Иван Купала? Нет, блять, Арсений Сушила

«Вот знаете то чувство, когда стоишь у опушки тёмного густого леса, и так и хочется в него войти и никогда больше не выходить?». Будь Антон стендапером, именно таким драматичным вопросом он, скорее всего, и начал бы один из своих монологов. И ещё пару дней назад наверняка выдержал бы не менее драматичную паузу и ответил: «Вот и я нет», но вот сейчас, с сомнением поглядывая на тропинку, толстенной змеёй ползущую куда-то вглубь леса, он уже не так в своём решении уверен. И это вовсе не из-за депрессивных настроений или накопившихся жизненных проблем, нет. Просто Антону сейчас на этой зелёной опушке так абсурдно хорошо, что он почти чувствует себя Безруковым — или Есениным, который из Сергеев там больше русскую природу и белоствольные берёзки уважал? Отдых от городской суеты, плотным слоем пыли оседающей на всех внутренних и внешних поверхностях тела, чувствуется почти физически. Антон бы даже сказал, что ощущает, как отдыхают его лёгкие, давно уже уставшие от переваривания выхлопных газов, если бы не последняя сигарета, зажатая между пальцами. Да и на неё похер: Антон всё равно предпочитает наивно надеяться, что за день, проведённый на свежем воздухе, подальше не только от вони большого города, но и от режущих слизистую запахов сена и навоза, лёгкие очистились достаточно, и теперь он может позволить себе остатки роскоши в виде тоненькой сигаретки с кнопкой без угрызений совести. Он смакует лёгкий виноградный привкус, выпускает дым медленно, с чувством, растягивает не только удовольствие, но и искусанные губы в улыбке и сладко щурится, подставляя лицо уходящим солнечным лучам. Нежный ветерок по-дружески треплет светлые кудри, а уши ненавязчиво щекочет пение птиц да объёмный шёпот листьев — будто все деревья в лесу ожили разом. И то ли от внезапного обилия кислорода, то ли от давшего в мозг никотина, слегка кружится голова — Антону ну совсем замечательно. Вместе с частицами табака даже закрадывается шальная мысль: а не оставить ли дедушкин домик себе? А что, приезжать сюда летом на каникулы, если он всё-таки пойдёт на магистратуру, а потом и в отпуск, как на дачу, только без хозяйства — дед вряд ли был бы против. Хотя, чёрт его знает, что бы по этому поводу сказал дед — Антон маминого дядю в последний раз видел лет сто семьдесят восемь назад (Антону тогда было примерно четыре) и удивился не меньше всех своих родственников, когда выяснилось, что именно ему тот завещал небольшой деревянный домик на краю своей родной деревушки. Какой леший его укусил — вопрос риторический и таковым и останется, потому что двоюродный дедушка не оставил позади ни личных записей, ни друзей, и даже детишки, которые так любили бегать к нему за сказками, озвучивавшимся с недюжинным выражением, хрипотцой и очаровательным говором, давно уже разъехались по разным городам. Теперь остаётся только привести домик в божеский вид, избавиться от старой мебели и либо заняться продажей, либо потихоньку обживать — Антон не совсем уверен, но на всякий случай нагло пренебрегает своими обязанностями по обоим фронтам уже дня полтора, всё сбегая подальше от любопытных соседей и громких животных сюда, к птичкам и молчаливым деревьям. Антон хихикает про себя, заворачивая окурок в удачно завалявшуюся в кармане упаковку от Сникерса: в кого он превратился? Вроде, до того возраста, в котором принято начинать копаться в земле в какой-нибудь жопе мира, самостоятельно ходить по грибы и болтать с соседями по вечерам под приглушённый бубнёж старенького радио, сидя с семечками у забора, ему ещё далековато, однако ложная ностальгия по детству, проведённому в деревне, видимо, берёт своё. И это, судя по всему, началось ещё в общаге, когда он перед отъездом захватил с собой шахматы — ну так, на всякий случай. А теперь они, кажется, неиронично могут ему пригодиться… Найти бы только хоть одно приятное лицо несильно младше и несильно старше, чтобы было с кем играть по вечерам, вслушиваясь в стрекотание сверчков за окном и отмахиваясь от назойливой шторки, что так и норовит погладить по щеке. Ну точно пора на пенсию. Из леса вдруг доносится резкий вскрик какой-то совсем наглой птицы, и Антон даже вздрагивает, на секунду снова повернувшись к лесу передом, а к деревне задом — всё-таки пора уже возвращаться, стемнеет скоро. Далеко он уйти не успевает, потому что уже через пару шагов дурная птица кричит снова, в этот раз ещё ближе и ещё отчётливей: звук даже выходит похожим на типичное такое человеческое «Ау!». Антон холодеет и оборачивается уже куда решительней; вглядывается в чащу, будто надеясь, что аукающий вот-вот появится на тропинке, но никто, очевидно, не приходит. К лицу приливает кровь, а мысли потихоньку теряют своё спокойствие, пока Антон судорожно сжимает в кармане ключи от машины. Это же, может быть, кто-то прям заблудился, да? И сам вряд ли выйдет? Ответом на вопрос звучит переполненное теперь вполне человеческим страхом дрожащее «Ау!», и Антон матерится сквозь зубы, взглянув на часы. До полной темноты точно есть ещё хотя бы часик, и он допускает, что возможно, может быть, быть может, стоило бы пройти немного по тропинке, покричать в ответ и, если это не поможет заблудившемуся найтись, спокойно вернуться в деревню и кому-нибудь об этом сообщить — местные вряд ли оставят своего в беде. Хотя, чё он, дурак что ли, хорроров не видел? Ну его в жопу. Огромный лес всё-таки видится Антону страшнее собственной социофобии, а потому он, поджав губы, опять разворачивается по направлению к поселению и прикидывает, к кому можно с этим обратиться и не показаться при этом заманивающим в лес маньяком. А уже через секунду обнаруживает себя ступающим на ту самую завлекавшую его все эти дни тропинку. Это ещё что такое? Антонов головной чердачок с панически мечущимися по всей его небольшой территории обитателями резко пустеет, будто его хозяин вдруг потерял способность мыслить — на секунду он даже пугается, чуть глупо не осев на землю, но вслед за пустотой приходит обволакивающее спокойствие, и только тогда он, как в тумане, понимает, что именно вытеснило из головы все его думы. Как там говорится, «Если долго смотришь в бездну — она начинает смотреть на тебя»? Так вот, эта бездна, режущая глаза темнотой меж деревьев, видимо, какая-то неправильная, потому что она в ответ начинает петь. Сладкий голос будто укрывает Антона одеялом с головой, и вот ему своих сбежавших мыслей уже совсем не жалко — мелодия переплетающихся звуков оказывается намного важнее и приятнее. Хочется только найти её источник: перед глазами образ эфемерной красоты молодой девушки с длинными волосами и мелодичным смехом, ведь только такая может обладать настолько чарующим голосом. Она точно гуляет где-то в глубине леса босиком, пританцовывая в ритм собственного пения и наслаждаясь сильной акустикой, или плетёт венок из полевых цветов… ему, Антону, конечно. Он улыбается, словно наяву представив, как хрупкие пальцы коснутся его колючей щеки, а взгляд светлых глаз прогреет всё его существо, прежде чем он почувствует мягкое касание чужих губ… Антону этот поцелуй нужнее воздуха. Остаётся только найти её, следовать за голосом… С каждым шагом вглубь он всё отчётливее понимает, что вся его жизнь до этого была лишь дурным сном. И бывшие девушки, и оставшиеся в Воронеже родители, и непонятные друзья, и поиски квартиры, и надоевшее общежитие, и залежавшийся в ВУЗе диплом со специальностью, по которой он работать даже не планирует, и внезапно свалившийся на голову старый домина — всё это такие пустяки. Слава богу, скоро он о них всех совсем забудет, отбросит, как пришедшиеся не по размеру коньки. Даже нет, не коньки, что-то гораздо менее увесистое, гораздо менее значимое — использованные зубочистки, например. Лес принимает Антона как своего: смыкается плотной крышей слегка колышущихся крон над головой, обволакивает со всех сторон на удивление густым воздухом, ветками оглаживает плечи, руки, лицо, будто здороваясь, но Антону не до этого — ему сейчас интересен один только звук, один только образ. За ними он и следует, не обращая внимания ни на что другое. Необычные гласные и мягкие шипящие будто освещают дорогу, повисают в воздухе лёгкой нитью и указывают путь, петляя меж деревьев. Антон плечом врезается в какую-то стену и, цокнув языком, отходит от неё подальше — понастроили тут, теперь мешается. Однако пение вдруг затихает, будто это не он во что-то вписался, а та девушка. Антон потерянно оглядывается и понимает только, что совсем не понимает где он, а вокруг уже каким-то образом совсем темно. Сколько он так проходил? И почему певунья так и не дала себя найти? Уже знакомое, в этот раз насмешливое «Ау!» раздаётся вдруг совсем близко, и на лице сама собой расцветает улыбка: вот и она! Видимо, просто решила поиграть. И вот Антон снова бредёт в сторону звука, который с милым хихиканьем заводит его всё дальше. Никакого раздражения он не чувствует: разве что азарт разгорается в сердце животворящим костром, когда он чудом замечает мелькнувшие за недалёким стволом длинные тёмные волосы. Только когда он выбегает на открытую полянку, в полной готовности прокричать смешливое «Ага, попалась!», пение вновь затихает, но не резко, как в прошлый раз, а потихоньку, нагнетая, готовясь смениться на что-то новое. И сменяется. На Антона вдруг наваливается такая усталость, будто он бродит по злосчастному лесу уже не первый день, а голодает и того дольше. Та нить, указывающая ему путь, превращается в тяжёлую цепь и оплетает голову, сдавливая со всей силы. Ноги перестают Антона слушаться, он падает на четвереньки и опирается руками о землю, только сейчас понимая, насколько сильно он попал. Паника наполняет всё его существо, хочется закричать, но голос будто отобрали, вплетая его в гораздо более агрессивные шипящие и чужое пение, что теперь скорее напоминает пронзительный свист. Без возможности пошевелиться или подумать о чём-либо, кроме окруживших со всех сторон жутких звуков, остаётся только ждать, когда это закончится, и закончиться, наконец, вместе с ними. Пытка, внезапно, и правда кончается, когда рядом с Антоном раздаётся громкий хлопок. Удивиться, что он сам остался жив, Антон не успевает: только слышит затихающие махи крыльев наряду с торопливыми шагами, и смутно отмечает два ярко-синих огонька прямо перед собой. Он, наконец, падает на землю полностью, но даже успевает улыбнуться, когда щекой чувствует долгожданное и очень осторожное прикосновение чужих пальцев, прежде чем отключиться.

***

Хаотичность тревожного до холодного пота сна вдруг сменяется сплошным ярко-розовым цветом, и Антон противно морщится. Лишь минуты через две приходит понимание — он проснулся, а представшее перед глазами полотно на самом деле его собственные веки, пока ещё отважно защищающие глаза от солнечного света. Антон раздражённо стонет и прикрывает глаза, носом упёршись в сгиб собственного локтя. Теперь, когда бесконечные кошмары закончились, хочется только провалиться обратно в сон и восполнить, наконец, силы — в этот раз нормально и без бредовой хероты, подкинутой взбудораженным воображением. Приснится же такое. Так, ебать, стоп, нахуй. Антон, шумно втянув воздух через нос и распахнув глаза, резко садится на чужой, очевидно, кровати — вот теперь точно проснулся. Только сейчас он замечает, как сильно ломит всё тело и насколько мерзко липнет к коже влажная одежда, а ко лбу чёлка — будто всю ночь промаялся с высокой температурой, как в детстве. Он оглядывается по сторонам, стараясь пока сильно не паниковать, потому что место это ему совершенно точно не знакомо. Вообще вся ситуация заставляет думать, что он вполне мог очутиться в логове психопата: стены здесь представляют собой плотно уложенные друг на друга широкие брёвна, не прикрытые ни штукатуркой, ни обоями, хоть и, кажется, на славу обработанные — примерно то же самое и с досками на полу, меж которых можно разглядеть приличные такие трещины. Потолок же, как таковой, отсутствует вовсе: только высокая крыша — справедливости ради, на первый взгляд без просветов. Сквозь маленькие окна со всех сторон пробирается лес — это Антона и смущает больше всего: он не в деревне, а чёрт знает где, в какой-то старой подразвалившейся деревянной… избушке? А тому, что произошло с ним вчера, вообще не находится никаких логических объяснений. Разве что вода здесь отравлена, или в воздухе что-то галлюциногенное витает… — Доброе утро! Мужской голос, возникший совсем рядом будто из ниоткуда, заставляет Антона натурально подпрыгнуть на кровати, хрипло пискнув. Вошедший в комнату мужчина тихо смеётся, тоже щурясь от бьющего в глаза солнечного света, и, цокнув языком, нависает над кроватью, чтобы деловито прикрыть занавеску. Полупрозрачный кусочек ткани от настырности лучей едва ли спасёт, но этот манёвр даёт Антону время разглядеть предполагаемого психопата чуть ближе, прижав ноги к собственной груди и бессознательно задержав дыхание — ну, на маньяка, вроде, всё-таки не похож. Похож, разве что, на какого-нибудь духа, или даже эльфа — двигается легко, будто совсем невесомо, а шёлковые одежды лишь дополняют сложившееся впечатление. Только вот за копной мягких тёмных волос виднеются вполне обычные уши, из-под пол халата торчат очень даже материальные стройные ноги, а кожа совсем не кажется прозрачной. При взгляде на него возникает один вопрос: что этот молодой человек вообще забыл в таком месте посреди такой глуши? Видимо, всё-таки псих. Ещё и босиком ходит, ну точно. Когда мужчина осторожно садится на перину — потому что то, на чём лежит Антон, едва ли можно назвать матрасом — и поднимает свой взгляд, Антона вдруг пробирает до мурашек. В голове мгновенно всплывают воспоминания о вчерашней ночи, странном приступе на поляне, и о последнем, что Антон успел запомнить: двух ярко-синих огоньках у него перед носом — тех самых, что сейчас смотрят на него уже совсем по-другому. Глаза у него действительно неестественно яркие даже в дневном свете, но это не отталкивает, потому что смотрит их обладатель совсем мягко — разве что проглядывается сквозь внешнюю невозмутимость некоторое любопытство. Оно в том, как едва заметно, короткими перебежками, изучает Антона его взгляд, и в том, как изредка появляется лёгкий прищур, когда мужчина, видимо, делает какие-то выводы, тем самым почти позволяя густым и очень уж длинным ресницам коснуться своих сестёр на нижнем веке, да и в том, наконец, как часто тот облизывает тонкие аккуратные губы, будто всё решаясь что-то спросить. Из необычного в интересном госте — или, скорее, хозяине? — можно отметить ещё и невероятное количество родинок, коими усыпана бледноватая кожа. Тёмные на контрасте пятнышки виднеются не только на лице, но и на руках, ладонях, шее, и даже ногах примерно в равном количестве. — А вы… кто? — осторожно интересуется Антон, предварительно прокашлявшись. Голос всё равно срывается, как у подростка, и он на секунду вскидывает брови: сам от себя такого не ожидал. — Тебе как на этот вопрос ответить? — мужчина слегка наклоняет голову, а ямочки на щеках выдают еле сдерживаемую улыбку. Спасибо хоть не рассмеялся от резкого скачка в тембре, а то было бы совсем неловко. К вопросу, почему в данной ситуации Антона это вообще волнует, он решает вернуться позже. — Рассказать о том, к какому я принадлежу биологическому виду, или?.. Антон теряется. — Ну, можем пока обойтись хотя бы именем, — всё-таки выдавливает он из себя неуверенно. — Но у меня, чтоб вы понимали, вообще много вопросов, — тут даже получается слабо усмехнуться. — Арсений. И давай на «ты». И то ли этот Арсений незаметно растворил в воздухе волшебный психолептик, то ли Антонов защитный механизм заставил своего хозяина поймать дзен, чтобы не поехать крышей окончательно — можно только строить догадки. Но факт остаётся фактом: Антону отчего-то постепенно становится всё спокойнее, будто ничего странного с ним и не происходит. Ну да, вполне себе стандартная ситуация, правда? Ничё необычного. — Так, с этим разобрались. Я Антон, кстати, очень приятно, — рука на автомате тянется пожать чужую. Долгое мгновенье Арсений просто вопросительно разглядывает протянутую ладонь и только потом, будто спохватившись, с энтузиазмом отвечает на дружественный жест. Антон хмыкает и зачем-то сообщает ещё и свою фамилию: — Антон Шастун, да. В воздухе повисает недолгая пауза. — И я ни-ху-я не понимаю, — всё-таки признаётся он честно. Интерес во взгляде Арсения почему-то сменяется лёгким осуждением. Это ему мат так не понравился? — Это ты, Антон Шастун, зря, конечно, у нас тут так не принято. — Как в меме с Чёрной Пантерой? — глупо хихикает Антон, но натыкается только на полное непонимание. — У нас в лесу пантеры не водятся, — абсолютно серьёзно хмурится Арсений в ответ, и Антон легко смеётся. — Шутишь? Или правда ни разу этот мем не видел? Я бы показал, но телефон по-любому разрядился… — Твой телефон вряд ли бы здесь вообще работал, — еле слышно бормочет Арсений, — но сейчас не об этом. Он нагибается, вытягивает из-под кровати металлический таз с водой и опускает туда кусок белой ткани, достав его из кармана. Антон с интересом за этим наблюдает, пока Арсений не дотрагивается вдруг ледяной марлей его лба, наклонившись ближе и принимаясь аккуратно растирать влагу по всему лицу — тут уж наступает непонятный ступор. — Так, стоп, — Антон собирается с мыслями, фыркает, нахмурившись, и лёгким касанием останавливает чужую руку уже у собственной шеи. Арсений покорно замирает, давая возможность отобрать у него марлю и избавиться от мерзкой ночной липкости самостоятельно. — Пить хочешь? — услужливо интересуется Арсений, когда он заканчивает умываться. — Хочу узнать, где я, — Антон твёрдо смотрит ему в глаза, — и что вчера случилось. И, возможно, собираешься ли ты меня убивать… — То есть, вода тебе не нужна? — то есть, он ещё и насмехается. — Да господи, бл-…ин, боже, да, я хочу пить! — до саднящего горла, на самом деле. — Вот так бы сразу и сказал, ну! Сейчас принесу. Арсений от этого загорается весь и вылетает из комнаты, только чтобы через минуту влететь обратно с целым ковшом воды в руках. Антон уже собирается было отпить, но резко себя останавливает: а вдруг отрава? Не зря же он так настаивал? Губа у Антона, конечно, не дура, ведь зачем бы Арсению вообще могло это понадобиться? Ради ключей от машины, зажигалки да пустой пачки из-под сигарет? — Боишься, что отравил, да? — Арсений, будто прочитав его мысли, только усмехается. — Давай я отопью, если тебя это убедит. Антон даёт. Арсений делает глоток где-то у ручки и приоткрывает рот; действительно, мол, проглотил. Воды там и правда нет — зато есть острые на вид клычки, чуть длиннее, чем положено иметь обычному человеку. Говорят, у воды нет вкуса. Пиздят. Конкретно эта не отдаёт привычным уже металлом старых труб, не создаёт приятной, но странноватой иллюзии густоты, как покупная в пятилитровках, и даже испробованная когда-то вода из самого Байкала не идёт с этой ни в какое сравнение. Вода в ковше по-настоящему вкусная, и попроси кто Антона описать, почему — он бы не смог, даже имея в распоряжении весь словарь Даля. Кристально чистая жидкость будто светится на солнце и это же тепло распространяет по всему телу, пока проходит свой путь от пересохших губ до желудка. — Нравится? — Арсений чуть ли в рот ему не заглядывает. Антон отрывается от ковша только когда чувствует, что ещё чуть-чуть, и его разорвёт. — Угу, — выходит немного смазанно, потому что Антон утирает влажные губы тыльной стороной ладони. — Из какого-то родника? — Арсений радостно кивает. — Где-то в лесу протекает? — ещё один кивок. — А на другие вопросы ответишь? — кивка не следует. — Обязательно. Только черпак унесу. «Черпак»? Допустим. Антон терпеливо ждёт его возвращения: даже пытается встать, но голова кружится так, что приходится с тихим «ой» упасть обратно на мягкую постель. — Тихо-тихо, — шепчет снова выросший из ниоткуда Арсений и помогает ему принять наполовину лежачее положение, подложив под спину ещё одну подушку. — Тебе ещё рано, птичка. — Ну так? — Антон послушно позволяет себя уложить, но смотрит выжидающе, всем своим видом показывая, что о своих вопросах не забыл. Арсений поджимает губы, заботливо подоткнув одеяло у Антона под боком. — Давай по порядку. Ты в храме богини Лады. В том, что от него осталось, если уж совсем откровенно. Та-ак, вот и религиозная подоплёка подъехала. — Ага, понял. — Ну чего ты там понял? — в этом вздохе и сведённых домиком бровях вся усталость мира. — Ты фанатик? — Антон спрашивает прямо. — Нет, — отвечает он так твёрдо, как ответил бы любой фанатик. — Хотя в слове fanum, отдавшем этому термину свою основу, на самом деле нет ничего плохого. Выпрашивать пояснений Антон даже и не собирается — завлечёт ещё в свою секту. Хотя, кто такая Лада узнать, конечно, правда хочется. Но и колется. — Лада — богиня любви и весны. Это если вкратце, — Арсений снова читает его мысли и отвечает на так и не прозвучавший вопрос. — И я правда не фанатик, — добавляет он искренне и почти умоляюще смотрит в глаза так, что Антону даже хочется ему верить. Арсений внимательно разглядывает его ещё какое-то время, прежде чем продолжить: — Слушай, я не уверен, что тебе это вообще надо. Ты точно не из тех, кто может просто отбросить скептицизм, выслушать и подумать критически. Слишком уж адекватный. — Звучит как вызов, — Антон сейчас только понимает, как легко взять его на слабо, но отчаяние, которым веет от этих слов, попадает в нужную точку, и теперь Арсения действительно хочется по крайней мере выслушать. — Удиви меня. — Как хочешь, — тот невесомо пожимает плечами. — Но всю привычную логику и в самом деле советую отбросить. Антон не знает, где у него находится рычаг, отключающий логику, но честно пытается не отвечать фразой «Бред какой-то» на каждое новое предложение Арсения. Он, в свою очередь, торопливо обещает, что постарается выдать всю историю вкратце и без лишних красок, и, усевшись поудобнее, делает глубокий вдох, прежде чем начать свою повесть. Антон неуверенным кивком отвечает на вопрос, знает ли он что-то о поверьях язычников, и получает в лицо заявлением о том, что вся известная и неизвестная ему нежить и боги — знакомый практически каждому Перун, например, — действительно существуют. Или, по крайней мере, существовали, потому что в какой-то момент им пришлось покинуть этот мир, а вместе с ними раскололись и измерения, поделившись на человеческое и то самое, в котором Антон сидит на ветхой кровати и с открытым ртом смотрит на абсолютно серьёзного Арсения. — Ладно, — Антон прокашливается, помотав головой, чтобы стряхнуть странное наваждение, — хорошо. Допустим. А ты тут тогда каким боком? Ты… типа бог? Арсений печально ухмыляется. — Нет, но это и не важно. Важно, что Лада перед уходом, так скажем, оставила мне… завещание. Возложила мне на плечи определённые обязательства. — А это, по твоей истории, когда было, получается? — Антон спрашивает подозрительно. — Давай так: давненько. Мне… прилично лет. Ну а у долга и век долог, как говорится, вот я и… — Где говорится? — хрипло вопрошает Антон, не понимая уже, ему смеяться, охуевать, или окончательно принимать тот факт, что в этом храме сумасшедших уже двое. Арсений этот выпад игнорирует и продолжает вещать. Птица Гамаюн, мол, предсказала, что явится в храме человек, которому и суждено будет стать его новым хозяином. За Гамаюн пришла буря, а по её окончании исчезла и Лада, последняя из оставшихся богов, оставив Арсению храм со всем его содержимым и завещав помочь её наследнику наладить утерянную связь между их миром и миром людей, когда тот придёт. — Звучит, как красивая легенда. Только вот, я же не приходил? — робко уточняет Антон. Он уже вообще ни в чём не уверен. — Это ты меня сюда принёс, или я что-то путаю? — С тобой, Антон Шастун, вообще интересная история получается, — Арсений сцепляет руки в замок и поднимает ноги на кровать, усаживаясь на собственные пятки. — Ты ведь слышал пение, да? — Ну да. Сначала кто-то поаукал, а потом девушка запела. Было хорошо, а потом… — А потом будто высосали все жизненные силы, так? — Антон смущённо угукает в ответ. — Никакой девушки не было. Пела Сирин. Она, каким-то образом, смогла впервые за долгое время попасть в ваше измерение, а потом увидела тебя. И ты настолько её заинтересовал, что она не поленилась устроить целую охоту. Заманила на нашу территорию… — Подожди, Сирин это которая птица? С женским лицом и тёмными волосами, да? — Да, — подтверждение звучит даже несколько удивлённо. — Ты её разглядеть смог, что ли? Обычно никто не успевает. — Нет, если честно, только волосы. И крылья слышал, когда она уже улетала. Какие-то причинно-следственные связи здесь есть — это сложно отрицать. Истина где-то рядом, как говорится. — Что ещё любопытно, она была не одна, — Арсений задумчиво поправляет чёлку. — Судя по твоим рассказам, ей помог Аука. А я его даже не заметил… — Нет, ну Аука это уже слишком. Сирин я ещё из книг помню, а это что за хтонь? Кто-то, кто аукает? — Угадал, — улыбается Арсений. — Он тебя заманил, а дальше уже Сирин и сама справилась. Интересный случай. Ну так вот, к чему это всё; я привык уже видеть здесь людей: дети частенько бегают, взрослые по грибы ходят, но храм и меня самого они никогда не видели. Аж насквозь проходили, я проверял, — на секунду он снова мрачнеет. — А ты взял, и врезался в угол, чуть не снёс мне амулет. Ты сам-то заметил хоть? Антон вспоминает. Внимания он тогда на это особо не обратил: был другим занят, но сейчас картинка всплывает в голове сама собой — рука даже машинально тянется потереть ушибленное плечо, на что Арсений кивает удовлетворённо. — Значит, всё-таки заметил. Я, мягко говоря, удивился, и пошёл за тобой. А дальше ты, наверное, знаешь. — Ты меня спас, — несколько шокированно озвучивает довольно очевидный вывод Антон. — Спугнул Сирин, да. А потом притащил сюда. Наступает пауза. Усталость накатывает на Антона с новой силой, и он поверженно сползает на подушках чуть ниже. — Слушай, — Арсений робко нарушает тишину, — я понимаю, что тебе это всё, скорее всего, к чёрту не сдалось, поэтому хочу кое-что предложить. Тебе всё равно нужно восстановить силы, и я с удовольствием помогу, — на секунду он весь будто вытягивается Антону навстречу, но потом одёргивает себя и вновь собирается в скромненькую кучку, — но на это может уйти пара дней. Я хотел бы предложить тебе провести эти два дня здесь, подумать, и уже по истечении времени решить, хочешь ли ты остаться и помочь, или предпочтёшь уйти домой и обо всём забыть. Я пойму в любом случае и удерживать не стану. — А можно хотя бы узнать, чем конкретно надо будет заниматься, если я решу остаться? — у Антона начинают слипаться глаза, так что он, на самом деле, уже на всё согласен. Лишь бы отдохнуть ещё немного, попить ещё той вкусной водички… — Я думаю, с тебя на сегодня хватит информации, — Арсений проговаривает мягко и поднимается, чтобы помочь Антону удобней расположиться на подушках. — Проснёшься — тогда и продолжим. Времени у нас будет предостаточно. Попахивает каким-то наебаловом, а ещё полевыми цветами и хвоей — от Арсения. Приятный запах перебивает подозрения; с ним и приходится провалиться обратно в сон.

***

Антон просыпается уже вечером и даже не успевает толком насладиться стрекотанием сверчков, мягкостью лёгкого ветерка и другими исключительно летними явлениями — Арсений уже тут как тут. В этот раз на появившейся рядом с изголовьем табуреточке помимо стакана чистой воды расположился подозрительного вида отвар и чуть менее подозрительного вида жареная рыбка с зеленью и помидорами. У Арсения, судя по выражению лица, рыба вызывает гораздо более противоречивые чувства, чем у голодного уже Антона. Карась это, форель, селёдка, щука, рыба-меч или рыба-штопор — Антон не в курсе, никогда особо не разбирался, но ему кажется, что он давно уже не ел ничего вкуснее, и этого достаточно. — Так расскажешь мне про все условия, или опять увиливать будешь? — Антон делает «змейку» жирными руками, и Арсений, поморщившись, бормочет что-то про полотенце. — Я не увиливаю, да и не планировал, — он озирается, видимо в поисках чего-нибудь подходящего, чтобы вытереть руки. Взгляд останавливается на древнего вида сундучке в углу комнаты, и Арсений с коротким «А!» отправляется к нему. Антон ждёт, что он сдует с кованой поверхности столетний слой пыли, а по открытии из него вылетят летучие мыши — или, на крайняк, Двое из ларца одинаковы с лица, — но тот спокойно откидывает громоздкую крышку и, приподняв сложенное стопочкой белоснежное бельё, достаёт оттуда махровое полотенце с лаконичным, на вид машинным даже узором. — А это… ты вышил? — недоумевает Антон, принимая полотенце из рук. — С ума сошёл? В магазине купил, — Арсений совершенно невозмутимо усаживается обратно на уголок кровати. — А как же вся эта тема с измерениями? — А кто сказал, что между ними нельзя перемещаться? Ты же сюда как-то попал. Это у нежити с этим проблемы, и то… — Арсений поджимает губы, видимо набираясь терпения и собираясь с мыслями. — Но давай, пожалуйста, по порядку. Сейчас на первый твой вопрос отвечу, а завтра поговорим ещё. Тебе всё ещё надо восстанавливаться, а не языком молоть. — Как дед мой разговариваешь, если честно, — Антон хихикает, а в ответ получает испепеляющий взгляд. — Ты вообще узнать что-нибудь хочешь? Или, может, ромашки с мёдом лучше попьёшь и спатеньки? Антон демонстративно отставляет тарелку в сторону и поворачивается лицом к Арсению, всем своим видом показывая готовность слушать. — Начну с обязанностей, раз уж ты целый день сегодня про них судачишь, — «целый день»? Это вот эти вот едва два раза? — Здесь, если честно, обнадёжить не смогу: если останешься, на нас будет всё и сразу. Из очевидного: нужно храм в порядок привести и его поддерживать. Из неочевидного: тебе, по пророчеству, нужно восстановить связь между людьми и этим местом. Как это сделать, я и сам понятия не имею, можешь не задавать глупых вопросов. — И так всю жизнь? — Нет, почему, у тебя будут конкретные сроки. Если вдруг ты согласишься, мы официально заключим сделку одним… проверенным способом, — тут Арсений почему-то ненадолго смущённо опускает взгляд, — до праздника Ивана Купала. До двадцать четвёртого июня, то есть, по старому календарю, — он предвосхищает возможный вопрос. — То есть, через двадцать дней? Арсений кивает. — А ромашку всё-таки выпей, — поощряет он загрузившегося Антона, — и ложись спать. Антон уже было порывается сказать, что не хочет, но понимает, что, несмотря на упрямство, чувство вымотанности всё ещё на месте, и он действительно готов вырубиться хоть сейчас. Ромашка оказывается очень даже вкусной, разве что слишком приторной из-за мёда, а звуки вечернего леса нехило убаюкивают. Забавно: Антон часто пытался засыпать под записи подобного на Ютубе, но никогда не выходило — с живой природой не сравнятся никакие видео, и тут уж не помогут даже самые дорогие наушники с высочайшим качеством звука. Арсений своё обещание выполняет, из-за чего практически весь следующий день проходит за разговорами. Меняется разве что одежда и локация: Антона переодевают во вполне себе комфортные домашние штаны с футболкой и чуть ли не насильно выводят на крыльцо — и нет, яйцо он там не чешет, просто дышит свежим воздухом и дико скучает по сигаретам, пока не замечает длинные крючковатые пальцы, обхватившие ствол деревца совсем рядом, а потом и лохматую копну болотисто-зеленоватых волос. — Арсений… — он зовёт тихо и на всякий случай дёргает его за рукав свободной рубахи. Тот отвлекается от развешивания белья и хищно щурится, проследив за направлением подрагивающего пальца Антона. Испуганное «Ты куда?» сталкивается уже с чужой спиной: Арсений вдруг решительно спускается по лестнице и направляется к тому самому дереву. Существо явно паникует, потому что вываливается из-за своего укрытия, и Антон успевает отметить его маленький рост, надутое пузо и зеленоватые щёки. Глазки-пуговки мечутся по окружению, а потом этот карапуз курильщика шустро отпрыгивает назад и скрывается в чаще. Арсений лишь неодобрительно качает головой и возвращается к взбудораженному Антону. — Это кто такое было?! — Аука, кстати. Наверняка тот самый, что тебя сюда заманил, раз так заинтересованно тебя разглядывал. Удивился, видимо, что ты жив до сих пор, скотина, совсем распоясался. — Я или он скотина? — смешливо уточняет Антон. — После таких вопросов очень хочется ответить, что ты, — Арсений укоризненно наклоняет голову и дёргает рукой; будто хотел что-то сделать, но в последний момент передумал. Так сильно борется с желанием ему врезать, что ли? Он рассказывает о разных лесных духах: и о тех, что проказничают, заманивая непутёвых в чащу, как Аука, и о тех, что помогают — залечивают раны, нанесённые лесу людьми, следят за животными и, как правило, практически не показываются. Рассказывает и о Бабе-Яге, которая на самом деле жила в обычной избушке, приподнятой на сваях на несколько метров над землёй, чтобы грызуны не добрались до припасов, и занималась траволечением. Никаких принцев не ела и ушла вместе со всеми божествами: Арсений признаётся, что даже скучает по разговорам с ней, и по её коту тоже — да, чёрному. Хоть тут какое-то совпадение с людскими поверьями. Говорит и о леших, отношения с которыми у него в последнее время отчего-то подпортились, и о водяных, которые крайне редко всплывают на поверхность, и о русалках, которые, в противовес, только над водой и красуются. Антон выясняет, что домовые в храме не водятся — зато водятся берегини, привязанные к этому месту. Арсений шепчет, что они настороженно относятся к внезапно объявившемуся человеку, потому и не показываются, но в обычное время охотно помогают и по хозяйству, и по защите от всяких неприятных личностей, вроде редких, слава богу, игош. Однако, вечером, завороженно разглядывая пламя свечи закрывающимися уже глазами, Антон замечает рядом светлый силуэт: девушка словно мерцает вместе с огоньком. Она смотрит открыто, с нескрываемым любопытством, и робко улыбается, когда ловит Антонов взгляд, прежде чем исчезнуть вместе с дуновением свежего ветерка сквозь приоткрытое окно. Засыпается после этой короткой встречи на удивление легко, а до самого утра снятся приятные сны — и плевать, что на самом деле они длились не больше семи минут. Главное, что просыпается Антон с лёгкостью на душе, и так же душевно матерится, когда Арсений снова пугает его, незаметно проникнув в комнату. Если он вдруг решит остаться, первым делом переставит кровать так, чтобы всегда было видно дверь. Если вдруг.

***

На третий день своего странного «ретрита» Антон уже чуть ли не чихает от той тоски, которой неизменно подперчивается каждый новый Арсеньев рассказ о таких интересных вещах. Он каждый раз сникает, всем своим видом как бы говоря: «А какой в этом смысл, если ты всё равно уйдёшь и всё забудешь», — а один раз даже озвучивает нечто подобное вслух. Антону так и хочется хотя бы из упрямства узнать, почему тот так уверен, что он сбежит и не вернётся, поэтому он спрашивает: — А ты у меня в карманах находил какие-нибудь таблетки? Арсений поднимает брови и отрицательно машет головой. — Так. И почему тогда решил, что у меня проблемы с памятью? — Я не решал, — тот нечаянно копирует интонацию Совы из советского «Винни-пуха» с её «Я не чихала», и Антон тихонько прыскает, отворачиваясь обратно к кучке оберегов. Они покачиваются в воздухе от недавнего касания, ненавязчиво бренча при столкновении со своими собратьями в специально выделенном под них уголке библиотеки, которая оказывается самой современной и обжитой комнаткой во всём доме. — И почему тогда паришься, что я всё забуду, как только уйду? Арсений молчит. Пауза затягивается, так что Антон со вздохом всё же поворачивается обратно, хотя бы чтобы убедиться, что он не заснул. — Живой? — Живой, — Арсений кивает. — Давай колись. В чём прикол? — Прикола нет, — он с абсолютно честным видом смотрит в пол. — Да ёмаё, Арсений, давай! Как говорится, правду не говорить — э-э, счастливым не быть. — Нет такой поговорки, — хихикает Арсений. — А мне вот кажется, что половины «поучительных» фразочек, которые юз-... употребляешь ты, тоже нет. И ничего, я же молчу. Арсений хмыкает и просто смотрит на Антона ещё какое-то время, прежде чем всё же, видимо, решиться: — Только пообещай, что на твоё решение то, что я скажу, никак не повлияет? Антон мнётся, но обещание даёт. Более того, даже планирует это обещание выполнить. Желания Арсению врать нет никакого — он приятный… человек? В общем, Антону правда нравится, кем бы он там ни был, и, если это всё в итоге не окажется галлюцинациями в его голове, он бы с удовольствием общение продолжил. Даже если решит здесь не оставаться. — Помнишь, я говорил, что людей, которые здесь ходят, я вижу, а они меня нет? — Антон утвердительно моргает. — Я могу выйти к ним и снять кольцо, — печатку на безымянном пальце, которую он показывает, Антон приметил ещё давно, но никогда не замечал вырезанного в ней символа. Кажется, Арсений назвал похожий рисунок на одном из амулетов Крестом Лады-Богородицы. — Вот тогда меня увидят. Я так делал. И когда из леса выходил тоже, иначе свихнулся бы от недостатка общения. Да и любопытно же, что там во внешнем мире происходит? Но меня, как выяснилось, никто не запоминает. Каждый раз, как я пропадаю из их поля зрения, все воспоминания просто стираются. Я проверял, на это уходит-то всего час. Арсений явно пытается сделать так, чтобы вся эта история звучала совершенно обыденно, но тупая боль в каждом слове слишком очевидна. — То есть, любое количество времени, проведённого вместе, просто стирается из головы… всего за час? — голос звучит сочувственно, но Антон, в отличие от некоторых, этого скрывать даже и не пытается. — Хуевастенько как-то. Но чего ж ты сразу не сказал? — Я подумал, что это может оказать какое-то… давление. А мне нужно, чтобы ты принял решение не из жалости, не из сочувствия, не из желания сохранить все эти воспоминания и интересные истории на подольше, а потому что ты действительно этого хочешь. Понимаешь? Антон понимает. Понимает так же ясно и на закате, стоя у тропинки, которая должна его отсюда вывести. Поэтому лишь набирает полную грудь воздуха, уговаривает себя, что пожить месяцок без сигарет и гаджетов — просто неебически полезно, и чешет отросшую щетину, прежде чем вернуться в дом. Арсений не верит и всё выспрашивает, уверен ли он, пока Антон не хватает его за плечи и не тянет медленно за собой на пол, усевшись в позу бабочки-инвалида напротив. — Давай уже свой договор. Дай-ка угадаю, надо куда-то кровью капнуть? — он ухмыляется, а Арсений почему-то затихает совсем. — Что, убить кого-то надо? — улыбка на Антоновом лице постепенно сменяется ужасом, зато Арсений снова немного светлеет. — Нет, Лада бы такого не позволила. Тут… другие сложности. Арсений резко выдыхает и вскакивает на ноги, сразу улетая в другую комнату. Возвращается уже через несколько секунд — со старой кистью и баночкой чернил в руках. Он снова усаживается напротив и, получив безмолвное одобрение, мягко берёт руку Антона в свою. Влажная кисть щекочет тыльную сторону ладони, пока Арсений старательно выводит на коже знакомый символ — такой же, как на его печатке. Чернила быстро подсыхают, и вскоре Арсений переходит на внутреннюю сторону, которой достаётся символ более заковыристый: один большой ромб с двумя прогрессивно уменьшающимися на каждом из углов. Что-то такое тоже было на одном из амулетов в библиотеке — вроде, речь там шла про судьбу? Или он с омоложением путает? В общем, значение у него наверняка должно быть неебически важное, если Арсений не решил вдруг пошутить и наколдовать ему какую-нибудь здоровую беременность. Какое-то время Антон покорно терпит эти манипуляции молча, но вскоре не выдерживает напряжения: — Арсений, а ты какой-то жрец? — Ты хоть раз видел, чтоб я ел? — он ровно бормочет в ответ, всё так же сосредоточенно вырисовывая ромбики тонкой кистью. — Ещё и так некультурно? — Ну я серьёзно, — смешливо тянет Антон. — Откуда ты знаешь, что именно нужно делать? — Знаю и всё, — Арсений невесомо пожимает плечами. — Видел, что делала в подобных случаях Лада. — То есть я не первый человек, который займёт такую… позицию? — Нет, конечно. До раскола при каждом храме были волхвы. Их с детства обучали всему необходимому, и в какой-то момент посвящали подобным образом. — То есть я типа волхв буду? — старательно выговаривает труднопроизносимое слово Антон. — Интересно. У меня в голове сложился образ таких… мудрых старцев. Вот это я понимаю, волхвы. Или я тоже сразу состарюсь и седую бороду отращу? — Дурачок ты, Антош, а не волхв, — Арсений тихо прыскает, оглядывает плоды своих стараний со всех сторон и откладывает кисть, улыбаясь чему-то себе под нос. — Всё! Остался только один элемент, чтобы сделка состоялась. В нём, кстати, и главное отличие от посвящения в волхвы. Арсений коротко встряхивает головой, сбросив с лица улыбку, и предупреждает: — Так, а теперь пойми меня, пожалуйста, правильно. Вопрос, что такого он собирается делать, не успевает даже сгенерироваться: синие огоньки просто оказываются вдруг слишком близко, а Антоновы искусанные губы сталкиваются с бархатом чужих.