My Daddy's Got A Gun

      США стоял посреди гостиной своего дома, заложив руки за спину и свысока оглядывая собравшихся. Все они, его нынешние гости, были гостями на том празднике, что чуть не закончился мини-трагедией. Америка прищурился и наигранно тяжело вздохнул. – Ну и что мне с вами делать? Молчание. – Можете не притворятся, мне уже рассказали, кто это сделал. Верно, Майки? – Это была просто шутка! Он не мог утонуть, откуда я знал, что он так сильно накурился..! – А это не ты, случаем, стоял в первых рядах, когда мы все вместе упарывались? – рявкнул США, и от его напускного безразличия на пару секунд не осталось и следа. Опомнившись, он отвернулся и устало провел ладонью по лицу, успокаиваясь. – Сука, Майк… ты хоть понимаешь, во что мы все чуть не влипли из-за тебя? С этого момента чтоб даже не приближался к России, ради всех нас. – Пф, будто я его специально убить пытался… – надулся Майк, складывая руки на груди. Это был паренек невысокого роста с растрепанными отросшими волосами и мелкой россыпью веснушек вокруг носа. – Кто тебя знает, придурок, – еще раз вздохнул США и махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Изначально он собирался устроить скандал или преподать Майку урок, чтоб больше не подставлял так их всех, но сегодня он почти не спал и чувствовал себя чертовски разбитым, и уже глядя на собравшихся по первому зову товарищей, Америка понял, что не выдержит разборок. Черт, заставил же этот russki их понервничать… если бы что-то и вправду случилось – его отец бы выпотрошил Америку и не посмотрел бы на его международный статус. Тогда бы, вероятно, началась бы Четвертая мировая (потому что, цитируя писателей-нонконформистов, Третья идет уже сейчас на уровне чисто экономики), но и правда, кого это волнует, когда СССР все еще оставался одной из сильнейших мировых держав. Даже если он однажды проиграл экономическую войну, то уж вооруженное столкновение ему как кусок мяса, застрявший в зубах – вообще ни о чем. Не зря Черчилль в своей Фултонской речи сказал, что русские больше всего уважают силу и меньше всего – слабость, так что и говорить с ними надо на языке силы. Собственно, из-за этого-то всё и пошло по пизде с тех пор, включая Холодную войну. Америка цыкнул. Кажется, пришла его очередь строить из себя кающегося и извиняться перед этим комми. Ну и ладно, ему не впервой юлить и подмазываться, это его стратегия прирожденного бизнесмена, уж извинения он переживет. ****       Я тонул. Я тонул снова и снова в том бассейне, окруженный толпой обгашенной молодежи. Это видение, их колеблющиеся тени стояли у меня перед глазами, и я чувствовал такое умиротворение, такой покой, который не ощущал еще никогда. Просто уходить под воду, где все звуки приглушаются, когда эйфория накатывает взамен дикому страху от нехватки кислорода в крови… это было безумно, но я желал оказаться там еще раз. В этой воде. Когда тени шевелились надо мной, а я приближался ко дну, бесконечно веселый от выкуренной дури и бесконечно спокойный, будто бы познавший дзен. Я хотел навечно остаться в том состоянии. Когда тени начали беспокойно двигаться. Когда кто-то прыгнул за мной в воду. Я ни черта не соображал, но всё-таки понял, кто именно прыгнул меня спасать, будто переживал о моей жизни – хотя это не так… я почти уверен, что не так. Америке всегда было срать на меня. Либо срать, либо насмехаться – казалось, он не умел ничего другого. Только отец любил меня. Любил и заботился, когда я был маленьким. Покупал игрушки, чтобы хоть как-то компенсировать мне его отсутствие. Да, СССР почти никогда не было дома. И не то чтобы мне было плохо от этого – я ничего не чувствовал, я даже и не замечал все эти годы, что мне не хватало его, пока вдруг в подростковом возрасте не понял, что мне мало. Что у меня встает на собственного папашу, и от его поглаживаний по голове бегут мурашки по всему телу. От его взгляда в глаза становится слишком тепло, пока пульс не начинает зашкаливать, а в штанах гореть. Это ненормально? Знаю. Так же ненормально, как проблемы с мастурбацией или оргазмами. Так же ненормально, как кислый запах изо рта, говорящий о том, что ваш желудок в любой момент может крякнуть. Так же ненормально, как перхоть, отрыжка, вредные привычки вроде курения, маниакального накопительства или шопоголизма. Так же ненормально, как раздвоение личности, депрессия, панические атаки. Так же ненормально, как стремление сбежать от реальности и заглушить пустоту постоянными вечеринками с морями алкоголя и «друзьями», или компьютерными играми, или работой/учебой, или чтением книг, или писательством. Это так же ненормально, как вся наша повседневная жизнь. Это так же ненормально, как вся наша гребанная вселенная. Кесарь приехал и забрал меня с той вечеринки, когда США позвонил ему. Я сам попросил, чтобы отец ничего не узнал. Сыночек, который курит всякую дрянь на вписках Штатов – тот еще предмет для гордости. Мне не хотелось доставлять ему еще больше проблем. Хотя с каждым разом таких секретов, которые я делил только с Кесарем, становилось всё больше. Мне казалось, что бедный «десница» уже пухнет от невысказанных тайн. Мне было жаль его. Так же, как жаль и себя. И весь мир. ****       Дым с запахом колы плавал в тесной комнатенке, придавая некого шарма и атмосферы нашей встрече. В последнее время Мексика, этот маленький паренек с торчащим носом и немного раскосыми глазами, в сообщениях постоянно ставящий «^^» после каждого слова или предложения, стал почти что моим лучшим другом. Вернее, с ним было весело проводить время и коротать эту скучную заурядную жизнь образа мировой державы. Вернее, пока что сына мировой державы. Я уже на интуитивном уровне четко подбирал все те интимные моменты о своей личной жизни, которые мог рассказать посторонним, и делился ими с ним. Так строились наши обоюдодоверительные дружеские отношения. Мексика не особо любил распространяться о том, что ему рассказали другие, одним словом – он, как и я, не любил сплетни и сам никогда не сплетничал, если что только на те темы, которые были выше пояса и на слуху у всех, как например политические интриги. Мы с ним оба любили потрындеть о книжках, теориях заговора, каких-то локальных новостях и философии, и в какой-то момент я словил себя на мысли, что мне чертовски нравится этот парень и его смущенная, но искренняя улыбка. О да. Я любил людей. Любил за ними наблюдать. Любил делать добро и видеть, как чужие лица сияют, а губы расплываются в улыбках от того, что я сделал. Когда счастливы окружающие – счастлив и ты сам. Как жаль, что в реальном мире так мало вещей, которые делают нас искренне счастливыми. В основном это не вещи даже, а люди и их поступки или слова. И, увы, злого в этом во всём было больше. Как, например, США. Я без понятия, за что этот парень меня невзлюбил, серьезно. Потому что я закрытый? Наигранно-равнодушный ко всему? Апатичный? Ну, простите. Я такой, какой я есть, и глупо меня за это ненавидеть. Мне США изначально очень даже нравился. Веселый, амбициозный, талантливый, душа компании. Полная противоположность мне. Наверное, это и закономерно – то, что теперь мы с ним враги. На электронной сигарете у меня в руках – короткий толстенький цилиндр с мундштуком – нарисованная в ярко-кислотных тонах аниме-девочка с рожками и в маске-респираторе, только более детализованная. С надписью «Pink Lemonade» внизу. Это не моя. Всю подобную дрянь мне поставляет исключительно Мексика, и мы стараемся держать это в секрете. Когда вся эта хуйня с нервотрепкой в школе, экзаменами и просто каким-то дерьмом в личной жизни, включающем ссоры-примирения с США, кончится, – тогда я брошу и больше никогда не притронусь к куреву. Не потому что я моралист. А потому что не хватало мне еще тратить бешеные деньги на сигареты. Да и отцу это не понравится, зуб даю – он у меня с малолетства за здоровый образ жизни. Каких трудов мне стоило уговорить его когда-то, что мне необязательно каждое утро делать зарядку, бегать, а потом заниматься спортом в обед и вечером. Меня это дико утомляло, да и спорт мне не нравился. Раз в месяц сходить на какое-нибудь занятие по единоборству – да пожалуйста, мне только в радость. Но не на постоянной основе. В нынешнем мире нужно качать мозги, а не мышцы – сказал я и поставил точку в многолетнем споре с отцом. А ему, к тому же, нравится мое несколько худощавое, но гибкое тело, уж я-то знаю. – Слышал, ты чуть не утонул на той вечеринке, – проговаривает с сожалением мексиканец, выпуская дым из ноздрей и опуская глаза в пол. Он такой милый. Простой скромный парнишка, трущий тонкие ладошки друг о друга, когда смущается. Глаза большие, сверкают детской непосредственностью, в них нет той стали и холодного расчета, какой присутствует в глазах почти всех стран. Все они – важные шишки, чересчур серьезно относятся к этой жизни, а Мексика будто совсем ребенок, идет по жизни играючи. Я вспоминаю слова из книги: «Воспринимай свою жизнь как дурацкую шутку». Я следую этому девизу. Вернее, я, как ни странно, хотел бы ему следовать. Я не хочу, чтобы однажды на мои плечи легла ответственность за других, ведь сейчас я не могу брать ответственность даже за самого себя и перепоручаю это отцу и Кесарю. Не хочу даже думать о том, что будет, когда их не станет. Мексика говорит: – Мне очень жаль. Он говорит: – Слышал, что тебя вытащил США. Не думал, что он ринется и рискнет намочить свой идеальный костюм. Я говорю: не было на нем костюма. Только футболка и джинсы. Это же Америка. На какое-то время повисает молчание. Такое же тягучее и даже успокаивающее, как дым, стелящийся тонкими пластами в воздухе. – А знаешь, – задумчиво начинает Мексика вновь, глядя в никуда затуманенным взором, будто с головой погрузившийся в свои мысли, – Я даже не удивлен. Он ведь любит тебя. На секунду время будто замирает вместе с внешним миром, пока последние не задымленные участки моего мозга переваривают его слова. Затем я кашляю. Натужно, с хрипом, подавившись сигаретным дымом, и чувствую першение солевого никотина на стенках гортани. Что? Да-да, говорит Мексика, всё так же задумчиво пялясь в одну точку, а потом будто возвращается в реальность и смотрит на меня слишком серьезно. Его густые брови нависают над глазами, но даже от этого его лицо не становится менее мальчишески-юным. – Я знаю, как это звучит со стороны, но разве ты сам не задумывался об этом? Он предлагал тебе секс в том гей-баре. Он писал тебе похабщину. Он проявляет к тебе повышенный интерес. Потому что он меня ненавидит, говорю я. Потому что я – его политический оппонент, и он спит и видит, как поборет меня везде, где только можно, будь это дебаты на тему вырубки лесов или постель. А еще он – просто озабоченный придурок. Это и ежу понятно. Парень напротив качает головой, и губы его трогает слабая улыбка. Она отчего-то кажется мне сентиментально-печальной. Я затягиваюсь, невольно думая: я что, отбил у него кумира?.. – У него ДРИ на минималках, ты знаешь? Я фыркаю: а может, он просто близнецы по знаку зодиака? Что ты несешь, приятель? Если бы США был психически болен, я бы узнал об этом первым. Вернее, конечно, с чего бы мне это знать, если он мне абсолютно неинтересен… ах да, скорее всего, об этом узнал бы мой отец. А от него и я. Вот и всё. Но Мексика делает очередную затяжку и настаивает. – Он любит тебя. Подсознательно, просто не хочет этого признавать. Отчасти из-за тебя. Потому что ты – гордый зазноб, и узнай ты о его чувствах, скорее всего просто сбежал бы и стал прикалываться несмотря на то, что сам хочешь этого. Тут я закашливаюсь сильнее прежнего, так что пару минут не могу прийти в себя, и мексиканцу приходится стучать меня по спине в попытках спасти мою бренную шкуру. Прошу, хватит. С чего мы вообще об этом заговорили? С каких пор этот малец стал вести себя так, будто он тут самый умный и всё знает? – Потому что я, блять, самый близкий сосед США, не считая Канады. Но с Канадой ты об этом не поговоришь, и он ничего никому не расскажет. У них довольно сильная братская любовь, они доверяют друг другу и горой стоят несмотря ни на что. Отдышавшись, я снова с непроницаемым еблом привожу неопровержимый аргумент: США меня терпеть не может. Мексика кивает. – Да. Именно поэтому я и сказал, что у него ДРИ на минималках. Ты меня слушаешь? Он реально переживал, что я могу сдохнуть тогда. Он вел себя более чем дружелюбно, принимая меня как гостя на той вечеринке. Вся его агрессия до этого – просто маска. Вполне возможно, что США сам не понимает, что чувствует. Простая влюбленность. Такая же, как у меня по отношению к нему. Мне на самом деле до одури хотелось, чтобы мы стали друзьями, и не только из-за выгоды. Я реально считал США крутым. И в тот момент мне ужасно захотелось верить словам мексиканца. Но, даже если он прав, что с того? Мы с США не можем взаимодействовать без скандалов дольше пяти минут. Мы в разных политических и экономических блоках. В конце концов, я люблю и всегда буду любить только СССР. Трагедия в трех актах, где в конце главные влюбленные, то сходясь, то расходясь, остаются по разные полюса. Как Евгений и Татьяна. Или, на худой конец, как мертвые Ромео и Джульетта. Под ложечкой сладко ноет тщеславием и себялюбием от мысли, что кто-то вроде Америки может «любить» меня. И мне вполне хватает этого факта. Я буду наслаждаться этим издалека, пока пьеса не подойдет к логичному концу. И тут, поддаваясь внезапному порыву, я делаю глубокую затяжку и вместе с дымом говорю, глядя Мексике прямо в глаза: – Я люблю тебя. И смеюсь. Я люблю тебя! Снова и снова. Смеюсь и признаюсь в любви. А перед глазами, через сигаретную дымку, стоит Америка.