My Daddy's Got A Gun

      Я лежал в кровати, абсолютно голый и абсолютно расслабленный. День начался шикарно, и для этого не понадобились даже вейпы, которые я не так давно начал стрелять у мексиканца, чтобы избавиться от стресса. Совсем скоро экзамены и, что хуже всего – взрослая жизнь. Меня уже распределили в колледж, потом в университет, именно на ту специальность, которую выбрал отец, а такой финт с кучей учебных заведений – моя жалостливая просьба с одним кристально прозрачным намеком: хочу подольше оставаться ребенком. Работа – не для меня, это все знают. И батя, и Кесарь, и учителя, и друзья, которым я все уши прожужжал о том, как это отвратительно – работать без выходных за мизерную зарплату. На что Кесарь то и дело неизменно вздыхал: это взрослая жизнь, чего ты хочешь. Пора бы смириться, что когда-то тебе просто придется пахать, как и всем нам, чтобы просто прокормиться или создать иллюзию приличной или даже успешной жизни. Да-да, слышал сто раз: пахать-пахать и еще раз пахать. Дед пахал, отец пахал – и ты будешь. Но я вот думаю: не пора ли менять систему? Что-то не нравится – меняй! А мне перспектива горбатиться всю жизнь за гроши вообще не улыбалась. Как-то раз я так отцу и заявил: я чувствую, что мое призвание – отдыхать и набираться сил перед следующей жизнью. Мол, эта жизнь мне дана, чтобы я как следует выспался и отдохнул после череды несчастных прошлых жизней в скитании. Тогда СССР только улыбнулся, но книгу «Основы буддизма» у меня отобрал. А вот зря, мне она очень даже понравилась, кстати, её Кесарь посоветовал. В любом случае, горбатиться как раб капитализма я намерен не был. Скорее сбегу на тот свет… хотя тьфу-тьфу мне зарекаться. С тем же успехом я зарекался когда-то не пить и не курить, и посмотрите на меня: позавчера же приперся домой накуренный и убуханный в хлам. В свое оправдание могу заметить, что было весело, и это отвлекает от суицидальных мыслей, правда потом, с похмелья, они возвращаются с новой силой. Опасный круг. Тебе плохо – ты делаешь то, от чего будет хорошо. А вот после этого «хорошо» тебе наутро в сто раз хуже, и тогда тебя тянет за новой порцией веселья. И так до бесконечности, пока ты не перейдешь с обычных вписок с друзьями до запоя или еще дальше – до наркоты. А там, поверьте, перспективы не очень радужные, и я даже не про смерть – смерти я жду, как манны небесной, только вот жизнь в роли беспробудного пьяницы, опозорившего не то что род, а самого себя, мне кажется хуже ада. Благо, сегодня мне было просто хорошо без последствий. Разве что поясница побаливала и тянуло подмыться - но это так, отделался меньшей кровью, как говорится. Отец уже упорхнул на свои совещания – ну и скатертью дорожка. Интересно, Кесарь согласится потереть мне спинку?.. Решаю проверить и пускаю ему дозвон. Мой личный нянь приходит тут же, с таблетками обезболивающего и аспирина, – видимо, отец его уже наставил. Только вот с лекарствами он опоздал на денечек. Я минуту жалобно взираю на Кесаря снизу вверх, распластавшись на кровати, прикрыв причинное место лишь краешком одеяла, норовящего вот-вот сползти. Этот человек мне как мама родная, я его давно не стесняюсь. Порой это даже забавно – доводить сорокалетнего мужчину до дергающегося глаза с моих выходок. Поэтому я не спеша потягиваюсь, красуясь перед ним как бы невзначай, а сам наблюдаю приоткрытым глазом. Кесарь и бровью не ведет на все мои детские ухищрения, и мне вдруг до боли в ребрах хочется сознаться ему в любви. Как же этот человек меня порой восхищает своей невозмутимостью! – Вам звонил США, господин, – чересчур почтительно произносит Кесарь, уже стоя у плиты и готовя мне овсянку. Такой тон он включает, когда хочет тонко подколоть. – Просил, чтобы вы ему перезвонили. – Я опять забыл телефон в куртке? – я отпиваю кофе из любезно поданной мне кружки. – Вы опять потеряли его по дороге домой, так что мне пришлось прослеживать его по джипиэс. – невозмутимо вежливо ответил нянь. Я прокашлялся и промычал что-то в кружку. Вот как. Ну, с кем ни бывает. Что опять нужно этому выродку из гребаных штатов? Стало скучно с утра пораньше и решил снова поиздеваться? Ах, такими темпами я посчитаю, что он не просто обнаглевшая свинья, а еще и крутой. Так дело не пойдет. Но голос в трубке на том конце какой-то чересчур жизнерадостный и добрый, так что моя паранойя чует подвох, и я хмурюсь что есть мочи, будто это поможет мне разгадать тайну янки с раздвоением личности. – Россия! – даже не russki или «Раша», у меня отвисает челюсть. – Не хочешь сходить с нами на вечеринку? Обещаю выпивку и, может быть, сексапильных мужиков лет под пятьдесят, – смеется. Смеется, гадина, и вот я уже хочу сбросить звонок и пойти загоняться к себе в комнату все оставшиеся выходные, коря себя за то, что вообще захотел тогда перед ним объясниться. Но, будто чувствуя мое быстро падающее настроение, США тут же спохватывается. – Ладно-ладно, просто шучу, самая обычная молодежная вечеринка. Мы с ребятами подумали, что в последнее время учителя нас сильно загоняли, вся эта подготовка к экзаменам, нервотрепка… нам всем нужно немного развеяться, верно? Я хочу сказать, что вполне развеялся пару дней назад на пару с мексиканцем, с которым мы внезапно сдружились на фоне неожиданной страсти к электронным сигаретам (я все еще считаю, что это самая большая глупость человечества – курить, но продолжаю это делать. Кто мне запретит, мать вашу, я сплю с собственным отцом, поздно затирать мне о морали). Но ничего не говорю. И, да. Кто мне запретит согласиться на предложение? Зная Америку, на его вечеринке по-любому будет травка. А на нашей территории такого почти не достать (вру, я просто не знаю источники). **** Загородный дом Америки на вид больше и круче ТРЦ. Там есть все: бар с выпивкой, кожаные диванчики, спальни для гостей, бильярдная с камином и огромный бассейн. И, конечно же, задний двор размером с футбольную площадку, покрытый идеально ровно стриженным газоном. Когда я с Украиной и Беларусью приезжаю туда, пати в самом разгаре, и половина гостей уже пьяны настолько, чтобы подпевать звучащим из колонок песням в полный голос и без какого-либо стеснения невзирая на откровенно паршивые вокальные данные. Как и предполагалось, США стоял у одного из больших столиков, и вся эта компашка вокруг него собрались в кружок и мутили чего-то, что скрывали от глаз посторонних их плотно прижатые друг к дружке спины. Конечно, любопытный ребенок внутри меня тут же поднял нос, как ищейка, предчувствуя что-то интересное. Как и ожидалось, это была трава. А может, даже кокс. Или что-то еще из той же серии. Но главное – что бы это ни было, его нужно было курить, а уж в этом я стал ас за последние две недели тусовок с мексиканцем. Все в духе Паланика: таблетки, капитализм. Капитализм, таблетки. Ладно, я сильно утрирую. Прости, Чак, я все еще боготворю твою писанину, твои книжки в золотых переплетах стоят у меня на полочках среди статуэток фаллосов и распечаток журналов со скандальными статьями. Ты – вся моя эстетика, весь мир моего детства. Читать его в возрасте четырнадцати лет было не самым умным моим решением, но не мы выбираем свою судьбу. Возможно, если бы не ты, Чак, я все еще оставался бы невинным и не употреблял алкоголь. А может, давно гнил бы в земле с синим следом от веревки на шее. Пути господни неисповедимы. А еще христианство придумали жители пребывающих в жесточайшем экономическом и политическом кризисе древнеримских полисов. Все это было лишь этаким новомодным трендом на мессию пятого века до нашей эры. Или второго. Или третьего. Кокс в носу несколько затрудняет мыслительный процесс и принятие решений. Вернее, как раз принятию решений он очень даже способствует. Только вот сами эти решения несколько не стыкуются со здравым смыслом или тем, что принято им называть. А еще я понял, что гости на пати Америки какие-то злые и им не нравится, кажется, что я пришел поиграть с ними в карты. Что вода в бассейне отчего-то ледяная, хотя до этого я видел, как какой-то парень с криками восторга плавал в ней как в гавайском море. Только одно я понял очень поздно, да и не факт, что понял вообще: я не умею плавать. А плавать, когда ты накурен в хламину, даже в таком безопасном водоеме, как загородный бассейн – всё равно что тонуть в Тихом океане в лютый шторм. И знаете что? Мне было смешно. Мне было дико смешно в тот момент, и я не мог перестать смеяться от мысли, что сейчас умру, даже когда вода скачками стала врываться в глотку, а мой смех все больше приобретал звучание рыбного бульканья. Я тонул в неглубоком бассейне с чистейшей водой посреди разгорающегося праздника жизни, и мне было до одури весело. Вокруг колыхались искаженные водой силуэты людей, как причудливые водоросли. Капитализм – наркотики. Наркотики – капитализм. Люблю тебя, пап. Люблю тебя, Чак. Люблю тебя, Мексика. Пока-пока. **** Свет бьет по глазам, и я непроизвольно стону от боли. Не чувствую мгновение ничего, будто оказался в камере сенсорной депривации. – Ну наконец-то! Слава Джорджу Вашингтону, ты очнулся, мы уж думали всё – окочурился, твой батя из меня тогда паштет бы сделал. Ты о себе не думаешь – хоть обо мне подумай, чертов комми! Заткнись – прошу я то ли мысленно, то ли вслух, а губы сводит сушняком, и я то и дело облизываю их. Заметив это, к ним тут же прикладывают мокрую тряпку. Открываю глаза – вижу силуэт, склонившийся надо мной, и совсем не соображаю. – Па-а-ап… – еще один протяжный стон, и я хнычу, к своему стыду, как младенец. Не знаю, о чем я думал тогда… должно быть, о том, как хорошо оказаться дома. Силуэт надо мной качается и чуть отстраняется, слышится недоумевающее «Что?», но мне настолько посрать на то, что говорит это размытое пятно перед глазами: я хочу СССР, здесь, сейчас, рядом. Хочу почувствовать себя в безопасности, потому что хрен-знает-сколько-времени-назад почти что оказался на том свете. И в моем наивном мозгу меня мог спасти только мой отец. Иначе почему я все еще жив. Так что, для отходящего от недосмерти недоутопленника, в тот момент я двигаюсь слишком быстро и ловко, когда одной рукой цепляю чужой воротник и резко притягиваю силуэт к себе. Закрываю глаза, на ощупь тычусь в чужие губы. Такие мягкие, отдают ментолом и спиртом… приятно. Силуэт мычит мне в рот, и мурашки пробегают по моему телу, заставляя сжать жертву еще крепче. Как самка богомола, ощущение, будто я хочу сожрать его голову, а еще мне дико хочется пить, а его рот кажется таким влажным, и мне хочется высосать из него всю жидкость, которую удастся найти. Через пару мгновений слабой борьбы это нечто перестает вырываться, и я торжествую пьяным затуманенным наркотиками сознанием. Руки уже действуют без моей команды – и следующим рывком что-то, пахнущее как мятная жвачка, оказывается сверху и наваливается на меня всем своим нехилым весом. Чувствую, как прогибается кровать. Как трется его одежда о тонкое одеяло, впопыхах накинутое на меня бессознательного. И меня всё более чем устраивает. Пока это нечто, сидящее на моих бедрах, не выругивается на чистом английском. А я распахиваю глаза. И пендос летит к хуям навстречу полу. Мой голос, звучащий во всех оттенках рычания древних монстров, кажется мне чужим, одно только родное – русский мат. – «Пап»? – стирая рукой ухмылку с лица (вернее, безуспешно пытаясь), тянет американец, поднимаясь с пола и поглядывая на меня поистине глазами правой руки Сатаны. – «Комми»? – не придумав ничего в ответ, рычу я, вкладывая в слово все свое возмущение и яд. Америка хмыкает. А потом вздыхает. – Я, блять, реально обосрался, когда увидел, что ты не дышишь. Он сказал это как-то слишком обреченно. Слишком печально. Со слишком явным облегчением и смущением отводя глаза. Это все еще глюки от прихода – констатировал я.