My Daddy's Got A Gun

      «Когда ты уже проклят навечно, в этом есть и приятная сторона – ты уже не боишься проклятия» (с) Ч. Паланик, «Уцелевший».

      Вступление в наследство – вещь важная даже в человеческом мире, среди людей. Среди стран же это – вещь основополагающая. Как только ваш отец, или мать, или опекун – в общем, кто-то, кто был до вас и есть сейчас – завещает вам (ваше) государство, знайте: это начало конца. Во всех смыслах. Это значит, что нынешняя держава, взамен которой вы будете править дальше, собирается уйти с поста в лучшем случае, навсегда. В худшем – она предвидит свою скорую смерть. Оттого у меня из тела выбило дух, когда отец, в погожий вечер вторника, вдруг сказал, что нам нужно серьезно поговорить. А потом положил передо мной подписанное его твердой рукой завещание. Это случилось буквально за три дня до того, как я должен был окончить старшую школу. Я не мог выдавить из себя ни слова, и еще долгие семь минут не решался поднять шокированный взгляд на отца. – Я хочу, чтобы ты подписал это и вступил в наследство. Он не сказал ничего вроде «И тогда совсем скоро эта территория и управление перейдут тебе». Но сама бумажка на столе перед моим носом говорила это лучше любых слов. Ч-что? Зачем? СССР выглядел как обычно. То же спокойное лицо, та же прямая осанка, аккуратно сложенные на столе руки. Я не мог разглядеть в его глазах того, что должно было там сейчас быть с вероятностью девяносто девять процентов – я не мог разглядеть в них предчувствие смерти. Тоску. Сожаление. Хотя бы легкий налёт грусти. Ничего там не было, кроме отцовской теплоты и уверенности. – Отец, что… – Я хочу, чтобы ты подписал это, – на губах его на мгновение дрогнула странная кроткая улыбка, – И помни, что никому нельзя ничего знать. Ещё рано. Не стоит распускать слухи и волновать общественность. Я сидел там, примерзший к кухонному стулу, и не мог пошевелиться. Просто смотрел на СССР, даже не чувствуя невольно встающих в глазах слёз. «Ну же», – поторопил он меня, когда пауза затянулась, за секунду до того, как плотину моего растерянного плача прорвало. Я спохватился. Мысленно приказал взять себя в руки и, наконец, дрожащими пальцами схватил перьевую ручку. Подпись вышла корявой как никогда. Просто убожество. Даже непонятно, что там написано. Но я хотя бы не заляпал документ слезами. Когда с этим было покончено, а тишина уже мучительно давила на виски, я всё же смог выдавить слабое: – Папа… почему? Почему сейчас? Как теперь помню, что тогда подумал: может, я просто дурак. Просто не понял, что нам объясняли про завещание на уроках. Сто тысяч раз. Одно и то же. Просто ошиблись в учебнике. Союз ведь не мог дать мне его сейчас, потому что он… Ну. Вы знаете. (Я не буду произносить этого даже в мыслях, не надейтесь. Иначе мне придётся вызывать дурку, потому что я обрушу половину дома в истерике). СССР снова только улыбнулся, вставая из-за стола. Я хотел остановить его. Вцепиться всеми руками и ногами. Обвить его тело, как змея, спеленать и не отпускать, пока он не скажет, что всё в порядке и это просто шутка. Или что завещание – это не признак чьей-то скорой смерти. Хотя по всем законам этой реальности он им и был. – Спасибо, – только проговорил Союз напоследок, забирая листок бумаги, оставляя меня сидеть, сжав ручку в кулаке до побелевших костяшек, – Извини, сегодня не смогу провести с тобой вечер. У меня еще осталась куча незавершенных дел. Буду у себя в кабинете. Но уже в дверях его будто что-то остановило. Я боялся шевельнуться, всё ещё пытаясь прийти в себя, хотя знал, что не получится. Ещё как минимум неделю не получится. Пока я всё не узнаю и не обдумаю. Тогда я почувствовал, как СССР тихо приблизился и слишком ласково провел рукой по моим волосам. Слишком медленно и трепетно для такого жесткого вояки и железной державы, как он. Потом наклонился и поцеловал в щёку, как какого-то ребёнка. И ушёл. И только удостоверившись, что шаги на лестнице стихли и отца рядом нет, я отмер, словно вынырнув из глубочайшего анабиозного сна. И тогда уже позволил себе разрыдаться. **** Утром ко мне в комнату зашел Кесарь. Открыл занавески на окнах, вырывая меня из беспокойного сна, и встал там, глядя необычно понуро и тяжело. Плечи его были опущены, лицо бледно. – Скажи мне, – попросил я, понимая, что смотреть на него мне больно. Сжал в руках одеяло на коленях. Я не был готов ни к чему, что бы он ни собирался озвучить, но ждать и теряться в догадках было ещё хуже. Со стороны десницы послышался еле уловимый вздох. – СССР болен, – он говорил с трудом, будто вытаскивая из себя слова. И тут только я понял, что не одному мне тяжело и страшно. И больно, – Мы… узнали об этом недавно. И сразу, как стало точно известно, он схватился за бумаги. Сказал, что первым делом нужно оформить завещание. Я молчал. Молчал и смотрел вниз, на свои тонкие бледные руки. Весь я был белый в тот момент – не нужно было даже подходить к зеркалу. – Они не знают точно, через сколько болезнь заберёт его. Это может случиться хоть завтра, а может и через десять лет. В этом-то вся загвоздка. Так что… так что не переживай слишком сильно, ладно? Да, это тяжело. Нам всем тяжело, приятель. Но наше счастье и наша беда в том, что мы ничего не знаем наверняка. Не страшно, что человек смертен. Страшно, что он внезапно смертен. Назови мне точную дату – и я буду спокоен. Но если дело обстоит так, как говорит Кесарь, то это хуже всяких пыток. СССР может умереть завтра, а может и через год. Или на моё день рождение. Или стоя посреди банкетного зала у всех на глазах. Или произнося слова благодарности на сцене. Вот что хуже всего. Какая-то частичка меня была ужасно зла на него за это. **** Как и предполагал изначально, еще неделю я проходил убитый. Мне разрешили не посещать школу пару дней, так что я провалялся, запершись в комнате. Но потом мне поблажек не дали. Сейчас не то время, когда можно забросить учебу и собственную жизнь. Даже не так – как раз сейчас нужно быть начеку и готовым ко всему. Нарастить мощь. Взяться за дело. Сделать вид, что всё прекрасно. Именно сейчас это казалось до невозможности трудным. Почти нереальным. Когда сердце разрывалось всякий раз, когда на экране мобильника высвечивался входящий от Кесаря. Я каждую секунду ждал конца света. Но что удивительно – вместе со мной будто бы притих и весь остальной мир. Не знаю, может быть, слухи уже просочились несмотря на всю секретность, что соблюдала наша семья. Может быть, у меня на лице всё было написано и, сам того не сознавая, я выдал нашу тайну всей школе. После небольшой передышки я снова начал курить. На этот раз сигареты, рассчитанные на месяцы умеренного употребления, кончались за два дня. Мексика обеспокоенно поглядывал на меня, но ничего не говорил и не спрашивал, только подсовывал новые порции, за что я был ему благодарен. Но где-то в глубине души. Потому что внешне я был просто ходячим трупом. Ах да, я же окончил школу. Выпускной пронесся мимо как-то сам по себе, я даже ничего не запомнил. Потом начались подготовительные курсы. Времени на отдых не было совершенно, только зубрежка-зубрежка-зубрежка, и весь наш класс перешёл на эту подготовку вместе со мной, потому что мы все были в одной лодке. Так что вокруг, как я подумал тогда, вообще ничего не изменилось. Что школьные годы, что предколледжные. Одно и то же. День изо дня. Серое марево. А потом случилось то, что случилось. То, чего, наверное, я сам не мог ожидать. Но в чем я себя ни капли не виню, потому что глупо. **** В ту неделю мне до одури хотелось уйти от проблем. Сбежать из дома, погрязшего в гробовой тишине с тех пор, как выяснилось, что папа болен. Сбежать от самого себя. Я подошел на перерыве к США. Мы уже не собачились, как раньше. Он, как и весь остальной мир, притих и не трогал меня – а может я просто не замечал его. Может, всё это время он и пытался меня задевать, как обычно, а я просто проходил мимо, погруженный в собственное гнетущее отчаяние. А может, он тоже прочел что-то по моему лицу и не лез. – Что..? – удивленно вздернул брови американец. – Травка? Ты же не куришь такое. На долю секунды он хотел расплыться в ухмылке, как делал всегда. Посмеяться. Может, подколоть. Но я смотрел на него прямо, не моргая, и просто ждал. Ждал, ждал, пока он не понял. – Пф, чувак… – выражение его лица чуть смягчилось, улыбка быстро пропала. Теперь он тоже смотрел на меня, не моргая. Нервно вздохнул, огляделся по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто. Еще минута колебаний – и он произносит: – Ладно-ладно, окей… только не смотри на меня так. Достает телефон и сверяется с расписанием, задумчиво прикусывая губу. Я слежу за его движениями и внезапно вспоминаю наш поцелуй у него дома после той вечеринки. Это безумство, но сейчас мне хочется повторить. Только на этот раз чтобы меня не успели спасти, желательно. – Хорошо, – наконец говорит США. – В эту пятницу, у меня. Но только без других. Только ты и я. Идёт? Я всмотрелся пристальней в его посерьезневшее лицо. Не было похоже, что он хочет просто затащить меня к себе и что-то сделать. И правда. Свидетели нам не нужны, раз уж я хочу накуриться до потери сознания. Поэтому, недолго думая, киваю. Сойдет. То, что нужно. – Спасибо, – бросаю я, уже покидая маленький коридорчик, в котором мы остановились пошушукаться от посторонних глаз. Не хотел говорить… но с чего-то ляпнул. И, уходя, чувствовал его прожигающий взгляд в спину. **** «Я люблю тебя». Чёрт меня за язык дернул. Но, вы тоже поймите – я был накурен в хламину. Губы уже сводило сушняком, так что приходилось их то и дело облизывать. Дыхание вырывалось маленькими порциями горячего пара, иссушая ещё больше. Двигаясь в такт чужому члену внутри, растягивающему кишки, я как заведенный всё повторял и повторял. «Люблю тебя». Америка знал, куда надавить, чтобы вырвать из меня неосознанные стоны, за которые потом будет стыдно. Он знал, где едва провести пальцами, чтобы свести и без того охреневшее от наркотиков сознание с ума. Чтобы заставить меня двигаться самому. Это должно караться законом и судом божьим, но никогда я еще не чувствовал себя настолько правильно. По крайней мере, рядом с ним. По крайней мере, мне тогда так казалось. Мой отец где-то там умирал. Возможно, медленно и мучительно. А у меня тут медленно и мучительно ехала крыша от подступающего оргазма. Меня тут, накуренного и ничего не соображающего, бормочущего всякую сентиментальную пошлятину в марихуановом бреду, медленно и мучительно втрахивали в матрас. И, да, на тот момент я вообще ни о чем не жалел. «Да, детка» – шептал мне в ухо пыхтящий сверху Америка, и я немного истерично улыбался, слушая ритмичный скрип кровати под нами и мокрые шлепки, сбоку, отовсюду. Мы были потные и липкие. Мы были почти что одно целое. На какое-то долгое мгновение от этих своеобразных физических нагрузок, сбитого дыхания и кислородного голодания (а может, наоборот, перенасыщения) мне показалось, что я стал Америкой. Не просто «тела слились в одно» и прочий околоромантический бред, а я именно стал им. Стал другим человеком. Другой страной. На это долгое прекрасное мгновение между белыми вспышками перед глазами, давления внизу и судорог в коленях и бедрах я ощутил, что я – не я. Теперь я живу где-то в Калифорнии, или в Вашингтоне, или на Майями. Каждую неделю – в новом штате, и всюду меня принимают как дорого гостя, почти что сына родного, брата или сестру. На завтрак я ем жареные тосты с апельсиновым соком, слушаю The Beatles и Рианну. У меня не десять, а всего один-единственный брат, такой милый и скромный, и я в нём души не чаю. А еще мой отец здоров и даже не думает умирать. Он выходит на пробежку каждое утро, пьет только отборный зеленый чай и, едва выдается свободная минутка, бежит навещать свою Королеву, чтобы почтительно поцеловать ее маленькую морщинистую ручку и пожелать доброго здравия и долгих лет. Я вижу всё это как наяву, какое-то жалкое мгновение, пока моё тело бьёт судорога оргазма, кольцо ануса сжимается, захватывая в плен стонущего надо мной США, а между нашими прижимающимися друг к другу животами становится мокро и липко от смешанного семени. Лицо Великобритании перед затуманенным взором расплывается, вместо него проступают сначала темные, до боли знакомые глаза с нависшими густыми бровями. А потом на меня будто откуда-то свысока взирает СССР. Такой же, как и всегда – строгий, но спокойный. Тонкие поджатые губы, вечно искусанные и обветренные. Шершавые, когда проводишь по ним языком. Кажется, будто они оставят царапины, но ты продолжаешь их облизывать, словно пытаясь сделать мягче и нежнее. Мне больно и хорошо одновременно от образов, проносящихся перед закрытыми глазами. И тут – вспышка. Гораздо сильнее и ярче предыдущих. И вот на меня уже смотрит не отец. Вернее, это всё ещё он. Но он уже не смотрит. Его лицо – гипсовая маска. Мраморная кожа. «Всё, что должно быть на теле красным, теперь синее: скулы, губы, ободки век». Руки покорно сложены на груди, такие же восковые и белые. Его волосы идеально уложены, костюм – самый дорогой и самый черный. Ни складочки. Ни зацепки. Я вижу его, неподвижного и мёртвого, распахиваю глаза – и опять он. И перед закрытыми, и перед открытыми веками. Мне страшно. Сердце бешено колотится в груди. Я кричу. Кричу и кричу, умоляя неизвестно кого убрать это, забрать ужасное видение. Пусть оно исчезнет, кричу я и в истерике бью простыню. Молочу руками воздух, пытаясь стереть картинку спящего в гробу СССР. Америка испуганно вздымается сверху, отпрыгивает назад на коленях. Что-то восклицает, пытается поймать мои руки. От него за версту несёт непониманием и взволнованностью. Нет, кричу я. Нет-нет-нет-нет. Не умирай. Ты не можешь. Какого черта. – Что случилось, кто умирает, Россия, пожалуйста..! Нгх… Чувствую, как моя рука, над которой я уже не властен, случайно бьет США по скуле. Всего лишь по касательной, но наверняка неприятно. Америка хмурится, сжимает зубы и, наконец, обездвиживает мои конечности, наваливаясь сверху всем весом. Я тяжело дышу. Глазные яблоки бешено вращаются. Сам я бледный как смерть. «Тшшш, – шепчет Америка. Потом, когда я буду все это вспоминать, мне станет немного стыдно. И к своему изумлению я пойму, что США тогда всё делал правильно. – Всё хорошо, я здесь, всё в порядке… нечего бояться, honey…». Он всё сделал правильно. Он был аккуратен. Не стал сам впадать в панику или обвинять меня в чём-то. Не сделал ситуацию еще более неловкой, чем она уже была. Мы занимались сексом, и у меня случился приступ. Паническая атака. Галлюцинации от передоза наркотиками и эндорфинами в крови. Обычный человек на его месте растерялся бы и сделал только хуже. Вся эта ситуация могла бы оказаться адски неловкой для нас обоих, даже если никто, по сути, ни в чём не виноват. Но Америка оказался умным. И таким же крутым, если даже не круче, как я его себе и представлял. Так что в тот вечер после всего, уже через пятнадцать минут, я сидел на кухне, завернутый в его халат на голое тело, и пил ромашковый отвар из кружки, так и пляшущей в дрожащих руках. В голове было пусто. Ни одной мысли. Ни-че-го. США не спрашивал. Просто стоял, облокотившись руками на кухонную столешницу за спиной, и смотрел будто бы даже с сожалением. Кухня утопала в приглушенном свете от лампочек на вытяжке. Было уютно тихо. Еще через пятнадцать минут Штаты постелил чистую постель, и мы, забравшись под пахнущее ополаскивателем одеяло, так и уснули в обнимку. И то ли от приятных незнакомых запахов, то ли от чужого тела рядом, то ли от пережитого нервного выплеска – уснул я сразу, как упал головой в подушку. И проспал так до обеда следующего дня.