My Daddy's Got A Gun

      

«Всё, что мы делаем – это неправильно и непотребно, потому что мы живы». (с) Паланик, «Уцелевший».

       – Что это? – нахмурился американец, поймав меня с Мексикой в туалете с вейпами в зубах. – Прекращай. Он вытащил сигарету прямо у меня изо рта и спрятал себе в карман. Потом грозно глянул на Мексику, еще раз на меня, и – ушёл. Мы с мексиканцем остались в мужском туалете, огромными глазами переглядываясь между собой. Что это было?.. Потом США подошел после одного из занятий, на котором я выступал с докладом и графиками роста цен на будущий год. Это было почти что творческое задание, на котором нам предлагали рассмотреть одну из выбранных торговых марок, проанализировать рынок и попытаться предсказать, как будет развиваться динамика цен на один из продуктов этого бренда в будущем. Я выбрал будущий год. Сидел, и все эти графики лежали у меня перед носом, и я как раз хотел их убрать. Америка просто взял, подошел и сказал: так делать нельзя. В смысле – предсказывать на год. От этого ты можешь попасть впросак, потому что лучше предсказывается всегда на несколько лет вперед, вариации, средняя сумма, вычета и бла-бла-бла. К тому же никто не станет нанимать за бешеные деньги людей, которые будут анализировать рынок, где куча всяких факторов, учитывать все моменты и предсказывать что-то только на один будущий год. Для всех этих брендов-корпораций это пустая трата времени и денег. Они должны не только пытаться предсказать, но видеть, что будет не завтра и не через двенадцать месяцев, а через двенадцать, а лучше – двадцать-тридцать лет. Он ткнул мне в бумаги: а еще у тебя вот тут и тут не сходится. Этот график вообще не правильный. Ощущение, говорит он, будто ты рисовал его просто для красоты. Просто детские каракули. Я сидел там и не мог вдохнуть спокойно. На нас таращился целый класс и пара преподавателей – мне даже не нужно было поднимать головы, чтобы увидеть это. Что ты делаешь – шепчу я. Сквозь зубы, с надрывом. Нет, правда, что ты делаешь. Америка хлопает глазами. Его ладони покоятся на моем проекте по экономике. Прямо поверх того самого графика, который, по его словам, и не график вовсе. И это мне он говорит, что я не думаю головой. США смотрит, а потом уходит. А я весь день сижу и боюсь пошевелиться. И ни разу не бросаю взгляд в его сторону. Хотя – потом уже понимаю я, – так наоборот хуже. Нужно было притворится, что этот придурок меня оскорбил. Состроить самое недовольное лицо, на какое только был способен, подойти на следующем перерыве и так же, надрывающимся шепотом, через зубы, сказать что угодно, но – с максимальной агрессией или желчью. Так, будто он меня задел за живое, а я назначил ему стрелку, где буду избивать его до потери сознания. То, что я сидел там, как мышь, – всё это было несвойственно тому России, который еще не спал с Америкой. Не курил с ним травку. Который всё ещё считал его врагом. Но и то, что США вот так запросто подходит ко мне и спокойно указывает на ошибки, не язвит и не уходит после взвинченный, пружиня походку, а я никак на это не реагирую – это не свойственно для США, который не спал с Россией. Который потом не успокаивал его после нервного срыва от передоза. Не обнимал во сне, как любимую игрушку, как если бы мы не были врагами. К чему я это всё: поймите, это не моя вина, что после люди вокруг стали шушукаться и распространять про нас недоуменные слухи и домыслы. Изначально это, в общем-то, была вина США. Ну, ладно. Мы оба были немного виноваты. **** – Нам надо поговорить. Мы встретились у нашего будущего колледжа, на заднем дворе, потому что это первое место, которое мне пришло на ум, достаточно безопасное, чтобы мы могли появиться там вдвоем. Никто нас из здешних не знает. А если и знает из новостей, то стоит накинуть капюшон – и ты невидимка. Ни наших походок, ни голоса они не видели и не слышали, не успели выучить. А еще летом тут довольно спокойно и никто не шастает. И, ах да, это место знакомо нам обоим, потому что по странному (на самом деле нет) стечению обстоятельств мы оба будем учиться здесь через два месяца. Вернее, скорее всего я буду учиться, а Америка вступит сюда через год из-за времени, которое дается американским подросткам, чтобы хорошенько подумать после школы и понять, куда они хотят пойти и чем заниматься в жизни вообще. Как правило, это не то чтобы им помогает, но это гораздо лучше, чем ничего. Я им даже завидую. Мне-то и думать не надо – за меня всё решил отец, еще когда я первый раз вступил на порог младшей школы. – Ну да. – улыбается Америка. Слишком спокойно и слишком радостно. – Ты так и сказал по телефону. Его умиротворенное ебло меня в край доведет, клянусь. Почему он внезапно стал таким спокойным? Будто самое плохое и веселое в сюжете он уже претерпел, и теперь всё, что ему остается – это жить долго и счастливо. США спрашивает: так о чем нам нужно поговорить? Я молчу. Молчу и не могу отвести от него хмурого взгляда. Вернее, я надеюсь, что он выглядит в высочайшей степени хмурым, а не влюбленным. – Ты хоть понимаешь, что будет, если мой отец узнает о том, что мы… мы… то, что мы делали… – О том, что мы встречаемся? – жизнеутверждающе улыбаясь, подсказывает американец. Я хлопаю глазами. Впадаю в ступор. Переживаю экзистенциональный кризис за четверть секунды и за столько же переосмысливаю всю свою прожитую жизнь. Так, стоп. Напомните мне поговорить с ним об этом позже. – О том, что мы… спали. – понижая голос на последнем слове до едва слышного шепота и на всякий случай оглядываясь по сторонам, миролюбиво поправляю я. – Разве это проблема? – голова набок. Глаза большие, как у ребенка. Он действительно слабоумный или притворяется? – Это конец света. – ласково уточняю я. – Если об этом узнают. Америка действительно не понимает. Он говорит: СССР не может тебе запретить. Он – твой отец, но дети растут и когда-нибудь выходят замуж. (Да-да, так и сказал – выходят замуж..!) Он говорит: что такого, ну не откажется же он от тебя. Да, возможно, побесится. Может, позлится. А потом прищуривается, замолкает на пару минут и пристально всматривается в мое лицо. Или ты любишь его? Он говорит, и руки его отчего-то подрагивают, а ноздри раздуваются. Глаза хаотично бегают по моему лицу, будто пытаясь найти там ответ: ты всё ещё любишь его? Поэтому так себя ведешь? Ты потому избегаешь меня? Я говорю: я не избегаю. И понимаю, что вру. Ну, может, самую малость. Просто поймите меня правильно. Мой отец умирает. Медленно и, возможно, мучительно. Я могу сейчас прийти домой и найти там его труп за столом в кабинете. Или в кресле у камина, с сигарой между синих губ. Или на полу в холле. Или найти Кесаря, бледно-желтого, стоящего в углу под дверью гостиной, пока специальные люди в комбинезонах запечатывают внутри тело в большой прорезиненный мешок. Как назвать одним словом человека, образ огромной страны, мировой державы, который просит сына подписать завещание на передачу ему всего наследства после своей смерти? Покойник. Как назвать одним словом этого сына, который всю жизнь строил планы на то, как до старости проживет под широким крылом своего могущественного папочки и умрет с ним в один день, или вообще – раньше? Покойник. Как назвать друга семьи, который будет в случае трагедии хоронить двух этих инфантильных гордых остолобов, и у которого никого больше не останется после их смерти? Покойник, но вынужденный остаток своей жизни винить себя во всем произошедшем.. Я говорю США: да, я люблю его. Отца, то есть. Выходит как-то не слишком убедительно. Но ведь так и поступают настоящие порядочные дети – они любят своих отцов. Даже если эти их отцы уже одной ногой в могиле. Даже если так случается, что теперь любовь приносит только нескончаемые страдания. Страх, что в любую минуту мне позвонят и пригласят на похороны. Начнут диалог с пресловутого и тошнотворного «Мы очень соболезнуем». Мне даже не придется дослушивать, что они там скажут. И так всё будет понятно. Покойник. Два покойника. И я, и он. Понятно, говорит США. И опускает глаза. Он не должен так делать. Не должен выглядеть так, будто я его чем-то обидел или задел его чувства. Потому что этих чувств по определению не может быть. Но, хей, говорю я. Не потому что ощущаю себя каким-то предателем, вовсе нет. И не потому, что Америка выглядит удрученно, а я терпеть не могу заканчивать разговоры на паршивой ноте и видеть, что собеседник ушел в плохом расположении духа. К тому же, кто знает, что взбредет в голову пендосу, если он решит, что я его чем-то оскорбил. Поэтому я говорю, уже собираясь уйти. Носки моих берц смотрят в сторону выхода с заднего двора колледжа. – Но, хей. Трахаться мне с тобой понравилось. И добавляю: то есть, не подумай чего. Это всё еще вышло случайно, стечение обстоятельств. Но как человек – как страна – ты мне очень даже нравишься. Всегда нравился. Ты же, ты же… ну, знаешь. Такой крутой и все дела. И я никогда не видел в тебе врага по-настоящему. Я не хочу быть врагами. Уж не знаю, с чего ты меня тогда невзлюбил. Я ухожу. Ухожу с тяжелым сердцем и страхом найти в гостиной своего дома хладный, побелевший и окоченевший труп СССР. Переживания насчет Америки опускаются куда-то вниз, уходят в подсознательное, в глубину. Как же глупо вышло, думаю. Вот поэтому отец никогда не поручал мне вести переговоры или даже выступать на международных собраниях. И внезапно понимаю: я ведь и не умею толком ничего. Знаю только, как эпатажно появляться на банкетах, прячась за спиной грозного уважаемого папочки. Знаю, как тратить чужие деньги. Капризничать. Доводить Кесаря до дергающегося глаза. Передай мне сейчас страну – я развалю ее к чертовой матери. Я не смогу. У меня не получится. Это всё провальное предприятие. Крах. Не станет отца – я похерю всё, что только можно. И Кесарь меня не спасет. Никто не спасет. И только когда я дохожу до станции метро, в котором никого нет – только я и пара человек на перроне, оглядываюсь по сторонам – только тогда меня вдруг осеняет псевдогениальная идея. Чтобы не разрушить то, что строилось годами, мне нужен кто-то. Кто-то, кто сможет помочь мне всё удержать. Кто-то, кто знает больше меня. Например, как предсказывать цены на годы вперед. Или как строить графики. США был одним из лучших учеников школы. Сейчас он – один из первых в ряды самых престижных заведений высшего и средне профессионального образования. Если не сказать, первый. Ха-ха. Очень смешно, Россия. Объединиться с Америкой для того, чтобы перепоручить ему управление твоими собственными землями после смерти СССР. Простым одиозным «интервенция» ты уже не отделаешься. Правитель народа превратиться в главного врага этого народа, если сдаст его на руки другой державе. Ты хоть головой вообще думаешь? Но, знаете, у меня оправдание. Я никогда, в общем-то, головой и не думал. Главное, чтобы отец ничего не узнал. Очень надеюсь, что все мифы врут, и покойники не смотрят на нас с Небес. Иначе я сгорю со стыда, а Союз будет вертеться в гробу до конца мира оттого, что я могу наворотить тут после него.