарий ближайшего будущего за другим, с переменным успехом пытается концентрироваться на воображаемом перекати-поле. В сон он проваливается с зудящей головной болью. С головной болью же наутро и просыпается.

***

За следующие четыре дня Сатору накручивает себя до постоянной тревоги, граничащей с паникой. — Эй, Годжо? Воскресным утром растрёпанная и отчаянно зевающая Сёко находит его на кухне сгорбившегося над чашкой чая, смотрящего сквозь надкушенное печенье в руке. Его очки съехали на нос, рот чуть приоткрыт и кажется, что он заснул с открытыми глазами. — Ты вообще спишь? — она громко отодвигает стул, чтобы сесть рядом. Сатору даже не дёргается, только тупо моргает и заторможенно переводит мутный взгляд с печенья на подругу. В голове он всё ещё пытается продумать все сценарии встречи с Сугуру и максимально безболезненный выход из каждого. Он почти забывает, что это всё случится сегодня же вечером. — Сейчас шесть утра. С каких пор ты встаёшь в шесть утра? — Иери-чи, у меня кризис. — Вся твоя жизнь — сплошной кризис, — она забирает его кружку с чаем, громко отхлёбывает и морщится. — Блять, Годжо. Ты как этот сахар пьёшь вообще? Тот неопределённо машет рукой и в два укуса доедает печенье. — И этим ты ещё запиваешь печенье… Да просто дыша с тобой одним воздухом можно диабет заработать! — Иери-чи, не нуди. Я же говорю, у меня кризис, — он делает несколько глотков и игнорирует то, как Сёко кривится. — Мне плохо. Ещё и мороженое кончилось. — И что на этот раз? — Только не смейся, — неожиданно серьёзно говорит Сатору и поправляет очки, прячется за светонепроницаемыми стёклами. — У меня сейчас нет сил на шуточки и дразнилки, ладно? Она смотрит на него иначе, задумчиво, пристально, что-то решает для себя в голове. Она встаёт, беззвучным шёпотом просит подождать и выходит с кухни. Сатору падает лбом на сложенные на столе руки, чудом не задев макушкой полупустую чашку с чаем. Он выдыхает, насильно выгоняет из себя воздух, и снова вдыхает полной грудью. Силуэт проклятой энергии Сёко бежит в сторону женского крыла общаги и очень скоро возвращается. — Где-то через полчаса Утахиме вернётся с задания, и я должна буду осмотреть её. Она кладёт на стол пачку сигарет с зажигалкой и проходит мимо, к окну. Сатору ёжится, когда холодный воздух пробирается под широкую домашнюю футболку, и поворачивает голову в сторону подруги. Сёко одета в солнечно-жёлтую маечку с цыплёнком и такие же жёлтые шорты до колен и выглядит совершенно довольной, без намёка на дрожь и гусиную кожу. — Будешь? — она достаёт сигарету и протягивает раскрытую пачку Сатору. Тот морщит нос, коротко улыбается уголками губ и, прикрыв глаза, качает головой. — Ну как хочешь. Рассказывай. Он выпрямляется, снова поправляет очки, нервно облизывает губы. Впервые такой уязвимый и открытый, готовый открыться ещё сильнее. Где-то на задворках сознания маячит мысль о том, что вместо Сёко должен быть другой человек, давно ещё должен был быть. Так было бы правильнее всего. Но что поделать-то теперь, время вспять не повернёшь. Она — хорошая, и она — своя. — Я боюсь, — начинает он тихо и прокашливается. — Я боюсь встречаться с Сугуру. Хочу этого и до чёртиков боюсь. Не знаю, как себя вести. Не знаю, как он будет себя вести. Мы же… ужасно отдалились. Много времени прошло. Я изменился и сам до конца не могу осознать, как именно. Что-то зудит в мозгу и заставляет делать то, чего я раньше никогда бы не сделал. Желания… цели. Они ещё не оформились, но я чувствую, что наконец-то нашёл что-то правильное. Почти нашёл, вернее. Вот-вот найду. Сатору останавливается и шумно вздыхает, в несколько жадных глотков допивает чай. Он хочет продолжить, но дёргается, захлопывает открывшийся было рот, сжав губы, и вскакивает со стула. Измерив шагами кухню, он, пожевав губы, включает чайник и закидывает в пустой стакан пакетик вместе с четырьмя ложками сахара. Сёко молча наблюдает за ним и даже не морщится, слушает и ждёт. — И он изменился, точно изменился. И я не знаю... Сама понимаешь, переписки — совсем не то. Особенно после того, что случилось. Он, кажется, простил, может вообще не злился по-настоящему. А я вот нет. Вроде и понимаю, что всё нормально, а всё равно… Боюсь представить, что случилось бы, не вмешайся Яга. Мы могли потерять его. Я мог бы потерять его! Он падает на стул и мелко вздрагивает, когда Сёко ласково поглаживает его по плечу, тактично выдыхая дым в сторону открытого окна. Сатору перехватывает её руку и легонько сжимает маленькую ладошку, оставляя пространство, чтобы она смогла отстраниться, если захочет. Она не отстраняется. Только улыбается ободряюще и кивает. — Я очень злюсь на себя. Я задвигал это подальше и пытался игнорировать, у меня даже получалось — он хмурится и молчит, пожёвывая губу. — Только злость никуда не делась? — она затягивается, прикрыв глаза, и сжимает руку Сатору в ответ. — Да. И я не знаю, что с этим делать. Ещё и… чуйства-хуюйства, — он почёсывает затылок свободной рукой и слегка розовеет скулами. Чайник с щелчком выключается. Они оба не двигаются с места. — Раньше всё было так просто и понятно. — Но как раньше уже не будет. — Но как раньше уже не будет, — эхом повторяет он и снова вздыхает. — Да я и не хочу как раньше. Хочется… что-то со всем этим сделать. Разобраться. Чтобы была хоть какая-то ясность. Хоть в этом. Но пиздец… пиздец как страшно снова всё испортить. Последние слова он произносит на выдохе. Сёко зажимает сигарету губами, высвобождает руку и притягивает его к себе, обнимает крепко, насколько хватает сил, ласково поглаживает по волосам, пропуская прядки между пальцев. Он несмело обнимает в ответ, скукожившись, и мелко-мелко дышит. Она ворочает туда-сюда фильтр и всё же отнимает одну руку, перехватывает сигарету, затягивается ещё раз и стряхивает пепел прямо на стол. — Я знаю, что плох в общении, — Сатору глухо бормочет ей в шею. — Я же не совсем тупой… понимаю, что вы все меня просто терпите. И Сугуру, наверное, тоже… Господи, Сёко… мне так страшно… Ему не надо смотреть на неё обычными глазами, чтобы увидеть, как она улыбается. Мягко, очень по-доброму, как улыбается редко-редко и чаще всего только для Утахиме. Сатору сжимает ткань майки на её спине и надеется, что не перегнул палку, назвав её по имени. Возобновившиеся ласковые поглаживания по голове его успокаивают, он расслабляется. — Никогда не думала, что скажу это… Но придурковатый Годжо мне нравится куда больше, — она затягивается в последний раз и тушит бычок там же, где стряхнула пепел. Сатору легонько щипает её за бок, за что получает щелбан в затылок. — Слушай… Да, ты туповат и иногда… ладно, часто раздражаешь. И вообще не понимаешь, что такое личные границы, когда нужно дать по тормозам и всё такое. Но ты — наш друг. И нравишься нам таким, какой ты есть. Ну вот просто так, знаешь? Потому, что дружба так работает. Сатору хмыкает и обнимает её крепче. Несмотря на то, что спина в таком положении начинает затекать. Слишком уж приятно это — чувствовать, когда тебя принимают. Он улыбается ей в майку и знает, что она чувствует это. — И Сугуру ты нравишься. Очень-очень нравишься, поверь мне, — она снова проводит рукой по его волосам и мягко отстраняет от себя. Она пытается выглядеть как обычно сухо, но перестаёт издеваться над своим лицом, когда встречается со взглядом Сатору. Открытым, тёплым. Он снимает очки и кладёт их на стол. — Я понимаю, что тебе страшно. И ты всё ещё можешь напортачить. Но всё нормально, слышишь? Ошибаться, быть неуклюжим в каких-то сферах жизни — нормально. — Я понимаю это, но… как мне себя вести? — он комкает в руках футболку, но взгляда не опускает. Хоть и краснеет немного. И глаза его выглядят несколько влажными. — Ну… для начала постарайся не нестись впереди паровоза, — она усмехается и откидывается на спинку стула. — Попробуй двигаться к сближению постепенно. А лучше отдай инициативу Сугуру. Он теперь вроде в порядке, разберётся что делать и как сделать это по-нормальному. — Совсем ты в меня не веришь, — Сатору сокрушённо выдыхает и горбится. В общем-то он не может её винить. — Скорее смотрю правде в глаза, — она хихикает и шлёпает его по коленке. — А в остальном будь собой. Это звучит как клише, но реально. Просто будь собой. Он тебя знает и не будет ждать чего-то запредельного. Сатору выдыхает и, кажется, расслабляется. Во всяком случае ему легче. Действительно легче. Он смотрит на чайник и думает, подогреть его снова или и так сойдёт. — Сёко, — он подаётся вперёд и стискивает подругу в объятиях. — Спасибо. Правда, спасибо тебе. Она коротко обнимает его в ответ и отстраняется, давая понять, что с неё на сегодня хватит. Он думает, что надо бы угостить её. А лучше — собраться всем вместе, накупить вкусностей, взять хорошее вино для Сёко и, может быть, пиво для них с Сугуру, и просто посидеть под какой-нибудь фильм, как в старые добрые. — Пожалуйста, Годжо, — она всё-таки встаёт и идёт включать чайник, попутно доставая из буфета свою кружку. — Эй, ты могла бы тоже звать меня по имени. Это не так уж сложно, Сёко-чи! — он перекатывает на языке её имя с исковерканным хонорификом и ему нравится, как это звучит. — Я подумаю над этим, Годжо, — она ухмыляется, выделяя фамилию и засыпает в кружку две ложки растворимого кофе и ложку сахара без горки. Сатору наблюдает за этим и морщится, чуть ли язык не высовывает от фантомной горечи. — Как-нибудь в другой раз. Не успевает Сатору попросить её залить кипятком и его чай, как в дверной косяк стучат. — Проснулся, — мрачно выдаёт Яга, глядя на Сатору, сонный и помятый. — Хорошо. — Утречка, Яга-сенсей! — Сёко улыбается и машет рукой, но спотыкается о хмурый взгляд, молча достаёт одну из бесхозных кружек и заваривает кофе и для учителя. — Годжо. Собирайся и в темпе. В Кобе в доках творится какая-то чертовщина, — Яга с силой трёт пальцами глаза. — Возьми с собой Хайбару. У него там родители. Я заказал вам билеты на синкансэн. Сатору кивает и вытаскивает из пачки несколько печенек, чтобы зажевать на ходу. — Будьте осторожны, бога ради. Я бы не отправил вас, но больше просто некого, — Яга дожидается второго кивка и вздыхает, немного расслабляясь. — Иери, встречай Утахиме и тоже будь готова выдвигаться. Если парни к полудню не справятся, дождёмся Нанами и поедем на подмогу. — А Нанами? — Сёко протягивает кружку с кофе учителю и отпивает из своей. — Час назад поехал на задание в Синдзюку… — Сатору не дослушивает, быстрым шагом выходит из кухни и спешит к комнате Хайбары. Он надеется, что им удастся купить на вокзале хотя бы по сэндвичу.

***

Они в дерьме. Сатору оттаскивает хромающего, отплёвывающегося кровью Хайбару за полуразрушенный склад и надеется, что у них есть хотя бы пять минут. Пять жалких минут, чтобы очухаться, перевязать ногу Хайбаре. Адреналиновый допинг скоро кончится, и он просто свалится от боли в сломанных костях. Это если не считать раскуроченной левой половины лица. Непонятно, ему просто кровь и опухшее веко смотреть мешают, или там уже пустая глазница. Думать об этом не хочется. Ни о тяжести травм, ни о собственной осечке, которая не позволила защитить кохая. Потом. Всё потом. Главное выбраться живыми. Сатору как можно аккуратнее сгружает ношу и, скинув изодранный гакуран, начинает рвать на лоскуты чуть менее изодранную футболку. Он с хрустом выпрямляет неестественно изогнутую ногу, игнорируя глухие стоны сквозь ладонь, и начинает стягивать её повязкой. Он надеется, что ничего не испортил. Надо будет попросить Сёко научить его первой помощи, как раз для таких ситуаций. Потом, всё потом. Проклятие снова воет, громко, оглушительно, вынуждая зажать уши руками и инстинктивно втянуть голову в плечи, сжаться. Сатору кажется, что у него сейчас глаза полопаются. Для его сверхчувствительной техники это просто ад. Когда вой стихает, он облизывает сухие, разбитые губы. Солёно. Он шмыгает носом и тут же жалеет об этом. — Ю, — шепчет он и сворачивает из ошмётков футболки небольшие валики и запихивает в ноздри. — Ты как? — Жить буду, семпай, — его хриплый голос доносится как сквозь вату. — Сейчас отдышусь и надерём этому чудищу зад. — Сиди, — Сатору легонько хлопает его по плечу и ободряюще улыбается. — Я разберусь. Ты отлично справился. Сейчас лучше побереги ногу. — Но… семпай? Ваша голова... — Всё в порядке, — он снова тянет улыбку, игнорируя давящую боль и пульсацию в висках, лишь на секунду зажмуривается и встаёт. Проблема была в том, что всё случилось так неожиданно, что не было возможности провести нормальную эвакуацию. И Сатору чувствовал, видел, сколько портовых рабочих прячется поблизости. Приходилось быть осторожным, очень осторожным с техниками. И не подпускать проклятий к людям. Проблема была в том, что проклятий было три. Два перворанговых, мерзких, противных, слишком уж похожих на переломанных и перешитых людей, кричащих и визжащих, издающих скрежещущие звуки. У них были очень противные техники: одно разрушало в определённом радиусе все поверхности, к которым прикасалось, и всё норовило добраться до забаррикадировавшейся на одном из складов группы рабочих; второе отстреливалось какой-то непонятной, но до чёртиков острой фигнёй. Сатору не мог использовать техники, чтобы не покалечить людей. Приходилось пытаться в рукопашную. Хайбара — боец ближнего боя, который своей техникой Очищения рассеивает проклятую энергию, включая чужие техники и даже мелкие проклятия. И всё бы ничего, они бы справились, смогли бы подобраться к проклятиям и не давать им, увеличивая дистанцию, избегать прямого контакта, Сатору страховал бы их Бесконечностью. Они бы справились… Проблема была в том, что третье проклятие было особого ранга. И представляло собой огромное непонятное месиво из раскорёженных тел и частей тел, орущее, визжащее, зовущее на помощь с такой громкостью, что не то, что сверхчувствительный Сатору, Хайбара думал, что его барабанные перепонки разорвало. А проклятие пожирало трупы рабочих, которые не успели спрятаться, и становилось всё больше, всё громче. Похоже, эти чудовища зрели тут ещё с землетрясения в девяносто пятом. Только это объясняло их жуткий внешний вид и вопли. Сатору казалось, что он в любой момент может отключиться из-за этих звуков, из-за адской головной боли. Ему казалось, что его вот прям сейчас разорвёт. Он не мог нормально контролировать Бесконечность, во время воя чудовища он просто не мог оторвать руки от ушей. Неудивительно, что он не смог прикрыть Хайбару. Он не смог прикрыть даже самого себя, путь и отделался всего лишь лёгкими порезами, парой ушибов, да изодранной формой. Кое-как они изгнали перворанговых. Сатору костерил свою непомерно огромную, разрушительную силу, такую бесполезную в ситуациях, когда поблизости есть гражданские. Из-за всего этого бедняге Хайбаре пришлось добивать второе проклятие со сломанной ногой потому, что Сатору опять скрутило из-за вопля особого ранга. — Годжо-семпай, — Хайбара тянет его за штанину, обращая на себя внимание, и протягивает пыльный, местами окровавленный лоскут футболки. — Вот. Ваши уши… я не уверен, что у меня получилось вложить сюда кусок своей техники, но вдруг поможет? Сатору благодарно кивает и перевязывает лоскут так, чтобы закрывал уши. Самовнушение это или нет, но ему действительно стало легче. Он медленно выдыхает, с трудом концентрируется на окружающем пространстве, разбегается и взмывает в воздух. Проклятие пробирается к злосчастному складу, в котором прячутся рабочие, снова воет и — да, это по-прежнему ужасно и мешает использовать Бесконечность, но хотя бы не заставляет скручиваться в попытках спрятать голову. Уже неплохо. Оно наклоняется, подбирает очередной труп и прерывает вопль лишь на несколько секунд — чтобы закинуть тело в рот и увеличиться. Сатору в голову приходит безумная идея. Совершенно безумная. Ему даже хочется припадочно расхохотаться, но он только скалится и разбегается, стараясь сквозь головную боль контролировать незримые платформы под ногами. Когда проклятие разевает пасть перед поглощением следующего трупа, Сатору уже близко, слишком близко. Он совершает рывок, кажется, самый большой, что ему удавался, метров в двадцать, не меньше, и оказывается прямо над зубастой пропастью. Он отпускает себя и падает вниз, из последних сил включая Бесконечность, чтобы сомкнувшиеся тут же челюсти не превратили его в фарш. Внутри склизко, мерзко, темно и чертовски воняет. Он стоит по колени в какой-то отвратительной жиже, чудом не искупавшийся в ней с головой. Плевать. Главное — тихо. Абсолютно. Он угадал. Сатору задумывается лишь на секунду, после чего выдыхает, расслабляется, пытается сконцентрироваться на пространстве. На пространстве вокруг него, на пространстве вне тела проклятия. Он видит. Видит приближающийся склад, видит забившихся в укромные уголки рабочих. Видит, что нужно сделать. Он концентрируется на точке в двух метрах перед собой, концентрируется на обтекающей его, окрепшей Бесконечности. Он складывает пальцы. — Синий. Проклятие, куски бетона и пара грузовых контейнеров разрываются, огибают Сатору, сжимаются в неровный шар диаметром в полтора метра. Он закрывает глаза, кривит пространство под собой и взмывает выше в воздух, утягивая шар следом. Кажется, скукоженное и разорванное проклятие внутри всё ещё шевелится. Ничего. Он отправляет сверхплотный шар подальше в море и стреляет. — Красный. Шар рассыпается, распадается и огромное количество обломков летит в море и всё-таки задевает несколько кораблей. Главное, что не людей. Главное, что проклятие изгнано. Сатору возвращается к поскуливающему от боли Хайбаре и не сдерживается. Он вытаскивает валики из носа, сдирает с ушей повязку и долго, болезненно блюёт в стороне, подозревая, что организм решил избавиться не только от несчастного сэндвича из вокзального буфета, но и от некоторых внутренних органов. Он чувствует себя почти так же отвратительно, как после драки с тем наёмником в прошлом году.

***

Сёко, Яга и Нанами находят их быстро. Хорошо, что они решили не ждать до полудня. Сатору хочется улыбнуться облегчению на их лицах, даже вечно напряжённый Нанами как-то весь сдулся, расслабился и посветлел. Но он слишком занят — пытается выблевать всю желчь и при этом не выблевать желудок. Попытки использовать обратную проклятую технику привели только к усилению головной боли и новым рвотным позывам. Поэтому он с облегчением сдаётся Сёко, которая парой движений и таблеткой анальгетика возвращает ему силы и желание жить, после чего переключается на Хайбару. Хорошая новость заключается в том, что его глаз уцелел. Плохая — ногу придётся собирать по кусочкам в операционной и единственное, что он получает — это обезболивающее. Этого достаточно для того, чтобы Сатору перестал волноваться за кохая и начал жалеть себя. Полуголого, грязного, воняющего, покрытого отвратительной слизью из желудка проклятия. Со следующим порывом ветра его продирает холодом, и кожа покрывается мурашками. — Прикройтесь, — Нанами, оставшийся в одной рубашке, протягивает свой гакуран, слегка помятый и пыльный, но — целый. И тёплый. — Спасибо, — Сатору накидывает его на плечи, но, подумав, просовывает всё же руки в рукава и застёгивается на пару пуговиц. Коротковат, конечно, но выбирать не приходится. Свет без очков всё ещё слишком яркий и болезненно жжёт глаза, нос зудит, а голова продолжает пульсировать, хотя боль постепенно становится меньше. Особо ни на что не надеясь, он достаёт из кармана штанов телефон. Покоцанный экран загорается. Несколько кнопок выбито, парочка едва держится, но мобильник всё же работает. Время близится к половине второго. — Блять, — выдыхает он поражённо и стекает вниз на корточки рядом с курящей Сёко. Яга и Нанами пытаются как можно аккуратнее посадить Хайбару на заднее сидение незнакомого, видимо, арендованного джипа, чтобы травмированная нога была прямая. — Ты всё ещё собираешься его встречать? — Хотелось бы, — Сатору захлопывает телефон и откидывает слипшиеся сосульками волосы со лба. — Но сама видишь… — Он прилетает в восемь. Если сядем на ближайший синкансэн, то успеем, — она тушит сигарету о подошву ботинка. — Если в Токио повезет с пробками, ты даже сможешь рассчитывать на душ. — Ты думаешь, меня такого пустят в поезд? — он хмыкает и падает на задницу. Хуже от этого его штаны не станут. — Каких только фриков они не видели, — она фыркает и медленно идёт в сторону Яги, бурчащего что-то в телефон. Нанами за ним похлопывает Хайбару по плечу, закрывает заднюю дверь и двигается к переднему пассажирскому сидению. Сатору с глухим стоном поднимается и следует за подругой. — Ты просто попавший в неприятности подросток. Так что пропустят. К тому же с тобой буду я. — Сёко-чи, ты — святая! — И не говори! Я сама от себя сегодня в шоке! Яга трижды предлагает подвезти Сатору до Токио, а уставшего, но не такого потрёпанного Нанами отправить вместе с Сёко добираться на поезде. В конце концов он сдаётся, вызывает такси до вокзала и уезжает с успевшими задремать второгодками.

***

В общем-то он не опоздал. Время — восемь тридцать пять, когда Сатору подбегает к выходу для прибывших. Умом он понимает, что Сугуру нужно пройти паспортный контроль и забрать багаж, а всё равно страшно, что они разминулись. Покоцанный, но живой телефон молчит. Сатору разгрызает конфету во рту, вертит головой, отгоняя тревогу, и морщится, когда с подсыхающих волос слетают несколько капель и скользят за шиворот олимпийки. Диктор по громкой связи просит кого-то пройти в отделение досмотра багажа. Двери разъезжаются и не выходит никто, похожий на Сугуру. Сатору вздыхает и массирует виски, разнывшиеся из-за галдящей толпы вокруг. На запястье шуршит целлофановый пакет с контейнером онигири и бутылкой минералки. Запах крепкого кофе из кафешки поблизости наводит на мысли заказать что-нибудь отвратительно крепкое и чертовски сладкое, чтобы взбодриться. Сушняк во рту заставляет думать о минералке. Он жмурится и снова массирует виски. Вздрагивает. Вот оно. Знакомый, но какой-то другой силуэт проклятой энергии двигается по коридору за стенкой и приближается к дверям. Вот они с тихим шелестом разъезжаются, вызывая новый приступ галдежа толпящихся вокруг людей. Сатору не спешит открывать глаза. Так и стоит, опустив голову, наблюдает за приближающимся силуэтом. Вот он вычленяет из какофонии звуков знакомую походку, слышит вторящий ей перестук колёсиков чемодана, несмело улыбается тихому, такому привычному «блять», когда силуэт спотыкается о чужой багаж, а чемодан позади заваливается на бок. Он распрямляется и открывает глаза. Сугуру замирает в нескольких метрах перед ним и проходящие мимо люди огибают его, изредка толкая плечами. Такой родной. Чуть бледный, уставший, после долгого перелёта, с собранными в растрепавшийся низкий хвост волосами. Весь немного помятый, в свободно сидящих джинсах и серой толстовке с логотипом «NASA», что удивительно, учитывая его любовь к дурацким принтам. Пальцы левой руки мнут лямку рюкзака, улыбка на тонких губах робкая, почти не заметная, в глазах — что-то непонятное, но безусловно приятное, волнующее. На скуле желтеет старый синяк — это-то и заставляет вдохнуть наконец и выйти из оцепенения. Сатору приветственно машет рукой и хочет улыбнуться, но срывается в зевок. Покрывшаяся тонкой плёнкой рана на губе щиплет и, кажется, снова кровит. Он вытирается рукавом. Сугуру срывается с ручника и подходит ближе, ухмыляясь. — Дерьмово выглядишь, — бросает вместо приветствия. — У самого видок не первой свежести. Сатору облизывается — всё-таки кровь — и толкает Сугуру кулаком в грудь. На мгновение дольше положенного он задерживается, ощущая крепкие мышцы под тканью, и выхватывает ручку чемодана. Он надеется, что не покраснел, и бодро шагает в сторону выхода, жестом маня за собой. Сугуру цокает и очень быстро догоняет. — Может отдашь чемодан? — Не, нормально. Такси ждёт на парковке. Онигири хочешь? Сёко для тебя сделала. Сатору правда старается не тараторить и вести себя как обычно, хотя осознаёт, что скрывает нервозность из рук вон плохо. Не то, чтобы у него в принципе были силы на то, чтобы контролировать своё поведение. Ай, да похрен. Сугуру — всё ещё свой, он понимает. И сам теребит лямки рюкзака, заворачивает и выворачивает обратно. Хорошо хоть дистанцию между ними сохраняет достаточную, для соблюдения приличий, но не настолько большую, чтобы начать волноваться. При мысли об этом в груди теплеет. — Нас в самолёте кормили, — бурчит Сугуру и лавирует вслед за Сатору между рядами машин. — Сильно тебе досталось? — А по мне не видно? — тот хмыкает и, помахав курящему около такси мужчине, открывает багажник и запихивает чемодан. Туда же отправляется и рюкзак. — В общаге расскажу, если хочешь. Они оба падают на задние сидения и сидят неловко далеко друг от друга, стреляют взглядами. В конце концов Сугуру тяжело вздыхает, неопределённо машет рукой и притягивает Сатору, укладывая его голову к себе на колени, после чего забирает у него пакет. Тот подчиняется, но остаётся напряжённым. — Ты без очков. — Сегодня сломал последние. Они снова замолкают, стараются тише дышать. Водитель выруливает с парковки и с разрешения включает ненавязчивую инструментальную музыку. Сугуру отворачивается к окну и смотрит на горящие фонари и вывески. Сатору чувствует это и давит зевок в чужом бедре. Он ёрзает, устраиваясь удобнее, и закрывает глаза. В темноте пляшут искорки, голова всё ещё пульсирует и немного кружится. В волосы вплетаются горячие пальцы. Сверху шипят: «Заболеешь, балбес», но продолжают гладить и перебирать влажные прядки, ласково массировать кожу. От этого ведёт, всё вокруг плывёт, а сам Сатору ощущает себя ватным. — Поспи, — шепчет Сугуру и проводит костяшками по скуле. Сатору улыбается и расслабляется окончательно.

***

Сатору просыпается от тычка под рёбра, дёргается и чуть не вписывается носом в сидение перед собой, но его удерживают. — Ты напускал слюней на мои джинсы. Он на это заявление только хмыкает, зевает и нехотя принимает сидячее положение. Голова снова начинает гудеть. Он моргает, почёсывая затылок, и смотрит в окно. У нечёткого отражения в стекле ужасно топорщатся волосы. Попытки пригладить их абсолютно безрезультатны и вызывают только смешок со стороны. Машина останавливается перед воротами техникума. Сатору спешно расплачивается с таксистом, пока Сугуру выгружает багаж. Они идут ко входу в общежитие медленно, растягивая каждый шаг, и настолько близко, что периодически соприкасаются руками. Сугуру как специально перешёл влево, когда Сатору снова вцепился в чемодан. Прохладно, но как будто стало теплее. И ветер, касающийся ушей, путающийся в волосах, больше не кусается, скорее бодрит. Они молчат и это ощущается как-то приятно напряжённо, будто вот-вот что-то будет, что-то непременно хорошее. Сатору кусает губы, чтобы не растянулись, хотя замечает, что Сугуру улыбается и периодически косится в его сторону. Каждый раз после того, как их руки встречаются. Его глаза сверкают. В коридорах общежития темно, только из-за приоткрытой двери гостиной виднеется свет и доносится бормотание телевизора, почти перекрывающее редкие реплики ребят. Сатору чудом не спотыкается о порожек перед поворотом в мужское крыло. Грохотать чемоданом и привлекать внимание не хочется. Сугуру, видимо, с ним солидарен, только глушит в ладони смешок, когда Сатору пытается не потерять равновесие. Они останавливаются у двери пока Сугуру ищет ключи в рюкзаке. — Эм… ну я пойду тогда? — голос тихий, хриплый после сна и долгого молчания, просящий и неуверенный. Хочется прикусить язык. — Может, ко мне? — замок щёлкает, дверь открывается. Сатору хлопает ресницами и отчаянно тупит, пытаясь понять, что ему только что предложили. Пульсация в висках становится сильнее. Он выуживает из пакета початую бутылку минералки, отмечая, что на две онигири стало меньше, и делает несколько мелких глотков. Пузырьки щекочут в носу. — Спать, Сатору, просто спать, — лисьи глаза щурятся, смеются, а у Сатору перехватывает дыхание от звука собственного имени, произнесённого этим голосом. Произнесённого так. Плавно, мягко, с наслаждением. — Тогда я… за футоном? — он мнётся неуверенно и не знает куда деть руки, закручивает пакет пальцами. — Зачем? — Сугуру приподнимает брови и пропихивает чемодан в комнату, пристраивая его у стенки, после чего скидывает рюкзак рядом на пол. — На кровати поместимся, не в первый раз же. Сатору больше не может сдерживать улыбку. Он с трепетом в груди заходит в комнату, разувается и отправляет Сугуру в душ. Ничего не изменилось. Такой же идеальный порядок. Тот же стол с аккуратной стопкой учебников и тетрадей, тот же рюкзак для выходов в город, висящий на спинке стула, тот же выключенный ноутбук на тумбе рядом с заправленной кроватью, и никакой валяющейся одежды или пустых упаковок от еды. Только запах пыли и затхлости. Сатору включает настольную лампу, открывает окно настежь, насколько возможно прикрывая шторы. От греха подальше ноутбук перемещается на стол, его место занимает полупустая бутылка минералки. Чуть поколебавшись, он сдёргивает с кровати покрывало, неожиданно для себя аккуратно сворачивает и кладёт на стул. Из ванной слишком быстро доносится шум фена. Сугуру всегда был любителем помедитировать под душем, но в этот раз справился подозрительно быстро. Недолго думая, Сатору бежит в свою комнату за второй подушкой и хмыкает, глядя на свой родной, любимый бардак. Когда он возвращается, Сугуру уже стоит посреди комнаты в выцветшей, когда-то красной футболке со нечитаемой потёртой надписью на груди и шортах по колено. Его волосы стали длиннее и чуть завиваются на концах. Он зевает, ёжится и идёт закрывать окно. Сатору укладывает обе подушки, взбивает их и снова теряется, замирает. — Чего застыл? Раздевайся, — Сугуру хлопает его между лопаток и заваливается на кровать, тут же отодвигаясь к краю у стенки. Он немного ворочается, откидывает лезущую в глаза чёлку и накрывается одеялом. Сатору жадно следит за каждым его движением, за тем, как смуглая кожа контрастирует со светлым постельным бельём. Кажется, плечи Сугуру стали шире, руки — больше, ноги — длиннее. Когда они только встретились, когда шли к общаге было как-то не до разглядываний. А теперь не получается оторвать взгляд и сглотнуть вязкую слюну. Потом. Потом он обязательно всё рассмотрит, если повезёт даже изучит на ощупь. Он тушуется под насмешливым взглядом Сугуру, укрывшегося одеялом по самый нос. — Да иди ты, — фыркает он и рывком стягивает с себя спортивки вместе с носками и кидает на спинку стула, туда же отправляется олимпийка. Оставшись в одной футболке и трусах, он гасит свет и, поколебавшись секунду, залезает под одеяло. И почему-то старается держаться на самом краешке, дёргается, когда своими ледяными ногами задевает ноги Сугуру. Тот переворачивается на бок, лежит спокойно, дышит ровно, откидывает одеяло на грудь и смотрит в упор с нечитаемым выражением лица. От него невнятно пахнет мужским шампунем и ментоловой зубной пастой, и чем-то родным, знакомым, но не имеющим названия. Наверное, самим Сугуру. Хочется дышать этой смесью полной грудью, а получаются только рваные вдохи-выдохи. — Ты похудел, — шепчет. — Яга сказал, что уже отъелся, — шепчет в ответ и отводит глаза. Снова молчат. Так, что слышно, как в свою комнату идёт Нанами, его энергетический силуэт разминает на ходу плечо. Видимо, досталось утром в Синдзюку. Сатору закрывает глаза и пытается отключится от всего происходящего вне этой комнаты, вне кровати. Чёрт возьми, они лежат так близко, но между ними всё ещё слишком много пространства. Хочется сократить его, но тело как онемело. В голове только пустота и никак не затихающая пульсация. Сатору вытягивается — ноги снова свисают. — Эй, — зовёт Сугуру, тянет руку, но одёргивается. — Ты в порядке? Сатору пожёвывает губы, ёрзает, снова задевая коленками Сугуру, выдыхает и снова вдыхает. И отчаянно прячется от пристального взгляда, боится хрен знает чего. Всё же действительно в порядке. Сугуру здесь, рядом, дома. Не злится, не отталкивает, принимает. Всё куда лучше, чем он успел себе напридумывать за последние дни. — Голова гудит, — шепчет в ответ, когда понимает, что пауза слишком затянулась, а от него всё ещё ждут ответа. — Мне спросить у Сёко таблетки? — Сугуру приподнимается на локте и в миг теряет всю свою расслабленность. Сатору дёргает уголками губ и, прикрыв глаза, чуть качает головой. Горячее тело падает рядом, кажется, ближе, чем раньше. Сатору не открывает глаз. Ему это не нужно, чтобы видеть, как Сугуру лежит полубоком, смотрит в потолок и о чём-то думает. Его чёрные волосы рассыпались по плечам и подушке и пальцы так и чешутся прикоснуться к ним. Хочется помассировать виски. Вместо этого он сильнее съеживается. — Ой, достал! — Сугуру шипит и, не давая времени отреагировать, притягивает Сатору к себе, утыкает носом куда-то в шею, пахнущую мылом и всё тем же шампунем. Сатору распахивает глаза и не может пошевелиться. От него этого и не ждут. Выждав несколько секунд, Сугуру возится, вытягивает руку и укладывает белобрысую голову на своё плечо, показательно отплёвываясь от лезущих в рот волос. Их ноги переплетаются — сильные, горячие и бесконечно длинные, холодные. — Лягушка, — хмыкает в макушку и уверенно опускает руку на спину, обжигает даже через футболку. Сатору молчит и не знает куда деть неудобно поджатые к груди руки. Он пытается унять головокружение и восстановить дыхание. В окружении запаха Сугуру, тепла Сугуру и его объятий сделать это сложновато. В итоге он мостится поудобнее и обнимает в ответ. И, чуть поколебавшись, закидывает сверху ещё и ногу. Сугуру притягивает его ближе, желая согреть, впаять в себя. Сатору отвечает тем же и млеет, когда его начинают поглаживать по лопаткам. Его вечно холодные конечности начинают оттаивать. Он трётся кончиком носа о шею и вдыхает наконец полной грудью. Головная боль отходит. — Я ужасно соскучился. — Я тоже. Появляется ощущение, что всё хорошо. Что всё будет хорошо. Оно заполняет всё вокруг, окутывает их, пронизывает насквозь. Впервые за долгое время Сатору так спокойно и быстро засыпает.