My Daddy's Got A Gun

      Я знал, что нужно было извиниться. Знал, что нужно было наладить отношения с Америкой как можно скорее, а не разжигать новый конфликт на пустом месте. И его глупые пошлые подначки в тот вечер меня в конец вывели из равновесия. Каким бы США ни был ублюдком, он все еще оставался развитой страной с большим потенциалом и лозунгами за мир и равноправие, и, может быть, я был всего лишь наивным дураком, но искренне считал, что Америка хороший парень. Может быть даже, прекрасный друг, брат, сын, кто он там еще. Просто нужно помириться, начать вести себя с ним нормально, по-человечески – и тогда он отплатит тем же, ведь если исключить агрессию из уравнения, никто в здравом уме и по-настоящему хороший ни за что не ответит агрессией на доброту. Ботинки с железной набивкой на подошве звучали в пространстве коридора как цокот копыт, и мне это чертовски нравилось, пусть в таком случае оставаться незаметным было невозможно. Вся школа сразу знала, кто явился на занятия сегодня. В классе все было как обычно: подростки разделились на группки и болтали каждый о своем. Вот и компашка американца – почти в центре, недалеко от окна. Сразу лицо мое окаменело, но я глубоко вдохнул и выдохнул и уговорил себя натянуть дружелюбную улыбку. Нет-нет, нельзя, чтобы сегодня она была похожа на оскал. США заметил меня первым, как и всегда, и хоть я не видел его глаз за темными очками – по губам и зажатой позе я понял, что тот не то чтобы рад меня видеть. Его лицо тоже оставалось каменным. – Слушай, Аме… – это было против правил – использовать его «милую кличку», которой его звали только друзья, но почему-то она слетела с языка сама. Какая оплошность с моей стороны, я только ввожу других в недоуменную неловкость. – Может, нам стоит поговорить? Нет, вот так сходу, при всех, просить его одуматься и заключить перемирие было выше моих сил. Я знал, что лучше нам решить этот вопрос наедине. Я ненавижу разговаривать в толпе, а уж по душам поговорить при остальных точно не получится. США с секунду смотрел на меня озадаченно, о его тяжелой мозговой деятельности говорили взмывшие вверх тонкие брови. Черт… на крохотную долю миллисекунды он показался мне даже симпатичным, когда не строил из себя невесть кого. Что ни говори, а шарм у этого ублюдка был сногсшибающий. Будь я девчонкой, давно бы пустил на него слюну… стой, не о том думаешь, приятель. Сейчас не время для твоих гейских замашек. – Что такое, russki, все-таки хорошенько подумал над моим предложением? – его лицо исказила гримаса похабной насмешки. Я нахмурился, чувствуя, как внутри закручивается неприятный узел тревоги и отвращения. Я тут хочу ему дружбу предложить, а он снова строит из себя козла со спермотоксикозом. Хотя чего я, собственно, ожидал. – Выйдем. И если пальцем меня тронешь – тебе не поздоровится. – сквозь зубы процедил я, едва сдерживая невесть откуда взявшуюся горькую обиду. Дружки США кидали на нас заинтересованные взгляды, и я знал, что стоит нам сейчас выйти – как понесутся слухи и шепотки. Но я четко наметил цель и не собирался отступать, пока не услышу однозначного ответа от американского придурка. К моему удивленному облегчению, далее пендос препираться не стал. Только состроил эту свою морду, мол «мне это не нравится, но сделаю тебе одолжение», но пошел за мной на выход. Чтобы никто не подслушал, мы направились вниз по коридору и зашли в самый неприметный угол, куда никто обычно не совался. США и тут не удержался от того, чтобы выпендриться: в лучших традициях романтических комедий, шлепнул ладонью в сантиметре от моего уха и наклонил лицо непозволительно близко к моему, кривя все ту же похабную ухмылочку. Я на это и ухом не повел, стараясь оставаться непроницаемым для его приколов, чтобы он наконец понял, что у меня нет настроения шутить. – Хм. Ладно, – фыркнул он, убирая руку и складывая обе на груди. Не снимая очков, уставился на меня. – Чего тебе? Я чуть заметно облегченно улыбнулся. Кажется, пока что есть шансы на продуктивный диалог. – Твое вчерашнее сообщение – не думаешь, что это несколько далеко зашло? – начал я, пытаясь как можно мягче, но настойчивее высказать причину моего недовольства. И донести, что так делать – по меньшей мере некрасиво, конечно же. – Эти мерзкие шуточки про меня и моего отца ни капли не смешные. И ты сам прекрасно понимаешь, что это уже переходит в ранг оскорбления, как скоро это отразится на наших взаимоотношениях на мировой арене, как думаешь? К тому же я понятия не имею, почему ты вдруг принялся шутить на эту тему. Да, я лукавил. Всем все было прекрасно известно хотя бы на уровне легенд о наших с отцом взаимоотношениях. Но пока все делали вид, что ничего нет – всё было в порядке. Найс. Гуд. Файн. Инаф приемлемо, или как еще до него донести. Но если кто-то начнет распускать сплетни или даже заикнется на эту тему – плотину молчания и табу прорвет. Об этом нельзя говорить, и тут можно даже обойтись без причин и объяснений. Личная жизнь – она на то ведь и личная жизнь, чтобы никто не совался в нее со своим мнением, верно? США вздернул бровь, и его наглая морда начала вдруг выводить меня из себя. Снова. – Ты про ту штуку? – невозмутимо протянул он, но отвел глаза на мгновение, что выдавало его нервозность. – Это всего лишь тупая шутка. Прикол. Рофл. – Не ты ли борешься против всяких шуток, как-либо задевающих сексуальные меньшинства? Чужую свободу, право, мнение? Что за двойные стандарты, если ты же сам потом идешь и начинаешь распускать язык там, где не стоит, пытаясь задеть… мои чувства? Я терпеть не мог говорить о чувствах. Тем более с этим парнем – это было невыносимо. Но я все равно говорил, пытаясь наконец донести ему эту мысль, ведь я здесь, чтобы всё разъяснить и наладить с ним отношения. Америка снова отводит взгляд, на этот раз надолго, крепче сжимая скрещенные на груди руки. По этому жесту и тому, как напряглись его плечи, я понимаю, что он правда слушает и обдумывает мои слова. Может быть, даже мысленно соглашается со мной. Верно. Ведь я прав. (Я всегда прав, если уж на то пошло). – …Хорошо, – наконец выдавил из себя США, так же не глядя на меня. – Но это не отменяет того факта, что ты спишь со своим папочкой как гребаный извращенец. Так почему отказываешь мне? – снова эта кривая ухмылочка расцветает на его лице, но уже не так уверенно и нагло, как вначале. Я понимаю, что он меня услышал. По крайней мере главное, что я пытался донести. А потому уже разворачиваюсь, чтобы уйти. – Слово «любовь» тебе ни о чем не говорит? К твоему сожалению, я не один из тех шлюх. Я сплю только с теми, кого люблю. Всё это я бросил через плечо, уже направляясь в сторону класса, считая разговор оконченным. Да, зря я ляпнул про любовь… очень зря. **** Когда я вернулся домой, СССР уже натягивал галстук, стоя перед зеркалом в просторной прихожей. Настолько просторной, что поначалу я его даже не заметил. – О, пап, – робко улыбнулся я, стягивая куртку и как-то чересчур несмело проходя в дом. – Куда-то собираешься? Союз придирчиво осматривал в зеркале свой безупречный костюм и ответил, не глядя на меня: – Встреча с Великобританией и его послами. Ничего сверхважного, просто заурядное обсуждение актуальных мировых проблем. В том числе морских труб в Европу. Он все никак не может успокоиться на их счет. – мужчина чуть усмехнулся и наконец обернулся ко мне. – Как прошел день в школе? Есть что-то важное, о чем мне стоит знать, а то мне уже пора выходить. Я на мгновение задумался, вспоминая разговор с Америкой, но не стал заранее хвастать тем, что, вроде как (даже не точно) решил вопрос с нашим северо-западным «другом». Хотя когда шел домой, рассказать подмывало ой как. Все же не каждый день такая гордая душонка как я переступает через себя и ведет переговоры с пендосами. Но с другой стороны – тут же спохватываюсь – об этом не стоит знать отцу. Вернее, это необязательно. Пусть всё будет просто хорошо, к тому же я не могу утверждать наверняка, как поведет себя американец. Тем более что у СССР встреча с его отцом. Так что я просто покачал головой, приближаясь к нему. Затем состроил обеспокоенный вид, пристально оглядел его с ног до головы и потянулся поправить галстук. – Хм?.. – СССР успел чуть дернуть бровями прежде, чем я, мимолетно скользнув пальцами по узлу галстука, резко навалился на него и обнял, положив голову на отцовскую грудь, скрытую пахнущей свежевыстиранным бельем тканью рубашки. Знакомый, въевшийся в память запах дома ударил в нос, и я не мог удержаться от того, чтобы вдохнуть поглубже, прижимаясь еще теснее. Я терпеть не мог говорить о чувствах. Но в последнее время говорил о них подозрительно часто. Просто мне внезапно стало казаться это донельзя важным – чтобы дорогие мне люди услышали о них. Знали, как я отношусь к ним на самом деле. Как сильно ценю то время, что мы вместе, и то место, которое они занимают в моей жизни. – Люблю тебя, пап. – прошептал я, чувствуя щекой нагретую теплом его тела ткань. Я просто хотел это сказать. Без какого-либо намека или подтекста, или причины. Нам не нужна причина, чтобы говорить, как сильно мы любим кого-то. Как не нужна и причина для любви. А этот человек мне был дороже всех на свете. **** – Эй, все хорошо? Выглядишь подавленным. На большой перемене, когда я вышел подышать свежим воздухом, ко мне подошел Мексика с электронной сигаретой во рту. Я мельком лениво глянул на него и эту штуку, дымящую вкусно пахнущей отравой. Никогда не понимал прелести курения… но вот теперь, кажется, совсем чуть-чуть приблизился к этому. Хотя это не умаляет моих принципов, твердящих, что курить – вредно и дорого, так что нечего тебе, Россия, таким заниматься. – Ничего подобного. – в привычной манере ответил я, не выказывая эмоций. Россия – он всегда должен быть лучше и сильнее всех. У него всегда всё в порядке. Иначе – слабость, а слабость показывать нельзя. А иногда так хочется. Вот как сейчас, например. Мексиканец услужливо тянет сигарку, воняющую чем-то сладковатым, похожим на жвачку. Я скашиваю глаза. Мне дико любопытно. Сам не замечаю, как уже зажимаю пальцами тонкую пластмассовую палку и вдыхаю до боли в легких. Тут же закашливаюсь, конечно, но на языке остается приятный вкус, а разум будто становится на полтона тише и расслабленнее. О да. Это, оказывается, немного, но успокаивает. Я делаю еще затяжку. Мексика улыбается и смотрит на меня. – Нравится? – Нет, – категорично заявляю я и затягиваюсь еще. Возвращаю ему сигарету после минуты тишины и дыма. Он улыбается шире и качает головой. Достает и показывает мне другую сигарету. – У меня еще есть. Забирай. – Сколько их у тебя? – удивляюсь я. Мексика хитро прищуривается и затягивается новой электронкой. На этот раз от него тянет яблоком. Как же вкусно. Как же хорошо. Только от этой дряни тошнит, если скурить слишком много, а остановиться очень сложно. Мексика говорит: – Полно. А ты дым не глотай – тошнить не будет. Я верчу в пальцах сигарету со вкусом бабл-гама и вспоминаю улыбку американца. Хитрую. Самодовольную. Нахальную. Чем-то даже притягательную. Трясу головой, отгоняя мысли, и направляюсь по коридору к туалету. Отлить бы, пока урок не начался.