My Daddy's Got A Gun

      Мы стали отдаляться. В смысле, мы с СССР. Я чувствовал вину, растерянность, страх и подавленность всякий раз, как видел его, встречался с ним взглядом. Всё-таки что-то в его глазах изменилось: они словно потускнели. Теперь, когда бы и на кого бы он ни смотрел – в них стояла лишь спокойная обреченность. Он всё ещё мог улыбаться нам, своим детям и прислуге, но улыбка эта была настолько слабой и непохожей на его привычный широкий оскал – она была кроткой, как у «смиренного раба божьего». Да, я избегал собственного папу, и чувствовал бесконечную вину за это. Но не мог подойти ближе. Всякий раз, как мы оставались наедине, я прятал глаза, а грудь моя разрывалась от боли изнутри. Поймите меня правильно. Конечно, ему было куда хуже чем мне. По крайней мере, так говорила общечеловеческая мораль, мол, когда ты умираешь – это ты здесь бедная овечка. Но, знаете, я всё-таки не согласен. Гораздо хуже, чем умирающему, даже если он мучается от боли – в этот самый момент гораздо больнее его родным. Людям, для которых он дорог, возможно даже, для кого он – целый и единственный мир. Каково им в тот момент? Видеть, как любимый и самый близкий человек слабеет, как он мучается, и не суметь ничего для него сделать. Понимать, что он уйдет, и уйдет навсегда, оставив тебя, беспомощного, жалкого, на растерзание миру. Жить гораздо мучительнее, чем умирать. А для таких людей, потерявших последнее – тем более. Это всё равно что та самая смерть, но растянутая на долгие годы. Мертвецу – ему уже всё равно. Он ничего не чувствует, ничего не знает, не видит и не слышит. Звучит жестоко? Как-то неправильно? Но справедливо же. Неправильно, что я думаю о Союзе как о мертвеце, хотя он всё еще жив. Но отчего-то не могу по-другому. Мне страшно, дико страшно, и этот страх делает свое. Он искажает мир вокруг. Лицо отца передо мной – уже мертвенно-бледное, а его губы синие. Я моргаю: и вот он уже стоит, пока еще в теле, живой, даже румяный. Смотрит обеспокоенно. А у меня губы дрожат, и руки, и голос. Я имею в виду, вы даже не представляете себе, как это тяжело: делать вид, что все нормально, сидя за обеденным столом. Как раньше, в кругу семьи. И знать, что СССР умирает. Вот прямо сейчас – сидит, смотрит на тебя, нанизывает спагетти на вилку и умирает. И мне бы так хотелось умирать вместе с ним, по-настоящему, а не просто внутри. Папа спрашивает: как прошли подготовительные курсы? Он спрашивает: ты уже выступил со своим исследованием по экономике? Как поживают твои друзья? Я говорю, глядя ему в глаза и не шевеля губами. Беззвучно: Ты умираешь. Уже одной ногой в могиле. Какую-то часть тебя уже пожирают черви на кладбище. Я не сошел с ума. Правда. Очень сложно не сойти с ума в таких обстоятельствах, но я совершенно здоров и крепок духом. Я повторяю себе это снова и снова, стараясь не замечать, как на самом деле потихоньку разваливаюсь. И ухожу наверх, к себе в комнату, так и не притронувшись к спагетти, над которыми Кесарь корпел у плиты два часа. **** Кесарь стучит в дверь. Я знаю, что это он, потому что наизусть выучил звуки шагов каждого в этом доме. Помимо Кесаря и отца здесь так же иногда появлялись уборщицы, повара, если нужно было приготовить что-то к празднику, а так же личный водитель и садовник. Все они были одни и те же и не сменялись годами, и многих из них я знал с малолетства. Так что шаги каждого были мне знакомы. Так вот, Кесарь стучит, а я просто лежу на кровати и смотрю в потолок. Так проходит секунд двадцать, и он заходит. Вздыхает, видя меня. – Мог бы хоть голос подать, – ворчливо, но беззлобно замечает он. – А то мало ли, чем ты тут занимаешься. – Самое постыдное, чем я тут занимался в жизни, было рисование порно-комиксов с участием меня и СССР, – тут же отзываюсь я бесцветным тоном. – И то, именно в тот момент ты меня и застукал, а потом тебе еще и хватило ума рассказать все Союзу. Кесарь чешет затылок и отводит взгляд. – Тогда я только-только поступил на службу и понятия не имел, как на это реагировать. Я подумал, что это ненормально, а ты был совсем юным подростком, и я решил, что стоит показать тебя врачу. Я хмыкнул, не сводя глаз с потолка персикового цвета. Ну да. А еще как раз после этого мы с отцом и решили, что никакой врач тут не нужен – сами разберемся. Именно из-за того случая через четыре года, когда я достиг совершеннолетия, и мы с СССР не раз пытались поговорить на эту тему, он просто взял и затащил меня в постель. Хотя, наверное, это звучит грубо, как изнасилование. На самом деле мы тогда даже сходили на свидание в дорогой ресторан, и Союз несколько раз спросил моего разрешения. Это было так смешно. Как будто мы какая-то парочка, которая познакомилась две недели назад. Смешно и неловко, но в тот вечер я и влюбился в него окончательно. Так было нужно. Так было единственно правильно. – Так что ты хотел? Кесарь долгое время молчит, словно что-то обдумывает. Потом подходит и садится на краешек кровати. – Я знаю о тебе и Америке. – говорит он. Брови его сводятся у переносицы, а у меня на мгновение перехватывает дыхание. Я знаю всё. За окном – тихое начало лета. Ветер чуть вздувает занавески, в комнату проникает запах нагретой почвы. Я знаю, что я никчемен. Знаю, что в чем-то отвратителен, бесполезен, просто обуза для других, делающая вид, что может быть круче всех. На самом деле – просто еще один жалкий человечишка со своими земными проблемами. Просто еще один покойник, только с некоторым запасом лет жизни впереди. Ведь когда-нибудь мы все окажемся там. И, наверное, это самая хорошая новость, которую я слышал в сознательном возрасте. Кесарь сидит в десяти сантиметрах от меня и смотрит. Смотрит так, будто знает всё на свете, будто ему подвластны чужие судьбы, но это не так. Я вздыхаю. Ну и что. Что с того, что тебе известно? Пойдешь снова расскажешь папочке? Что тогда? Он все равно уже почти мертвец. Он всё равно уже заставил меня подписать то завещание. Да, он может изменить его, пока еще жив, может переписать все на кого-то другого: Казахстан или Беларусь. Но он этого не сделает. Потому что, несмотря на то что у него пятнадцать других детей, нет среди них никого, кто смог бы перенять наследство СССР. И дело не только в территориях. – Скажи мне честно, – говорит Кесарь. – Ты хочешь включить Америку в долю? Ты хочешь заключить с ним договор? Создать союз? Ты понимаешь, ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь? Запах нагретой почвы и сладковатый – цветущей липы.

«Целые народы пришли бы в ужас, если бы узнали, какие мелкие люди властвуют над ними».

– Будет так, как будет, – говорю я, не глядя на него. – Расслабься. Ты все равно ничего не изменишь. Никто из ныне живущих не в силах что-либо изменить, ибо мир детерминирован. Кесарь хмурится. Хочет что-то сказать, но на бред, который я выдаю время от времени, ему сказать нечего, и потому он просто уходит. Я закрываю глаза и не хочу думать о том, что будет, когда отец обо всем узнает. **** Так проходит месяц. Месяц подготовительных курсов, постоянного страха, тревоги и отчаяния. Месяц, когда мы с США прячемся по углам и украдкой беремся за руки в общественных местах. Я до сих пор не понимаю, как это произошло, но мы и правда начали встречаться – вернее, он так объявил мне. Мы даже сходили на пару свиданий. С отцом я уже не уединялся и честно сознался в этом Америке, на что он был бесстыдно рад. Только про болезнь я не сказал ни слова, но это-то и логично. Я не хотел, чтобы мной пользовались. Не хотел портить атмосферу и вселять в голову США прагматичные циничные мыслишки. Месяц. И вот наступает вечер выпускного бала. Как же люди любят всякие балы, но, впрочем, я их не осуждаю. Предстоящий вечер – почти что единственное, что нарушило рутину моих будней и заставило хоть немного встряхнуться, ведь дальше – полтора месяца отдыха и поступление в колледж. Мне хочется одеться, как раньше, честное слово – во что-нибудь броское, типа кожаных шорт, колец, цепей, высоких платформ, черной помады. Но всё, что я в итоге надеваю – это широкие штаны со стрелками, черный кардиган до пола, развивающийся за спиной как плащ, и повседневные высокие берцы. Все – черное. Будто я собрался на похороны. (Мне снова хочется заплакать, но Кесарь уже ждет в машине, мне совершенно некогда поддаваться эмоциям). СССР не едет, остается дома. Обычно на такие мероприятия, даже самые незначительные, мы ездили вместе, но вот уже две недели как он без объяснения причин практически заперся в особняке и вежливо отказывал на все мои просьбы выйти прогуляться. Я чувствовал, понимал, что все это значит, хотя предпочитал бы не знать. Свет, заливающий площадку у входа. Льет из огромных окон здания, в котором все будет происходить. То, что СССР не придет, я знал за несколько дней до бала, но до конца надеялся, что тот передумает. Но вот – я один в машине, и Кесарь молчит, и тишина давит на уши. Потому я пишу США. Он звал меня. Хотел, чтобы мы пошли на бал вместе, и, наверное, я бы хотел этого тоже, если бы не надеялся до последнего, что на его месте будет мой отец. Америка пишет: Здорово! Тогда я заеду за тобой? Глупенький. Как ты сможешь, если я уже в машине. Он пишет: Тогда встретимся у входа! Я против воли криво улыбаюсь. Как это больно – разрываться между вечно жизнерадостным бойфрендом и умирающим отцом, который не может даже покинуть дом и прогуляться вместе со мной. США встречает меня у дверей, как и обещал. Я оборачиваюсь на мгновение и кидаю взгляд на Кесаря, стоящего у машины, заложив руки за спину. Его взгляд тяжелый и задевающий что-то внутри, словно бы осуждающий, но он ничего не говорит. Вина тяжелым грузом давит на плечи. Мой отец умирает! Там, дома, а я – здесь, веселюсь с одним из его политических оппонентов и заклятых врагов. Это чудо – что Кесарь еще не рассказал СССР о нас с американцем. Я не знал, чего ждать, и даже не мог быть искренне ему благодарен. Мне просто… хотелось умереть тоже. Желательно, вместо Союза. Зал уже был полон выпускников. Едва стоило нам переступить порог – как несколько пар глаз впились в наши жалкие тонкие фигурки, держащиеся за руки. Несколько пар зловещих, горящих глаз, в которые я не мог посмотреть, и просто опустил голову. Дальше всё было как в тумане. Мы танцевали, выпили пару бокалов пунша, которые разносили два официанта, бегающие по залу как оголтелые, отрабатывая чаевые. Америка тянул меня за руку, и я слепо следовал за ним. Настолько разбитым и опустошенным я не чувствовал себя никогда. СССР не было в толпе. Не было его глаз – уверенных, утешающих. Не было его руки, внезапно ложившейся тебе на плечо и уводящей из толпы. Я никогда еще не ощущал себя настолько маленьким и беззащитным, и жалким. Даже Кесаря нигде не было видно, хоть ему здесь делать было нечего. Но внезапно все вдруг зашевелилось. Ожило. Заходило ходуном. Я не знаю, с чего все началось, даже не спрашивайте. Я понимал тогда столько же, сколько чашка на столе, из которой выпили все содержимое и оставили там, не зная, куда относить грязную посуду. Такая же пустая, потерянная чашка на банкете, готовая упасть и разбиться от любого случайного толчка захмелевших подростков. Зазвучала новая песня, приглашающая гостей потанцевать в парах. Америка снова потянул меня в гущу движущейся толпы, улыбаясь, как чертов диснеевский принц. Я танцевал, едва переставляя ноги, пока сидящие по скамеечкам таращились на такую претенциозную парочку. И мне было как никогда плевать на них. Как вдруг двойные двери распахиваются и с грохотом ударяются о стены, заставляя большинство в зале остановиться. Останавливаюсь и я, повинуясь движениям Америки, рука которого покоится у меня на талии, и опускаю невидящий взгляд в его виднеющиеся из-под воротника рубашки ключицы. В ушах звенит от внезапно наставшей тишины. Я сам не знаю, когда мы успеваем оказаться почти одни посреди пустого пространства в центре зала. И тут только чувствую на себе прожигающий взгляд со стороны. От него под кожей чешется, и холодные мурашки пробегают по спине. – Россия… – шепчет одними губами США надо мной, глядя в сторону дверей не мигая. – Ты же говорил, что он не придет… Эти слова будто обухом обрушиваются на голову. Я застываю, как восковая кукла, и едва могу пошевелить конечностями. Шея поддается не сразу. Я поворачиваю голову и будто ухожу под воду. Проваливаюсь под землю – такие ощущения. В ушах звенит кровь, в глазах темнеет. СССР стоит в дверях и смотрит прямо на нас. Взгляда ужасней, держу пари, нет даже у Сатаны. Вся жизнь проносится перед глазами. Отец бледен, как полотно. По его лбу стекают капли пота. Он выглядит так, будто готов убить и слечь в могилу сам, следом. Будто только в этом было все его земное призвание. Он так далеко, но я читаю по губам. По его мертвенно бледным губам, и на секунду в голове мелькает мысль: передо мной уже труп. Он умер, а я упустил момент. Папа. Папа, ты здесь! На негнущихся ногах я вдруг рвусь вперед. Прочь из рук США в руки родного отца, которого весь вечер неосознанно искал в толпе. И вот он здесь, он здесь! Пришел, как и всегда. Я знал, что так будет! Верно, и болезнь его – надуманная, Кесарь все наврал мне, это Кесарь здесь главный Иуда, предатель, спутал все карты, из-за него я все это мучительное время думал, что мой отец умирает. Но внезапно что-то будто останавливает меня, заставляя прирасти к месту. У бедра, в правой руке СССР, моего милого папочки, мелькает что-то. Что-то, на мгновение отражающее свет ламп от своей металлической поверхности. Оно мелькает, как какое-то украшение. Как обертка от конфеты из фольги. Я не понимаю, что это. Не понимаю. И все еще не понимаю, когда эта конфетная обертка смотрит прямо на меня черным зевом дула. Какая холодная чернота с привкусом металла. Ледяная, как космос. Смертельная, как болезнь Союза. – Россия, нет! Кто-то кричит. Откуда-то визг. Люди бегают, как стадо напуганных овец. Как тараканы, разбегаются по углам. А папа наставляет на меня дуло ТТ. Я без понятия, кого он на самом деле хотел убить. Но попала пуля в итоге в США, как раз «вовремя» вставшего передо мной, заслоняя от отцовского гнева. Правда в том, что в кого бы Союз ни целился – все остались бы живы в конце. Потому что у него не было достаточной силы в мировой политике, чтобы на самом деле отправить такую могущественную державу, как Штаты, в могилу. А вот у США, к сожалению или к счастью, силы были. И у меня, кстати, тоже. С самого начала это был неравный бой. С самого начала я кричал: это несправедливо! Прекращайте, хватит валять дурака! Никто не понял, когда и как в руке США тоже оказался Кольт 1911, но я успел вовремя перехватить его. А потом всё снова замерло. Я стоял, нацелив дуло на отца. Отец тем временем целился в меня. США между нами уже не было – я оттолкнул его назад, когда вырывал пистолет из рук. Гробовая тишина повисла в зале. Слышно было только мое тяжелое дыхание, даже скрип, с каким я сжимал кольт перед собой. Какая ирония – вдруг подумал я. СССР направил на меня ТТ, советский пистолет, и все по ту сторону зала – такое родное, но умирающее. ТТ, Кесарь, показавшийся за спиной отца, сам СССР. Дом. Наша машина. Почему он здесь?.. А я стою тут и целюсь в него американским кольтом. За моей спиной – США, стоит и шепчет одними губами: Хей… ты хочешь выстрелить? Решать только тебе, но помни, что в полиции это будет засчитано как самооборона. Да и какой вообще суд для стран? Это только наше. Только между нами. Даже если выстрелишь – только тебе решать. Расстаться с прошлым. Положить конец этим страданиям. Раскрыться уже. Показать отцу, что ты уже не ребенок, что волен сам решать свою судьбу. Но он целится в тебя. Он вот-вот нажмет на курок. Как только сделает это – тебя уже ничто не остановит сделать то же самое. Только помни: что ты в конце воскреснешь, а он – нет. Это будет конец. Навсегда. Голос стучит молотком в голове: он уже мертв. Перед тобой – труп. Твоего отца уже здесь нет. Настоящий СССР никогда бы такого не сделал, не направил бы на тебя ТТ, потому что он любит тебя. И ты любишь его, очень-очень сильно. А потому, ради всех нас, ради вас обоих – покончи с этим. Сколько боли он тебе принес, пока умирал, и сколько принесет еще. Скажи, Россия, ты хочешь терпеть это и дальше? Хочешь жить в страхе и ожидании той самой новости? Или лучше покончить с этим и начать уже жизнь заново? США стоит у тебя за спиной. США, готовый тебя поддержать. Схватить протянутую в мольбе руку. Вы останетесь вдвоем, не будет больше третьего лишнего, никаких тревог. Сделай выбор. Нажми на курок. Я закрываю глаза. Как назвать страну, которая дает своему наследнику подписать завещание? Глубокий вдох. Кислородное перенасыщение. Как назвать этого наследника, который ни на что не годен без своего отца; который остался совсем-совсем один? Выдох. Как назвать всю страну, враз оставшуюся без правителя? Выстрел. Покойник.