Иван Купала? Нет, блять, Арсений Сушила

Антон жуёт собственную нижнюю губу и крутит в руках веточку, пытаясь побороть стойкое ощущение, что он собирается сделать какую-то хуйню. С каких пор он вообще верит статьям из интернета с инструкциями к вопросам из разряда «Как превратиться в фею Винкс»? Нет, ясное дело, что ситуация, в общем-то, безвыходная, и кроме как во всемирной паутине ему информацию не найти, даже имея многовековое божество под рукой. Ну правда — хер его знает, как Арсений отреагировал бы на эдакое «Слушай, а как можно было бы, чисто теоретически, с Ладой обкашлять пару вопросиков? Каких? Да так, попросить хочется, чтоб от тебя отъебались… Что говоришь? Если бы был способ, ты бы сам давно с ней связался, а не сгнивал от тоски по своей опекунше? Всё, понял, извини, зря быканул. Нет, можешь не провожать; путь нахуй я сам найду, ага». Однако, вот он, Антон, стоит с веточкой яблони в руках, потому что в вычитанном на страничке с приворотами обряде для обращения к богине, показавшемся наиболее адекватным, сказано, что веточка нужна именно «женского» дерева. Испытывать свои познания в местной флоре и искать осину, сосну или вишню Антон не стал — остановился на надёжной яблоне у Серёжи в саду. Потом извинится и всё починит, если вдруг отсутствие веточки сломает ему садовую экосистему. На сайте также значилась красная свеча, но где такую взять — Антон не в курсе, поэтому у алтаря в крышечке из-под банки солёных огурцов горит, капая светлым воском на пол, свеча самая что ни на есть обыкновенная. Остаётся лишь уповать на какую-никакую связь с богиней да надеяться на то, что по крайней мере с этой треклятой веточкой, целый день пролежавшей в покое под кроватью, все условия были соблюдены правильно. — Лель, — зачем-то бубнит Антон себе под нос. — Я же Лель, — убеждает себя всё так же тихо, прежде чем опуститься на колени. Самому себе за такую уверенность и убедительность поставил бы ноль звёзд. Отвратительный мотиватор, верните деньги. Теперь, по инструкции, нужно зажать палочку меж ладоней и всматриваться в огонь, представляя, что загаданное желание уже сбылось. Так Антон и поступает, изо всех сил пытаясь сосредоточиться. Раз за разом отгоняет навязчивые мысли о бредовости этой затеи, — «Это для Арсения, оно того стоит, если есть хоть малейший шанс, что оно сработает. Это для Арсения-…», — пробует читать предложенный заговор — правда, бросает это дело уже на «Славлю Всеобъемлющую Любовь Твою», — и коротко жмурится, чтобы снова расфокусировать взгляд вокруг огонька свечи и начать свою визуализацию с нуля. Вот Арс обнимается с Серёжей и с Горохом при встрече — потому что они уже давно знакомы. Вот Арсений в Питере — банальщина, но он счастливо улыбается, разглядывая закат с крыши одного из домов. Пробует Антонову любимую пиццу и критикует за излишнюю вредность, пока берёт ещё один кусок — они развалились на кровати перед плазменным телевизором за просмотром неважно-какого-сериала. А вот он учится играть в Плойку и злится сам на себя, потому что побеждать получается не сразу — злится легко, без чувства вины и опасений за сохранность своего окружения. В собственном телефоне копается, разглядывая кучу наделанных фотографий — Антон робко представляет, что на одной из них он сам, а на другой они вместе. Выходит из планетария, с восторгом вспоминая всё увиденное и вбрасывая дополнительные «звёздные» факты, танцует на кухне под музыку, катается на корабле, скупает полмагазина книг, едет на поезде… Подрагивающий в ритм Антонова сердца огонёк, застлавший расслабленный взгляд оранжево-жёлтой пеленой, оказывает по-своему успокаивающий эффект. Завораживает, манит, забирает все лишние мысли, сжигая их вместо фитиля. На улице кто-то громко ухает, и Антон, сделав шажок обратно в реальность, снова напрягает глаза. Фокусируется на горящем кончике фитиля, на таком мягком на вид пламени, танцующем туда-сюда, и… матерится, закатив глаза. Момент потерян. «Какая ж хрень». Никакой магии в воздухе не чувствуется — трапезная наполнена лишь неловкостью скучной реальности, запахом тающего воска и тихим-тихим потрескиванием свечи. Антон переводит взгляд на небольшое окошко над алтарём — единственное уцелевшее во всём храме и единственное слюдяное; Арсений попросил его не менять. Смотреть в окна в жилом помещении и видеть сквозь стекло ясную картинку уже как-то даже непривычно. Доделать осталось всего ничего, денег на материалы для деревянных окон хватает и у Арсения, и у Антона, но рабочих, естественно, никто не торопит, учитывая, что помогают они практически за бесплатно, по доброте душевной и интереса ради, а потому процесс несколько затянулся. Но оно, может, и к лучшему: так, по крайней мере, остаётся достаточно времени на подумать. А вопросов меньше не становится. Будут ли люди ходить сюда молиться? Нужно ли это вообще храму? И что при этом всём должен делать Антон? Он тяжко вздыхает и поднимается на ноги, чтобы немного размяться, прежде чем идти обратно в дедушкин домик. Выходить вот так сразу почему-то не хочется, хотя леса Антон больше не боится — напротив, в его пределах чувствует себя куда безопасней и спокойней, чем где-либо ещё, даже учитывая давно уже накрывшую ночную темень. Иногда, конечно, не без холодка вдоль позвоночника вспоминается и пропавший без вести Артур, и его отец, оставшийся заикой и уехавший в город, никому ничего не объяснив. Судя по тому, что тот ушёл в лес на поиски с парой подчинённых, а вернулся оттуда через день после непонятно как потерявших его ребят — насквозь мокрый и дёрганный, с пустыми глазами, изредка наполняющимися паникой, и из раза в раз повторяющий «Не ходите туда», с ним тут развлеклись знатно. Когда Антону становится его жалко, — всё-таки мужик когда-то потерял жену, а теперь ещё и сына, и работу, и собственный рассудок, — он вспоминает израненного волчонка, Ясуню, слабую Машину улыбку во время последнего визита к ней с вилами, и тихо плачущего у него в руках Арсения: снимает как рукой. Ну, почти. — Антон… Антон вздрагивает от пробежавшего мурашками по затылку шёпота и резко оборачивается на алтарь: никого. — Лель… Женский голос нежно шуршит в другом ухе, и Антон снова поворачивается в его направлении: никого?.. — …Лада? — нерешительно предполагает он и замирает, услышав журчащий девичий смех прямо перед собой. Огонёк свечи дёргается сильнее обычного, и исходящее от него тепло постепенно складывается в силуэт девушки: длинные волнистые волосы, переливающиеся золотом, растянутые в нежной улыбке губы, большие светлые глаза, белое — хоть и отдающее сейчас оранжевым из-за цвета пламени — платье-рубаха, и, самое главное, свет. Тёплый, мягкий, будто накрывающий лёгким одеялом и изнутри наполняющий беспричинной радостью так, что веса своего не чувствуешь и словно вот-вот воспаришь над землёй. Любовь. Всеобъемлющая. Краем глаза Антон замечает, как открывается дверь кладовки — на пороге появляется Арсений, и от захватывающего зрелища перед глазами приходится оторваться. Антон, вообще-то, из дома выходил будучи абсолютно уверенным, что Арсений спит и уж точно за ним не последует: обряд всё-таки нужно выполнять в полном одиночестве. Теперь, конечно, разницы никакой, и за коварную слежку ничего не предъявишь. Особенно глядя на то, как тот застывает в неверии и жадно разглядывает полупрозрачный силуэт огромными глазами, приподняв внутренние кончики бровей. Он делает пару нерешительных шагов навстречу, чудом не споткнувшись, и открывает рот, словно хочет что-то сказать — только вот, видно, слов не находит, и потому молчит дальше, лишь изредка вспоминая о том, что ему всё ещё нужно дышать. Идёт медленно, осторожно, и останавливается чуть поодаль, так с Антоном и не поравнявшись — боится спугнуть. Своё имя девушке называть уже как будто бы и не нужно. Лада смотрит на него с материнской нежностью, читающейся даже в таких нечётких глазах, но навстречу тоже не идёт, — или, скорее, не плывёт, — вместо этого снова сконцентрировавшись на совсем потерявшемся Антоне. — Благодарю тебя за то, что указал путь, — мелодичный голос будто заполняет всю комнату, и в то же время звучит только у Антона в голове, — но времени мало. Лада подлетает к нему невесомой дымкой и замирает совсем близко, с улыбкой и искренним, детским даже любопытством разглядывая его лицо. А потом вдруг приближается к уху и шепчет — Антона резко бросает в жар; то ли от концентрации тёплой энергии, то ли от осознания важности сказанного. Эти слова он запомнит. Антон сразу переводит взгляд на Арсения, что всё ещё молчит, стараясь не моргать даже, чтобы не упустить ни секунды происходящего перед глазами, но быстро возвращается обратно. Лада открыто улыбается, собрав лучики у глаз, прежде чем таким знакомым, родным уже движением взъерошить его волосы и оставить на лбу мягкий поцелуй, обхватив лицо руками. Каждое касание остаётся на коже приятной щекоткой; поцелуй ощущается как прикосновение чего-то шелковистого, и словно вытесняет собой все тревоги; распутывает всё, что запутано, и щедро добавляет света да красок. Она не говорит больше ни слова, но Антон всё понимает и так — с улыбкой кивает и делает шаг в сторону, хотя и до этого путь к Арсению не загораживал. Тот делает глубокий вдох да так и замирает в явном неверии, когда Лада направляется в его сторону. Антону срочно хочется его обнять; настолько потерянным и запутавшимся воробьём он выглядит. Но Лада с такой помощью точно справится куда лучше. Она касается его лица внутренней стороной ладони, и Арсений быстро бегает взглядом по её лицу, прежде чем с осторожностью накрыть эфемерную руку на собственной щеке своей. Синие глаза начинают влажно блестеть, но Арсений заметно выдыхает, приподняв уголки губ в улыбке и чуть наклонив голову. — Здравствуй, мой милый, — ласковым ветерком шелестит Лада. — Такъ тѧ ѻставлѧть ​нѥ​ бꙑло моимъ желанїѥмъ, — Арсений закрывает глаза и жмурится, всё так же ластясь к хрупкой руке, — прости. Тот молчит, лишь болезненно сдвигает брови и чужую руку сжимает сильнее, из-за чего пальцами практически проходит насквозь. — Тꙑ скаꙁасѧ ​въ​ храшихъ роукахъ, — Лада на мгновенье оборачивается на Антона, снова светло улыбнувшись. — Внегда такъ любѧтъ ​і​ такъ просѧтъ, нельꙁѧ ​нѥ​ помочь. Лада поглаживает будто подсвеченную скулу пальцами и говорит уже громче: — ​I​ ​раꙁъ​ ​ооужъ​ ​менѧ​ ​сюда​ что-​то​ ​привело, ​​ꙗꙁъ, ​наконецъ, ​смогоу​ ​то​ сдѣлать. Никто ​нѥ​ долженъ бꙑлъ лишать тѧ жиꙁни, сѧкоую​ долгоую жиꙁнь же ​і​ даровавъ. Она касается и его лба губами, задержавшись чуть дольше. — ​Твоѥго​ рода мнѣ ​нѥ​ иꙁменить, но свободоу ​тєбѣ​ ​дать​ ​ꙗꙁъ​ могоу. Прьвъ могоу, — добавляет многозначительно и просит: — Живи. Арсений распахивает глаза, часто моргая, и снова хочет что-то сказать — но снова так и не говорит, потому что силуэт перед ним начинает потихоньку рассеиваться. — Лада… — ​Прощаи​, — Лада повисает к нему боком, чтобы видеть и Антона тоже, — ​і​ тꙑ, ​Лель! ​Брѣгꙑ ѥго, — просит и, в последний раз улыбнувшись, растворяется в слабеющем свете. Ещё через полминуты полной тишины, когда от богини в комнате не остаётся ни следа, Антон громко выдыхает, с беспокойством уставившись на подвисшего Арсения. — Арс? — он решается подойти ближе. — Как ты? — В шоке, — честно признаётся тот, чуть оживившись, — но… в порядке? — У тебя, — начинает Антон, вглядевшись, — глаза… Закончить не успевает, потому что Арсения вдруг начинает клонить в сторону. — Арс? — он пугается, но под мышки подхватить успевает, от неожиданности осев на пол вместе с ним. — Так, тихо… Арсений! Тот спокойно дышит, сердце бьётся в своём ритме как ни в чём не бывало, а румянца на щеках и губах становится только больше: словно просто уснул. У Антона сердце от переживаний чуть не выскакивает из груди, пока вокруг собираются берегини, а он молится всем богам и в панике думает, что можно сделать, но своё наблюдение он всё же доозвучивает, когда Арсений просыпается уже через пару минут — а его глаза так и не начинают светиться в темноте, как прежде.

***

— Я же теперь седеть начну! — Арсений резко опускает руку, бахнув кружкой о раковину. Такие осознания у него происходят теперь постоянно — и каждый раз нападают из-за угла в самые неожиданные моменты. — Ты так сокрушаешься, как будто тебе не пойдёт, — фыркает Антон. — Да и не так же сразу на тебя вот это всё… человеческое свалится. Хотя, Антон «человеческий». Антон бы на него сейчас свалился с превеликим удовольствием. Но только «бы», потому что пока более уместным кажется дать Арсению пространство и время, чтобы с самим собой свыкнуться. Арсению тяжело — это видно с того самого момента, как Лада что-то у него… забрала? Да, он держится, своими делами занимается едва ли не активней обычного, поговорки свои идиотские вставляет куда не попадя, с оставшимся ремонтом храма помогает и даже предлагает ещё какие-нибудь фильмы посмотреть, раз уж в доступе к зарядке они теперь не ограничены, но пустота во взгляде, когда он погружается в себя, думая, что его не видно, от этого менее заметной не становится. Силы — или магия, чёрт знает, как правильнее это назвать, — всё ещё при нём: только слабеет теперь прямо пропорционально расстоянию от храма. У Антона история та же, но он таких изменений внутри не чувствует; возможно, просто потому что не провёл с этим несколько веков, а без этого — всего пару дней. Антон вообще плохо понимает, каким образом Арсений распознал, что он теперь внезапно смертен, потому что внешне изменились разве что глаза. Нет, они всё такие же яркие и до абсурдности красивые, но подсветка и правда исчезла. Однако Арсений говорит, что изменения чувствует однозначно, только проверять пока боится. Антон склонен ему верить и без всяких проверок. Главное, чтобы хотя бы физическая слабость прошла — а она, кажется, и правда с каждым днём отступает чуть дальше. — А клыки, главное, на месте остались, — Арсений, тем временем, закончил уже со своей кружкой, и с досадой цокает, усаживаясь за стол. — Жаль. — Я те дам, «жаль»! — Антон искренне негодует, с укоризной наклонив голову. — Дай, — вдруг томно вздыхает Арсений. Начинается дуэль взглядов: удивлённый Антонов явно проигрывает арсеньевской невозмутимости, и он всё-таки опускает глаза, смущённо хмыкнув. Ответить как-то остроумно не успевает — Арсений вдруг встаёт с табурета, хватает его за руки и тянет на себя, неожиданно робко для такой прыти касаясь его губ своими. — Арс, — Антон задаёт чужим губам вопрос, на секунду оторвавшись, — а ты не хочешь… выговориться? Мне или, вон, шифоньеру, вообще неважно, просто, ну… — Потом, — тот выдыхает, оплетая руками чужую шею. — Сейчас хочу выцеловаться. Антон на исполнение такого желания соглашается без лишнего скрипа. Целует в ответ; мягко, тягуче и совсем сладко, прежде чем языком пройтись по чужим клычкам в знак своей к ним нежной привязанности. Арсений в ответ на это улыбается и льнёт ближе, пальцами зарываясь в светлую шевелюру и бёдрами отзываясь на прикосновения к талии. Низ живота томно потягивает, и Антон руками сжимает бока, грудью отчётливо чувствуя Арсово сердцебиение и аритмичное дыхание. Арсения хочется сжать всего, — как котёнка в приступе нежности, — но выходит лишь вжать в отозвавшийся стуком дверцы шкаф, пройдя пару шагов до выхода из кухни. Арсений, вкусно причмокивая, убирает руки с шеи и пролезает под футболку. Ползёт до лопаток, ведя за своими пальцами целую армию мурашек, и обнимает, обхватив одной рукой за талию, а другой за верхнюю часть спины. Антон для удобства упирается коленом в шкаф сбоку от Арсового бедра, а в руках зажимает лицо, поглаживая колючие щёки большими пальцами. Сминает совсем мягкие губы, смешливо выдыхает в ответ на осторожный кусь собственной нижней и иногда играючи ловит тёплый язык своим — каждый раз током по венам. Антону до слабости в ногах хорошо. Чужие руки без лишней спешки движутся к резинке шорт; Арсений ненавязчиво просовывает под неё палец и… …И раздаётся телефонный звонок. Антон чертыхается, отрывается с тихим «Прости» и достаёт телефон из кармана: звонит Макар. Ну конечно же. У него, судя по всему, на подходящие моменты интуиция развита получше любой нечисти будет. — Алё, — он берёт трубку с демонстративным недовольством, пока усмехнувшийся Арсений падает на кровать рядышком. — Дарова! Я не отвлекаю? Ну как бы ему сказать… Ответить Антону не дают в любом случае, сразу принимаясь тараторить: — Я, короче, быстро! Арсению привет, — бросает он совершенно обыденно, а Антон аж выпадает из разговора, в упор уставившись на ничего не понимающего Арсения. В последний раз они с Ильёй виделись вчера — ну однозначно больше часа назад. — Я помню, что вы просили никому про то, что это прям храм, не рассказывать, — Макар спокойно продолжает, — но тут это, Соня с мамой приходила… Помнишь Соню? Которая всё время цветочки туда носила?.. Шаст? — А? — тот спохватывается, включаясь обратно. — Конечно помню. — Ну так вот, я подумал, что им-то, наверное, можно и рассказать? — Та-ак? — тянет Антон, расхаживая по небольшой комнатке. — Они, короче, хотят теперь прийти и послушать про историю богини этой вашей, — немного виновато признаётся Макар. — Лиана — мама-то Сонина — говорит, ей полезно будет. Ну просто как сказку рассказать; Арсений же шарит? Сможете? — Да без проблем, — Антон пожимает плечами, надеясь, что тут и правда проблем не возникнет. Всё-таки с Сони всё, считай, и началось: кого, как не её, делать первой гостьей храма, который она первой и смогла увидеть? — Только завтра давай? Мы как раз там будем опилки убирать эти ваши, — предлагает Антон. Илья соглашается, благодарит с явным облегчением и кладёт трубку. О времени поконкретнее договорятся как-нибудь потом. — Что там? — Арсений невинно болтает согнутыми коленями туда-сюда, полулёжа на кровати. — Илья просил тебе привет передать, — всё с тем же ощущением лёгкого шока выдыхает Антон. Арсений коленями болтать перестаёт и на кровати резко садится. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Антон присаживается рядом; теперь оба смотрят в пол, изредка моргая. Может, даже по очереди. — Ну, ещё Соня завтра с мамой придёт, — всё-таки сообщает Антон. — В храм, то есть. Попросил их встретить и «сказку» какую-нибудь про Ладу рассказать. Ничего, что я согласился? — Ничего, конечно, — Арсений переводит взгляд на него, хоть и выглядит ещё несколько отстранённо, — я с радостью! Ей бы ещё подарочки какие-нибудь предусмотреть, она всё-таки не последнюю роль в этом всём сыграла… Арсений усаживается лицом к Антону, подогнув одну ногу под себя. — Что-нибудь предусмотрим, — Антон кивает, зеркаля Арсову позу. — То есть, Илья… — тот соскакивает обратно к предыдущему вопросу, очевидно, так полностью в это и не поверив, — …меня помнит? — Получается, так, — Антон снова кивает, поджав губы. — До сих пор? — Получается, так. Робкая улыбка застывает у Арсения на лице, пока тот взглядом, словно в первый раз видит, изучает постельное бельё. Ещё несколько минут такого поведения, и Антон точно сильно забеспокоится. Но Арсений вскоре оживает сам — да так резко, что Антон даже вздрагивает. — Я, кстати, так тебя и не спросил, — начинает он. — О чём ты тогда молился? — Молился это прям сильно сказано, — фыркает Антон, ёжась и заранее чувствуя себя виноватым. — Я честно не знаю, на что конкретно я рассчитывал, да и рассчитывал ли вообще хоть на что-то, но подумал, что надо хотя бы попытаться… чтобы тебя как-то… освободили, типа? Чтобы люди тебя не забывали, чтобы выехать отсюда можно было, всё такое… Но я, во-первых, вот уж точно не думал, что если это реализуется, то реализуется вот так, а во-вторых, что Лада вообще сможет отозваться. Сойдёмся на том, что я вообще в принципе не думал. — Или наоборот, думал слишком много, — загадочно улыбается Арсений. Сердце болезненно ёкает, а чувство вины усиливается. — Вот то, что Лада отозвалась, это правда неожиданно было — даже для меня. Да и, — он добавляет, подумав, — для неё самой, мне кажется, тоже. — Получается, она на самом деле никогда полностью из этого мира не уходила? — несмело предполагает Антон, и поникает ещё сильнее, когда Арсений отрицательно машет головой. — Я больше склоняюсь к тому, что это из-за тебя она смогла вернуться, хоть и не полностью, и совсем ненадолго. Даже не из-за тебя, а из-за нас, пожалуй. Связь с миром людей, видимо, не только на наш промежуточный лес распространяется… — Прости, — Антон теребит край простыни, стараясь как можно реже сталкиваться взглядами. А когда всё же неизбежно сталкивается, видит только недоумение: — За что это? — Ну, я даже не догадался узнать, надо ли тебе это всё, прежде чем идти просить отобрать у тебя, блин, вечную жизнь — всего-навсего. — Так, — Арсений придвигается к нему чуть ближе. — Во-первых, ты этого, я уверен, не просил — а раз уж Лада так поступила, значит, так надо; значит, «освободить» по-другому было нельзя. А во-вторых, ты за эти месяцы и без необходимости спрашивать спокойно мог сделать выводы — правильные выводы! — он легонько касается чужого колена. — Конечно я хочу, блин, увидеть наконец что-то, кроме поля, леса да деревни, и друзей бы завести не отказался, и мочь тем же телефоном пользоваться даже когда тебя рядом нет, и быть с тобой рядом, собственно, самое главное. Чтобы без всяких Беллиных комплексов, когда у тебя первый седой волосок появится, а я… Он берёт секунду на то, чтобы восстановить дыхание, а Антон не понимает: ему от этой тирады легче, или больнее. — Просто, — Арсений продолжает, опустив глаза, — я как-то… до сих пор в это не верю. Мне надо и со странноватым физическим состоянием, и с этой мыслью свыкнуться… и это, видимо, не так быстро произойдёт, как мне бы того хотелось. — Хорошо, — Антон понимающе кивает, — я понял. — Ты, главное, другое пойми, — Арсений накрывает беспокойно теребящую простынь руку своей, успокаивая, — ты не виноват. Вообще никак. Ни в чём. Антон в ответ только поджимает губы вместо очередного кивка. — Ну что, — Арсений бодрится, с хлопком по собственным ногам вскакивая с постели. — На речку? На речку действительно уже пора бы выдвигаться; их там ждут. По дороге к этой теме не возвращаются, хотя очевидно, что мысленно оба всё ещё там. Отвлекают друг друга другим, не менее важным разговором — о том, что такого интересного можно подарить маленькой девочке в благодарность за искренние «подношения». На чём-то даже сходятся; не слишком особенном, но точно символичном. Остаётся надеяться, что Сонина любовь к цветам не успела ещё угаснуть, и сходить на полянку — этой перспективе Антон только рад. Завидев их у помоста, навевающего приятные воспоминания, Катя с улыбкой машет им с противоположного берега и легонько толкает Иду. Та, звонко поздоровавшись, подбирает что-то с земли и ныряет в воду — доплывает буквально за пару секунд. — Приве-ет! — здоровается ещё раз, вынырнув. Их способность хорошо выглядеть даже с вечно мокрыми волосами в первые же мгновения после всплывания из-под воды до сих пор Антона поражает. К наготе он, кажется, уже более-менее привык. Арсений усаживается на колени и наклоняется ей навстречу — Ида еле заметно розовеет, когда он бережно касается её рук, принимая блестящую горстку. Украшения! Те самые, из краденой шкатулки. — Я уже и не надеялся их увидеть, — с восторгом перебирает драгоценности Арсений. — Спасибо! — Да что ты, нам не трудно, — кокетничает Ида, пока Катя присоединяется к беседе. — А Катя вон вообще браслет себе забрала в качестве вознаграждения, — ябедничает в шутку. — Браслет не твой, правда, — Катя бьёт хвостом по воде, — а мальчишки того, так что всё честно. — Абсолютно, — с ухмылкой соглашается Арсений. — О! — Антон взглядом натыкается на знакомое кольцо и аккуратно выуживает его из лодочки чужих ладоней. — Твоя печатка! — Точно, — Арсений хмыкает, перебирая её пальцами. — А она разве не была заговорена? — интересуется Ида, слегка наклонив голову. — Просто сейчас как будто… — Ничего от кольца не чувствуется, да? — Арсений надевает печатку на её привычное место. — Скакать по измерениям больше не придётся, так что и такая магия теперь без надобности. Видимо, будет у меня теперь просто красивое украшение. На память. — А ты правда… всё? — тихо спрашивает Ида, уложив голову на согнутые в локтях руки и приподняв едва прикрытый водой хвост над её поверхностью. — Что «всё»? — ласково улыбается Арсений. — Я ещё не «всё», точно. — Что вы дальше планируете делать? — Катя тоже придвигается ближе к подруге. Антон с Арсением переглядываются. — Ну забирать его у вас я точно не планирую, — робко начинает Антон. — Я пока и сам, мне кажется, не готов отсюда уезжать. Ещё много незаконченных дел есть, так что… Арсений на секунду задумывается, а потом, словно собравшись, добавляет: — Но уеду с Антоном точно. Не сейчас — где-нибудь осенью, но да. Антон удивлённо поднимает брови, а Арсений отвечает на его взгляд улыбкой. — Если он меня возьмёт, конечно, — ведёт бровью, ухмыляясь теперь куда бессовестней. — Да естественно возьмёт, — Антон тоже улыбается и толкает Арсения плечом, — куда он денется. Ида с Катей переглядываются — думают, что незаметно. — Ну это грустно, — с вековой печалью в голосе вздыхает Ида, поджав губки. — Как мы тут будем без тебя? — ловко приподнимается на руках, подгибает хвост, чтобы усесться на бедро, и берёт Арсову руку в свою. — Без вас обоих? — добавляет, другую руку заняв Антоновой. — Я же привязалась, — она правда, кажется, вот-вот заплачет. Русалочья рука немного склизкая и, разумеется, влажная, но Ида с её непосредственно-эмоциональной тактильностью Антону слишком нравится, чтобы обращать на это внимание. — Да вы уж точно не пропадёте, — улыбается он пальцем поглаживая мокрую ладошку. — Это мы без вас пропадём, — добивает Арсений. — Лес и правда опустеет без своего наставника, — грустно добавляет Катя. — И без своего связного тоже, — улыбается Антону. — Но мы обещаем себя хорошо вести. В пределах разумного, — подмигивает она совсем очаровательно. — Да почему вы так себя ведёте, как будто мы прощаемся? — возмущается Арсений. — Рано ещё! Будет ещё возможность попрощаться. — И правда, — Ида напоследок сжимает обе ладошки и возвращается в воду, оттолкнувшись руками от земли. — Только без прощания не уезжайте, понятно? — Присоединяюсь к просьбе, — хихикает Катя. — Русалок нельзя расстраивать, вы же знаете? — Обязательно ещё увидимся, — обещает Антон, а Арсений просто активно кивает. — Ах, да, — вспоминает Катя, когда оба уже поднимаются с земли, готовясь уходить. — Вас Маша ждёт в своём поле! Арсений во весь голос обещает с ней встретиться, и они с Антоном воздушными поцелуйчиками смешливо отвечают на русалочьи, прежде чем те скрываются под водой окончательно. На душе после этого разговора и сладко, и горько одновременно: Антон и правда будет скучать. Ему вообще кажется, что реальность всего того, что уже несколько месяцев служит ему домом, просто перестанет ощущаться, как только он проедет синий знак с перечёркнутым названием деревни. Но вот то, что с ним будет Арсений, в корне меняет дело. Даже если бы он напрочь забыл всё это лето — ни за что бы не поверил, что Арсений обычный человек без какого-либо сверхъестественного бэкграунда, так что главный ключик к этим воспоминаниям он не потеряет. Ни за что, чёрт возьми, не потеряет. А вот самому Арсению точно будет ещё сложнее, чем сейчас. Это совсем не одно и то же, но Антон для сравнения вспоминает свой собственный переезд из родного дома, когда вроде и давно уже хотелось, но страшно было до ужаса — и больно. Первые пару ночей он просто смотрел в стену своей общаги в другом, неизведанном и неродном городе, а на третью, наконец, проплакался. Со временем, разумеется, стало легче, но только со временем. Да и он до сих пор скучает: даже обрадовался несколько виновато, когда узнал про дедушкину смерть и оставленное наследство, потому что появился повод сорваться к родителям, в родной до каждой трещинки в асфальте Воронеж. — Ты знаешь, — начинает Арсений ровно в тот момент, когда Антон и сам открывает рот, — я столько ночей провёл просто представляя, как наконец отсюда уеду. Как увижу своими глазами штуки, которые только в книжках, газетах и журналах видел. Никогда до конца не верил, что это возможно, но мечтал, надеялся изо всех сил, сам себя уговаривал… И вот теперь, когда этот момент, наконец, настал, и все надежды оправдались, я просто хвост поджал и… боюсь, — он с досадой прыскает, разведя руками. — Мне правда просто страшно. — Я, в какой-то мере, даже могу, кажется, это понять, — отвечает Антон. — Не, у меня масштабы трагедии, конечно, совершенно другие, но блин… Я сам изменений боюсь до усрачки просто. А когда они вот настолько масштабные, то это вообще ночной кошмар. Я от родителей лет с четырнадцати, наверное, мечтал съехать, и это у нас ещё хорошие отношения в семье, а когда настал момент, и реально появилась возможность, я уже вообще не уверен был, так ли оно мне надо. — Да-да-да, — понимающе смеётся Арсений. — Оно самое. А у тебя с твоей боязнью лето, выходит, совсем кошмарное вышло? — Ну-у, — Антон тянет задумчиво, — не сказал бы. Всё так быстро и так само собой происходило, что пугаться я как-то и не успевал особо. Так что нет; лето больше незабываемое, — манерно выделяет он, с выражением вывернув одно запястье, — получилось. — Кстати о незабываемости, — Арсений мимоходом берёт руку Антона в свою. Тот после такого ждёт какого-то подката и смешливо фыркает себе под нос, когда следующее предложение очевидно им не оказывается: — Ты представляешь, нам же теперь не придётся заново весь этот выдуманный бред рассказывать при каждой встрече с людьми! — А я даже скучать буду по возможности придумывать что-то новое каждый раз, как Макар спрашивает «А как вы познакомились?», — передразнивает Антон. — Н-да, игра правда забавная была. Никаких больше каждодневных объяснений, кто я такой, и как связан с храмом, никакого воровства и мелкого хулиганства без последствий… — «Мелкого»? — Антон недоверчиво усмехается, вспоминая все походы по чужим постелям и бросая красноречивый взгляд в сторону побрякивающего мешочка с бутылкой воды и некогда ворованными украшениями. — Ну да, — возмущённо выдыхает Арсений, приняв слишком уж честный вид. — С крупным-то я давненько уже завязал. Он вдруг замедляет шаг и нарочито соблазнительным тоном добавляет Антону на ухо: — Кроме тебя. А вот и подкат. — Бля, Арсений, — Антон прыскает от смеха, — или от смущения, — свободной рукой накрыв глаза, а несвободной чуть сильнее сжав чужую ладонь. Арсений с довольной улыбкой чмокает его в щёку. — Ну какие голубочки, вы на них посмотрите! Машин умилённый голос раздаётся где-то совсем рядом так неожиданно, что Антон неметафорично подскакивает на месте — но рука в руке так и остаётся. Пока он не отходит от первичного шока, от души проматерившись под заливистый Арсов смех, и не идёт обниматься с румяной Полуденницей: — Маша, блин! Та, тоже всё смеясь, крепко сжимает его в объятиях, а потом переходит и на Арсения, который сопротивляться даже и не пытается. Уцелевшую половину поля уже вскопали и засеяли. В отсутствие золотых колосьев выглядит оно совсем печально — но Маше так, судя по всему, не кажется. Она только с улыбкой нагибается, чтобы приподнять горстку земли и пропустить её меж пальцев, прежде чем возобновить шаг. И тут своего рода любовь. Негласно идут не прямо, а в сторону от только оборвавшегося леса — подальше от выгоревшей части поля, которую отсюда практически не видно; и пусть так и остаётся. — Хорошо выглядишь, — отмечает Арсений. Маша кокетливо отмахивается. — Да уж точно лучше того, что было, — признаёт она. — Хотя, сил всё ещё ощутимо маловато. — Тут я тебя понимаю, — Арсений вздыхает, и Маша окидывает его заинтересованным взглядом. Антон просто мечется глазами между ними, как потерянный ребёнок, перед которым взрослые обсуждают свои серьёзные проблемы. — Так это… правда, значит? — нерешительно спрашивает Маша. — Что ты теперь, ну… — Внезапно немного больше человек, чем нежить или бог? — с такой же неуверенностью предлагает Арсений. — Что-то наподобие, да. Сам ещё не совсем разобрался с тем, кто я теперь вообще такой. Маша хмыкает и о чём-то задумывается, а Антон так и молчит, чувствуя, что он в таких вопросах вообще права что-то говорить не имеет. — Ты Арсений, — просто заключает Маша, резко уходя в сторону и присаживаясь на граничащую со вскопанными дорожками траву. — Этого разве не достаточно? Антон ухмыляется, падая рядом. — Мне достаточно, — тихо шмыгает он, пожимая плечами. — Более чем. Арсений смотрит на них обоих сверху вниз, еле сдерживая улыбку, а потом тяжело вздыхает и тоже усаживается на землю, отложив сумку в сторону. — Мне никогда достаточно не было, а теперь стало ещё менее достаточно… Но! Это всё можно воспринять и как шанс прожить, наконец, хоть одну оставшуюся жизнь так, чтобы не жалеть. Начать с чистого листа, осознавая в этот раз всю важность каждого дня, бла-бла-бла… — Ты как кот, — сравнивает Антон и продолжает логическую цепочку, поймав два непонимающих взгляда: — Ну типа, прожил восемь жизней из девяти? — И талант в любом случае приземляться на четыре лапы у него тоже всегда был, — поддакивает Маша. — Потому что было, где прятаться, чтобы эти лапы залечивать. — А ты бы не хотела стать смертной? — спрашивает Антон, только опосля спохватившись и на всякий случай извинившись за внезапное проникновение в душу. Та лишь смеётся и говорит, что всё в порядке, успокаивающе погладив его по плечу, прежде чем дать до неожиданности уверенный ответ: — Нет, не хотела бы. Мне вообще сдаётся, что у нас, у нечисти, это всё совсем по-другому работает. Никогда не было ощущения, что я здесь заперта, что я здесь застряла, что хотелось бы большего… Разве что всё то время, которое мы не могли до людей достать, потому что разделились, но и там, я уверена, все мы чувствовали, что это сменится, что всё вернётся на круги своя. Кто-то противился, кому-то было плевать, но чему быть, того не миновать. В остальном всегда казалось, что вот того, что дано, вполне достаточно, а люди с их жизнями воспринимались как побочное развлечение. Ты, Антон, не считаешься, ты, как бы, — Антон с улыбкой ждёт, пока она подбирает слова, — отнюдь не человеческий оказался. А вот Арсений всегда был здесь как не на своём месте, ему всегда нужно было больше, и за этим зачастую тяжко было наблюдать, прости уж, — она пожимает плечами в ответ на его удивлённо поднятые брови. — Так что я могу только за него порадоваться и понадеяться, что всё у вас, дураков, будет хорошо. А учитывая, что вас Лада благословила, так всё и должно быть. — Погоди, а откуда?.. — начинает было удивляться Арсений. — Её присутствие трудно было не почувствовать. Да и мы с берегинями общаемся, а они у тебя живут и всё слышат, если ты забыл. — То есть, весь лес уже в курсе, правильно я понимаю? — Ну, — Маша качает головой из стороны в сторону, — более или менее. — А лешие и… ну… вообще все, — обеспокоенно ёрзает Антон, — не нарушат договор, раз уж их теперь некому контролировать? — Во-первых, они ребята принципиальные, — Арсений выглядывает из-за Маши, — и условия их пока вполне устраивают, а во-вторых… — А во-вторых, — продолжает за него Маша, — все мы почувствовали и в случае с Поджигателем, — она морщится, — и с Антоном, и вот, пару дней назад, что полностью боги не уйдут никогда. И, вполне вероятно, обрушат свой гнев, стоит только сделать что-то не так, как положено. А нарушать такие договорённости — не положено. В любом случае, приятно, — она заметно светлеет, — что людей теперь можно доставать, не тратя при этом жизненный запас сил на перемещения. — Ну ты только сильно уж не расходись, — шутливо грозится Арсений. — Да я тя умоляю, — Маша отмахивается. — Щекотка никому ещё не вредила. — Скажи это всем защекоченным насмерть, — фыркает Арсений себе под нос, видно, вспомнив старые времена. — Сейчас с каждым встречным так не выйдет, — вздыхает Полуденница. — Жаль, что с этим пухленьким полицейским, — она хищно сверкает глазами, по всей видимости, имея в виду отца Артура, — не успела поразвлечься толком. Он очень соблазнительно сверкал пяточками, когда бежал… — А с Артуром? — робко интересуется Антон. — С тем поджигателем, то есть? — На него у меня сил ещё не хватило, — Маша цокает с досадой. — До самого главного я, выходит, так и не добралась. — Я уверен, Сирин его не жалела, — холодно констатирует Арсений. — Хоть и не ради тебя, конечно. — А она тоже будет соблюдать договорённость? — Антон хмурится, вспомнив. — У меня сложилось впечатление, что она несколько, а-э-э… неуправляемая была. Даже тебя не слушала. — Будет, — твёрдо кивает Арсений. — В случае с тобой она от голода распоясалась, а теперь у неё в пище проблем не останется, и убивать ради этого совсем не обязательно. Да и лес найдёт способ восстановить баланс, в случае чего. Антон чувствует себя тупым, но кивает, немного успокоившись. Похоже, пришло время предоставить лес со всеми его жителями самому себе. Это сложно даётся даже Антону, прожившему здесь всего одно лето, а что уж говорить об Арсении… Где-то позади солнце скрывается за горизонтом, пока двое почти-людей и одна совсем-не-людь так и болтают обо всём и ни о чём одновременно, наслаждаясь прохладным — практически совсем осенним — ветерком да меряя все подряд украшения.

***

Арсений пропускает красную ленту сквозь длинные светлые волосы, с осторожностью и недюжинным мастерством вплетая её девочке в будущую косу. Соня смеётся и увлечённо с ним о чём-то беседует, изредка поглядывая на статуэтку Лады, у подола платья которой расположился очередной букетик, — Арсений же ей отвечает крайне заинтересованно, изредка мягко похихикивая, и явно наслаждается приятной компанией. Антон думает, что после трёх месяцев знакомства, наверное, рановато должно быть хотеть завести с человеком детей, и просто любуется, аккуратно держа наготове цветочный венок и то и дело отвлекаясь от разговора с её мамой. — Хорошие вы ребята, — улыбается Лиана, — но странно, всё-таки, что Соня меня водила на пустое место, а потом храм тут всё-таки появился, и прям такой же, как она описывала. Правда магия какая-то. Она шутит с лёгким налётом подозрительности, а Антон только со смехом пожимает плечами: ну а что тут скажешь? — Правда, странно, — признаёт он и подходит к вовремя закончившему со своим творением Арсению с Соней, чтобы аккуратно надеть девочке на голову венок. Соня остаётся в восторге: цветочная корона и вправду удалась на славу, хотя сам Антон и принимал в её создании весьма посредственное участие. Он только собрал цветы и безуспешно прокорпел над венком полночи здесь, в храме, чтобы и какой-то силой его зарядить — пока одна из берегинь не сжалилась и не подлетела с предложением помочь с плетением. — Это, конечно, так себе подарок, — с улыбкой говорит Соне Антон, — но Лада просила передать такое спасибо тебе за цветы. — Передайте ей спасибо, — щебечет девочка, сразу наполовину спрятавшись за маминой юбкой. — И… и не за что. Лиана осыпает её комплиментами, заставляет поблагодарить парней за интересную «экскурсию», благодарит сама и уходит одновременно с тем, как с родника возвращается заметно посвежевший Макар. Возвращается не один. Чуть поодаль шагает, с любопытством осматриваясь, симпатичная темноволосая девушка. Она задерживается от столкновения с Соней, чтобы с восторженным лицом присесть на корточки и узнать, откуда такая красота взялась, пока Макар с виноватым видом подходит к переглянувшимся Антону с Арсением. — Ну бля, — басит он, оглядываясь на девушку, — пацаны, я просил ребят никому не говорить, чё они там, где работают, но бля… — Дай-ка угадаю, — прыскает Антон. — Знает уже вся деревня? — Ну не вся прям, не надо, — Макар морщится. — Полдеревни максимум. А у Тани ситуация… Она там в интернете про вашу Ладу начиталась и теперь вот, напросилась, думает, может, вы ей поможете. Может, вы ей поможете? — Да каким образом- Антон гневно прерывается на полуслове, потому что Таня подходит к ним. Арсений бросает на него какой-то непонятный взгляд: то ли приободряющий, то ли просто немного удивлённый. — Здрасьте, — Таня очаровательно картавит, улыбаясь. — Привет, — Антон протянутую руку осторожно пожимает, а Арсений весьма неосторожно целует. Девушка, судя по вмиг расплывшемуся в уже более искренней улыбке лицу, остаётся в восторге, и, дождавшись окончания официального Илюхиного представления друг другу всех присутствующих, сама начинает: — Вы уж извините, что я вот так бесцеремонно на вас свалилась, но правда интересно на такой храм посмотреть… Если нельзя, я всё пойму! Я просто славянскую мифологию вообще люблю, и про Ладу читала, и, ну, — она осекается, поджав губы. — Всё в порядке, — заверяет Арсений, одними глазами указав Антону в сторону основной залы. — Антон вам всё расскажет и покажет. Да, Шаст? Тот совсем теряется, но активно кивает, пытаясь отбросить заигравшую от неожиданности тревогу. Он и правда ведь помнит очень много информации и правда в состоянии ей поделиться, но есть ощущение, что Таня попросит у него совсем не этого — и вот что делать тогда, вопрос хороший. Перед самым входом в трапезную он оглядывается, глазами нашаривает подбадривающе вздёрнутые брови и цепляется за это уверенное в нём выражение Арсового лица, чтобы немного успокоиться. Разберётся. Сам. Уже взрослый, всё-таки, мальчик. Эхо несёт протяжное Танино «Вау!» до самого алтаря, пока она — действительно, похоже, под впечатлением, — оглядывает просторную залу. Антон отвечает на вопрос о примерном возрасте этого здания, о том, как он о нём узнал, и простым «Пока не знаю, если честно» вторит вопросу о будущих планах на это потрясающее место. — У меня, вообще, небольшое… прошение есть, — она, наконец, тихонько приступает к сути, кончиками пальцев поглаживая цветы у алтаря и опустив глаза в том же направлении. В этом раньше и заключалась работа Лады, ведь так? В «выписывании» оберегов, выслушивании прошений и даче мудрых советов? И, по идее, продолжателем этого дела Антон и может стать, чтобы сохранить наследие? Он, правда, не то чтобы таким заниматься хочет, даже если вдруг выяснится, что у него талант, но чего уж тут поделаешь… Хотя бы попытаться стоит. — В чём дело? — вздыхает он, усаживаясь на пол у алтаря. Ухмыляется про себя, потому что за этой позой и этим местом уже будто бы закрепилась традиция откровенничать — а ещё потому что совершенно точно чувствует себя священником. — Невзаимная любовь? — Таня смущённо признаётся, усевшись напротив и всё ещё избегая чужого взгляда. Вся самоуверенность, так явно ощущавшаяся до этого, словно покидает её вместе с весёлым огоньком в глазах; девушка прячется за опущенными плечами и оттого сжимается в размерах даже визуально. Антону тоже дико неловко, но виду он старается не подавать — может, и Тане от этого станет легче, и если помочь, как помогла бы Лада, он не сможет, то хотя бы даст выговориться. Собственно, поэтому он и не озвучивает своё охуевшее «Как?! У тебя?», пришедшее в голову первым делом, и не рвётся просить показать этого человека, чтобы понять, как такое вообще могло случиться. Таня собирается с мыслями и начинает рассказывать. Слушать историю чужого разбитого сердца, честно говоря, очень больно, хотя та и старается отшучиваться — в какой-то момент Таня снова смеётся над самой собой и тем, что это продолжается уже несколько лет, но смех превращается во всхлипы, и девушку приходится успокаивать, осторожно поглаживая по спине. — А ты так и не решилась признаться? — всё с той же осторожностью спрашивает Антон, когда Таня немного отходит. Она отрицательно машет головой. — Это просто… дало бы чувство какой-то определённости, вне зависимости от ответа, ты же понимаешь? — Понимаю, — устало шмыгает носом Таня. — Но я боюсь. Поэтому и пришла сюда. Никогда религиозным человеком не была, но тут же и не совсем религия, а приметы и всякое такое иногда и правда работают, — она тараторит, оправдываясь. — Можно что-то с этим сделать, в общем? Помолиться, или заговор прочитать, или, не знаю… траву какую-нибудь собрать? Антон прыскает: — Нет, трав я точно никаких советовать не буду… разве что ромашки, для нервов, — Таня хихикает. — Но, если ты за таким пришла, то есть у меня одна идея… Щас, посиди здесь, ладно? Он руками зачем-то показывает, где сидеть, и торопливо вскакивает с места — в почти полностью восстановленную библиотеку за чернилами и мотком широкой ленты, часть которой Арсений сегодня вплетал Соне в волосы. Нужный символ кажется очевидным, и Антон старательно — и уже куда более привычно — выводит два скрещённых ряда из трёх квадратиков новой перьевой ручкой. Происходящее кажется не совсем правильным, потому что, технически, символ должен помочь любовь приманить, но так ли оно вообще нужно? Разве будет тогда эта любовь искренней? Антон отрезает ленту, закусив губу: к нему не философствовать пришли, а просить помощи с делами любовными, и кто он такой, чтобы эту помощь не предоставить? Он объясняет Тане всё, что знает об этом символе и о том, как стоит его носить, со стойким чувством вины наблюдая, как карие глаза загораются новоприобретённой надеждой, и охает от неожиданности, когда в конце лекции Таня благодарно клюёт его в щёку. Благодарить — слава богам, уже просто словами, — она не прекращает до самого своего ухода. — Ну и чего такой сконфуженный? — Арсений с улыбкой толкает его плечом, когда Антон заканчивает с описанием всего, что только что произошло. — Ты молодец! — А Лада бы как поступила? — Почти уверен, что точно так же. Разве что и травы Марии-Магдалины дала бы немного, чтобы не тосковала, но я таких трав давно уже не собираю, поэтому тут никак. Антон неодобрительно — сам к себе — качает головой, кусая губы. — Ты сделал всё, что мог, — твёрдо повторяет Арсений. — Молодец. — Посмотрим, — совсем не радужно выдыхает Антон.

***

Горох с почти не грустной даже улыбкой машет оставшейся на платформе компании из окошка уходящей электрички — Антон тоже невольно начинает улыбаться, стараясь не вспоминать такие тёплые прощальные объятия, чтобы снова не загрузиться. Этой уютной Гороховой ауры будет сильно не хватать. Арсений, как почувствовав, подходит чуть ближе, в общей толкучке провожающих невзначай касаясь Антонова плеча своим: поддерживает. — Ну всё, — печально вздыхает Макар, от души хлопнув уже засобиравшегося бежать куда-то по делам Серёжу по плечу. — Поехал во взрослую жизнь. — К «есть к кому», — передразнивает Серёжа, посмеявшись. Разъезжаются второпях: Илья заканчивать ремонтные дела и к роднику, набрать для своих ребят воды, после которой усталость «как рукой снимает, пипец вкусная», а Серый в город — в автосалон, если быть точнее. Антону с Арсением меланхолично посмотреть вдаль и предаться воспоминаниям о приятно проведённом времени тоже не удаётся. Не зря ведь Антон так долго отмывал машину и менял колёса, вдохновившись робким Арсовым «Давай попробуем за черту деревни выехать? Только если вместе!». Волнуется он, правда, чуть ли не сильнее внешне — пока — спокойного Арсения. Машина стоит неподалёку, но приходится сделать небольшой крюк до туалета — тут надо сказать спасибо Антоновому мочевому пузырю. Тот делает свои дела и сдавленно пугается, когда его за только вымытые руки затягивают обратно в одну из немногочисленных кабинок. Спасибо, что Арсений к замызганной стене прижать и не пытается — только усаживает на закрытый унитаз, чтобы голова не торчала из-за дверцы, и весело целует, нагнувшись и уложив ладони на чужие щёки. Антон рефлекторно вытягивает губы в ответ, но смотрит вопросительно, поэтому Арсений шёпотом поясняет, каким-то чудом усевшись на корточки перед ним: — Просто рад, что с Серёжей как друг попрощался, а не как непонятно откуда вылезший новый знакомый, — расплывается в улыбке и снова касается губами — в этот раз костяшек нащупанной руки. — Я сейчас выйду, а ты подожди пару минут, и поехали. Антон фыркает и глупо улыбается контуру нарисованного маркером члена, щёлкнув старенькой щеколдой на дверце Арсению вслед, но улучшению настроения этот внезапный туалетный порыв способствует как нельзя лучше. Ну чудо, а не мужчина. Конспирации приходится придерживаться, на несколько минут заняв себя чисткой галереи в телефоне вместо желанных сигарет, а потом Антон, наконец, решается выйти, посетовав про себя на мир, в котором людям вообще не похуй — учитывая, что они там даже близко не трахались и общественного порядка не нарушали. Арсений ждёт его у машины. Стоит, светит точёным профилем да разглядывает ясное небо, сощурившись и спиной облокотившись о более-менее отполированный бочок. Ещё и пальцами изредка перебирает; наверняка набирается решимости на предстоящий шаг за грань дозволенного — и метафорично, и вполне буквально. Антон открывает было рот, чтобы что-то сказать, как вдруг его снова пугают: в этот раз топотом шустро приближающихся шагов и резко повернувшим голову, чтобы перевести взгляд ему за спину, Арсением. — Ой, привет! — топотуньей оказывается Таня, и Антон выдыхает с демонстративным облегчением — девушка присоединяется, параллельно пытаясь отдышаться. К Арсению они подходят уже вдвоём. — Ну что, как дела у тебя? — интересуется Антон после первичного обмена любезностями, явно намекая на прошлый её рассказ, и удивлённо вскидывает брови, когда Таня отмахивается: — Да, — тянет, поправив растрепавшиеся на ветру волосы, — после того разговора и оберега я признаться решила. — Ого, — поджимает губы Антон и обменивается с Арсением удивлёнными взглядами. — И как? Всё получилось? — Он отказал, — вопреки такому исходу, Таня улыбается. — Херни наговорил всякой, ну я и разозлилась и пощёчину ему залепила. Арсений восхищённо прихлопывает в ладоши, запрокинув голову от смеха, а Антон просто разводит руками, в ступоре пытаясь подобрать слова. — Я, честно, сама удивилась, как легко и быстро оправилась, учитывая, сколько лет я это терпела… Обошлись лекцией, что девушкам не надо давать никаких характеристик, когда они не просят, короче, и не пересекались больше. Нафиг он мне такой вообще нужон после этого? — морщится Таня. В её голосе и правда ни единой нотки печали или сожалений: Антон всё ещё не может ничерта понять. — Так это ж, получается, — он озадаченно чешет бровь, — оберег вообще никак не сработал? — Да ладно, — легко усмехается Таня. — Я, во-первых, вообще не по этому поводу подбежала, а во-вторых, наоборот благодарна за то, что так вышло. Я хотела напроситься на какие-нибудь рассказы в сфере мифологии в целом и о вашем храме тоже, если такое вообще можно устроить. Я даже заплатить готова! — она заметно загорается. — В интернете просто сведений мало и все спорные, а вы явно больше знаете. — О-о-о, — Антон тянет на грани смешка, приобняв Арсения за плечи и выдвигая его вперёд. — Вот, — по плечам похлопывает, — главный любитель поделиться. Учи себе, — он обращается к приподнявшему бровь вместе с уголками губ Арсению, — рассказывай. — Правда? — переспрашивает Таня с нерешительным энтузиазмом, пока так и не разобравшись, это подкол такой или не совсем. — Думаете, получится? — Да конечно, — легко сдаётся Арсений. — Я действительно с радостью. После того, как Таня радуется, подпрыгнув на месте, и они назначают друг другу конкретное время встречи у храма, Антон на всякий случай расхваливает его как учителя — местами, с излишним пафосом, хотя на самом деле правда рад, потому что самому Арсению эта затея явно по душе. Заодно тот, возможно, отвлечётся на мысли о предстоящих «занятиях», пока они будут ехать к месту, совершенно точно не вызывающему у него никаких приятных воспоминаний. Это, естественно, не срабатывает. Арсений заметно нервничает; поджимает губы и изредка постукивает по коврику ногой, пальцами перебирая перечёркивающий грудь ремень. Хочется уложить руку ему на колено, чтобы не дёргался, но не совсем привыкший к передвижениям в машинах Арсений, скорее, не заземлится, а, наоборот, встревожится пуще прежнего — потому что, по его мнению, у водителя обе руки обязательно должны быть на руле. — Арс, — вместо физического контакта, Антон заводит разговор, продолжая следить за дорогой. — У меня вопрос. — М? — Арсений, наконец, отрывается от окна и переводит взгляд на него. — Почему Танин оберег не сработал? — Он, как раз, сработал как надо, — усмехается Арсений, пальцем раскачав небольшой охранный амулет, висящий вместо ароматизатора. — Лада никогда не решала проблемы людей за них; только помогала, наталкивала на нужную дорогу. — То есть здесь, как бы, больше сработала часть с «божественной истиной», чем с любовью? Хотя, — Антон отвечает сам себе прежде, чем это успевает сделать внимательно разглядывающий его Арсений, — наверное, любовь к себе это же тоже любовь? То есть, истина всплыла, и оберег как бы дал знак на ней сейчас и сконцентрироваться? — Умница, — гордо тянет Арсений. Не покраснеть стоит Антону до стыдного огромных усилий. — Но боги разве не должны, я не знаю, отвечать на прошения людей, исполнять, чё они хотят? — Тогда от людей и их развития просто ничего бы не осталось, — Арсений устраивается на сиденьи поудобней, оставив ремень в покое. — Если, например, у женщины муж бил её и их детей, и она приходила с просьбой наладить отношения и сделать так, чтобы всё было нормально, она в большинстве случаев подразумевала магическую починку головы «отца» семейства. Боги такое, конечно, сделать могли, но когда-то условились, что лучше не надо. Не полезно это. И в итоге женщина получала решимость забрать детей и уйти от психованного куда подальше и благоприятные для их свободной жизни события. Возможно, после такого непрямого исполнения хотелок кто-то в высшие силы верить перестаёт, но в определённых случаях делать что-то за людей не станут даже боги. — А кто-то наоборот приходит к выводу «Пути Господни неисповедимы», — кивает Антон, — и вера только укрепляется. В итоге, выходит, и я тут не особо-то нужен… И вообще «всё зависит от нас самих», — цитирует песню Ёлки, и нехило удивляется, даже отвернувшись от дороги, когда Арсений вдруг напевает: — «Ничего в мире нет такого, что неподвластно было б нам», — мягко смеётся и поясняет: — Вчера кто-то слушал, из окна было слышно, я и запомнил. Потом до конца дня в голове играла. Правда, только эти две строчки и застряли. — Точно очеловечиваешься, — Антон поворачивает, улыбаясь. Выезжает на дорогу более ровную — прямоугольный знак уже маячит на горизонте синим пятном. Почти приехали. Арсений напрягается, словно вжавшись в сиденье. — Ты как? — Антон паркуется на обочине, не торопясь пока выходить и уж тем более тянуть Арсения за собой. — Боюсь, — честно признаётся тот. — Но физически, вроде, в порядке. Он выдыхает и принимается отстёгивать ремень безопасности — выходит из рук вон плохо. — Давай, — тихо предлагает Антон и, наклонившись, отстёгивает его сам. Из машины всё ещё не выходят. — Ты, — Антон начинает, прокашлявшись, — помнишь же, да? Если почувствуешь, что хоть что-то не так… — Сразу тебе даю знать, ага, — сглатывает Арсений. — Арс, — Антон, подумав, снова наклоняется, только в этот раз чтобы сжать чужую руку, — я тебя оттащу, если вдруг. Точно справлюсь. И воды у нас хватит, чтобы сразу отсюда уехать и силы восстановить. — Ага, — Арсений мычит на выдохе, — я помню. Антонову руку коротко сжимают в ответ, прежде чем щёлкнуть дверью и вылезти из машины. Он поглядывает на шагающего рядом Арсения: от волнения, кажется, вот-вот стошнит, но ему сейчас уж точно не легче, поэтому Антон только кусает губы и успокаивающе сжимает руку на его плече, когда они подходят к невидимой границе — хочется попытаться сохранить хотя бы иллюзию надёжности и спокойствия, чтобы хоть сколько-нибудь облегчить чужой страх. — Я тут, — напоминает он, снова съехав рукой вниз и сжав чужую ладонь, когда Арсений поднимает на него взгляд; видно, в поисках последних крупиц поддержки, прежде чем пересечь линию. Когда тот обнадёживающе улыбается и отворачивается, выпустив чужую руку, чтобы сделать шаг вперёд, так и хочется с криком «Не надо!» поймать его за плечи, но Антон сдерживается, лишь дёрнувшись в его сторону и сжав кулаки. В голове секундным слайдшоу пролетает яркая визуализация арсеньевских рассказов о том, чем заканчивались прошлые его попытки. Задыхающийся Арсений падает на землю, стремительно бледнеет и из последних сил отползает обратно, хватая ртом воздух и пытаясь успокоить снова забившееся в бешеном ритме сердце, пока всё существо наполняется животным страхом… Настоящий Арсений, тем временем, делает и второй шаг. И третий. Заходит за перечёркнутый, словно ремнём безопасности, знак с названием деревушки, и вдруг запрокидывает голову, часто задышав, судя по вздымающимся плечам. Живот скручивает. — Арсений? — зовёт Антон, всё же шагнув вслед за ним. — Всё в порядке? Тот только поворачивается и… Светится. Заходится облегчённым смехом, показав в улыбке все свои клыки, и раскрывает руки, глядя куда-то вверх. — Пиздец, — Антон залипает на дёргающемся кадыке и быстро преодолевает оставшееся между ними расстояние, — напугал! — Прости, — Арсений переводит счастливый взгляд на него. А потом вдруг подаётся вперёд и целует, крепко обхватив шею. Глаза приходится закрыть, и Антон улыбается, явственно чувствуя, как через лёгкие касания чужих губ это счастье — свободное, тёплое, дышащее без всяких хрипов — передаётся и ему. А когда он глаза открывает, темноволосая макушка игриво мелькает уже за густорастущими вдоль трассы деревьями. — Ну ты и придурошный, — с улыбкой вздыхает Антон и, покачав головой, присоединяется к этой спонтанной игре в догонялки.

***

— …И что это такое? — Антон решается задать вопрос первым. Они с Арсением стоят, озадаченно уперев руки в боки, потому что у статуэтки Лады, прямо посреди цветущего вереска, красуется, ну… обычное такое, явно новенькое металлическое ведро. Рядом лежат ещё и несколько пшеничных колосьев, но это, честно говоря, смущает чуть меньше. Арсений проявляет недюжинную храбрость и всё-таки наклоняется, чтобы убрать марлю, служащую ведру крышкой, и понюхать содержимое — возвращается к Антону еле сдерживая смех. — Не поверишь, — он коротко облизывает губы. — Медовуха! — Серьёзно? — не верит Антон. — Ведро?.. Арсений кивает, весело сверкнув глазами, а он не находит в себе вопроса лучше, чем: — Почему?.. — Завтра первое сентября, — Антон агакает, сощурившись, чтобы лучше улавливать мысль, — а значит, Дожинки. Праздник урожая, — снова агакает, в этот раз так, будто ему теперь понятно абсолютно всё. Хорошо, что Арсений не верит, и продолжает, тембром чуть менее стабильным от всё подступающего смеха: — Правда, медовуху положено ставить у статуи Святовита, и не в ведре, а в кубке, и колосья в храм относить, но это так, мелочи. Вот теперь прыскает и Антон, лбом ненадолго уткнувшись Арсению в плечо. — Это кто-то, видимо, — Антон выговаривает сквозь смех, — в интернете прочитал и решил воспользоваться… подручными средствами. Кубка не нашли? — он театрально отмахивается, пародируя незадачливых почитателей традиций. — Да похуй, в ведро больше влезет! Храма Святовита нет? Ну какой есть, туда и понесём, нама-ана, — тянет хрипло, вспомнив разлёгшегося на льду мужика из старого видео. — Ну молодцы, что я могу сказать, — Арсений разводит руками, поджав губы в улыбке. — Но ведро медовухи это прям подарок, это прям спасибо. — …А мы будем пить? — в голосе звучит детская надежда. — Спрашиваешь, — Арсений фыркает, вместо ответа хватаясь за ручку ведра с одной стороны и взглядом сигнализируя Антону помочь, ухватившись с другой. С кряхтением успешно дотаскивают не самый удобный сосуд до стола на кухне и радуются, что люди успели так вовремя: как раз управились за время посиделок с Таней в библиотеке, и как раз сегодня ночевать было решено здесь, на свежепочиненной и свежезастеленной кровати — больше, правда, в знак прощания, чем возвращения. Лучи закатного солнца, останавливаемые теперь только неплотным стеклопакетом, непривычно по-свойски заполняют небольшую кухоньку, солнечными зайчиками отпрыгивая от поверхности ведра и подсвечивая и без того янтарный напиток в прозрачных кружках. Медовуха ещё и оказывается просто потрясающего качества: в меру крепкая, сладкая и, собственно говоря, ароматно-медовая. — Блин, — пьяно хихикает Арсений, почти допив свою кружку, — они же расстроятся, если заметят, что её в ведре меньше стало… — Почему? — Антон крякает не менее пьяно. — Я подозреваю, что там, где они про Дожинки вычитали, говорилось и про то, что если в кубке напитка убудет — то это к плохому урожаю. Хорошим знаком чаша, наполненная до краёв считалась. Арсений грустно проводит пальцем по краю ведра — медовухи в котором действительно уже стало заметно меньше. — Так давай воды туда потом добавим, будет до краёв! — Антон предлагает гениальную идею. — Только себе надо ещё отлить в бутылочку, — коварно шипит Арсений и поднимается со стула, чтобы крадучись пошариться по кухне в поисках пустой ёмкости. — Вкусная же, зараза, жалко… Когда они принимаются заливать медовуху в стеклянные бутылки через воронку, Антон совсем немного чувствует себя барыгой. — И что ты думаешь по поводу Таниного предложения? — интересуется он, закупорив третью, последнюю бутылку. — А ты? — Арсений уворачивается вопросом на вопрос. — А что я? При чём тут я? — Ну как при чём? Ты всё ещё хозяин. Вон, даже забеременеть девушке помог. Арсений, очевидно, говорит о выданном ещё одной пришедшей с просьбой девушке амулете, сработавшем, судя по принесённым Таней новостям, на ура, но вне контекста… — Звучит пиздец как неправильно, Арс, — фукает Антон. — И вообще, может там просто так совпало, — Арсений бросает на него максимально скептичный взгляд, но Антон продолжает: — Вон, у Кристины, наоборот, судя по всему, только хуже всё стало. Кристина, тоже по Таниной рекомендации, приходила с просьбой помочь наладить отношения с парнем, с которым они в последнее время слишком часто спорят и ссорятся, и теперь они вовсе на самом пороге расставания, несмотря на выданный с видом, будто Антон уверен в том, что делает, оберег. Наверняка теперь думает, что он мошенник какой-то… Хотя, мошенники ведь должны за такое деньги брать, так что тут не докопаешься. — Это только потому, что она исключительно на свой этот оберег теперь надеется, а сама абсолютно ничего для исправления ситуации не делает. Как и парень её, скорее всего, так что тут уж не твоя область ответственности… — Мне вообще, блин, так не нравится в этом копаться всём, — Антон морщится, плюхаясь обратно на табуретку. — А ты и не обязан, — просто пожимает плечами Арсений. — Это даже в наш изначальный договор не входило. И не думаю, что Лада расстроится, если люди будут управляться сами, наоборот… — Но я же, вроде как, этим и должен был заниматься, нет? Обереги, храм, сохранение наследия… — Наследие можно хранить по-другому — как Таня предложила, например. С восстановлением храма ты помог лучше некуда, а в «магических» побрякушках современные люди как будто бы и не шибко нуждаются, даже если им самим так пока не кажется. Твоё влияние, когда ты просто с кем-то общаешься, например, гораздо сильнее срабатывает, — он мягко улыбается. — Это я давно заметил. — Ладно, — Антон смиренно соглашается. — Так что ты по поводу Таниного предложения думаешь? Антон задумывается. В принципе, против идеи проводить тематические мероприятия для всех желающих отмечать славянские праздники по всем традициям — а такие, очевидно, есть: стоящее на столе ведро мягко на то намекает, — и использования людьми общественной части храма непосредственно по назначению — для молитв и подношений — он ничего не имеет. А Таня как раз вызвалась в их отсутствие следить за алтарём и, в целом, трапезной, куда вернули длинные столы, да помогать молящимся делать всё правильно; ей правда это всё интересно, да и подзаработать на этом она могла бы — Антон и против этого ничего не имеет. Кажется, всё справедливо. У Тани были вопросы только по поводу охраны важного даже с исторической точки зрения помещения, но тут Антон с Арсением лишь с усмешкой переглянулись и поспешили её успокоить. Так у неё в голове и появились скрытые по всему храму камеры с сигнализацией — сами собой, после туманных, но очень уверенных заверений. — Я не против, — заключает Антон. — А ты? — Ты знаешь, я тоже, — внутри с облегчением расслабляется что-то, о напряжении чего Антон даже и не знал. — Таня справится. — Да она вообще умничка, — улыбается он. Пьют ещё немного, расслабленно болтая о планах на будущее, а когда вдруг замечают, что на улице уже темно, и кухня теперь отсвечивает синим, а не розовым, в ведро доливают воды и совместными усилиями выносят обратно к статуэтке, коварно хихикая по пути. — И всё-таки забавно, — внезапно переключается Арсений, переступая порог спальни. В комнате непривычно пусто, хотя она и раньше не отличалась заставленностью. Не хватает сундука и сумок с вещами, да и от умывальника практически ничего не осталось: утром придётся топать в дедушкин домик с нечищенными зубами. Ну хоть кровать на месте. Да и, если честно, здесь всё равно уютно — Антон к этой комнате и всему, что с ней связано, привязался давно и крепко. — Чего? — Да мы же буквально сегодня с Таней Дожинки обсуждали, пока ты не пришёл. Забавно, что кто-то ещё о них так вовремя вспомнил. В последний уходящий вагон запрыгнули. — И мы тоже еле успели, — Антон на выдохе падает на кровать; теперь она кажется дико просторной. — В смысле, если бы решили пораньше уехать, а не ждать сентября, то и медовухи бы не попробовали, а это потеря потерь. Одежду оставляют на табуреточке у изголовья, под которой расположилось и мыло, и смазка, — на всякий случай, — и укладываются рядышком, глядя в потолок. Спать ещё рано, но просто поваляться после нагруженного всевозможными мыслями и приготовлениями дня никто не запрещает. — Бля, это мне скоро к работе возвращаться придётся, — стонет Антон, вспомнив о прелестях обычной человеческой жизни. — А я наоборот хотел бы теперь найти себя в чём-нибудь, — даже в темноте заметны искорки предвкушения в синих глазах. — Это же интересно! Столько всего есть, чем можно заняться… — А тебе же ещё каким-то образом надо будет документы оформить, — Антон охает: до этого о таких тривиальных вещах он как-то не задумывался. — Кошма-ар, — от осознания всего ужаса он даже закрывает глаза руками. Арсений смеётся и укладывает руку ему на запястье, ненавязчиво переложив себе на голую грудь. — Да ладно, я с вещами и посмертельнее разбирался. Да и ты тоже, чего уж там. Антон испускает презрительное «Охо-хо»: — Это ты просто в МФЦ ещё ни разу не был. Антон с жаром принимается рассказывать о своих туда похождениях; вспоминает и суровую женщину с большими грудями и застрявшим между ними печеньем, которая, тем не менее, зашпыняла его тогда по самое не горюй. Арсений мелодично смеётся, приподнимая согнутые в коленях ноги и сморщив нос — такого Антон не выдерживает и, полюбовавшись ещё какое-то время, целует. Губами ловит хрюк, — от неожиданности, — а потом и исчезающую с каждым прикосновением улыбку. Одной рукой Арсений обхватывает его шею, а другой — спину, короткими ногтями царапая выпирающую лопатку. Антон уже собирается было для удобства перекинуть через него руку, чтобы встать на локти по бокам от его головы, но Арсений приподнимается на локтях сам, переводя их обоих в сидячее положение. Усаживается на собственную согнутую ногу, коленом касаясь Антонова паха, и углубляет поцелуй, только чтобы практически сразу оторваться и переключиться на подбородок и шею, на секунду оставив Антона сидеть с потерянно высунутым языком. Секса у них не было, по ощущениям, очень давно: слишком уж много выпало на последний месяц нервных событий, а потом и дел по восстановлению не только морального, но и физического ущерба. Именно поэтому Антон сегодня посмотрел на захваченный Арсением бутылёк смазки с немалой долей скептицизма — но презервативы в карман всё же засунул. Антон и не думал, что так по этой близости соскучился. Распаляются со скоростью таблетки сухого спирта, очевидно, они оба. Дышат чуть ли не по очереди, жадно ловят чужие губы своими и касаются — гладят всё, до чего только можно достать, придвинувшись вплотную. А хотелось бы ещё ближе, ещё глубже… Антон нашаривает чужой член, прикрытый лишь тканью его же трусов, и накрывает его рукой, тихонько сжимая. Арсений шумно выдыхает ему в рот — а волна возбуждения пробивает до резко закружившейся головы. Из-за такого ухода в другую реальность не сразу получается заметить рваные попытки стянуть с него шорты. Антон любит помогать — Антон нехотя отрывается и поднимается с постели. Совсем ненадолго: только чтобы отправить куда подальше и шорты, и трусы с уточками, после того, как Арсений избавляется от своих однотонных. Взгляд опускается сам по себе, а рот сразу наполняется слюной. Собственно, отказывать себе в таком удовольствии Антон не намерен. Он снова приникает к тёплым губам, постепенно вжимая Арсения в подушки — тот и не против; лишь охотно отвечает на поцелуй и тяжело дышит на грани поскуливания, когда Антон, оставив на бледной шее укус, начинает свой путь вниз. Часто обводит языком соски, наслаждаясь тихим мычанием и ощущением напрягшихся мышц живота под пальцами, мокро ведёт вдоль впадинки пресса, руками оглаживает чёткие линии, красивым треугольником спускающиеся к паху, пока Арсений пальцами зарывается ему в совсем отросшие волосы. Это, однако, не спасает от щекотки живота, когда он языком добирается до члена: Арсению приходится, прикусив губу, зачесать кудрявую чёлку назад и небольно её сжать, когда Антон поднимает наверняка настолько же потемневший взгляд, обхватив головку губами. Как только он вбирает в себя член по максимуму, стонут, почему-то, оба — яйца ощутимо поджимаются не только у Антона в руках, но и свои собственные. Он увлечённо двигает головой, отстраняется, чтобы плюнуть на головку и под звуковое сопровождение из чужих постанываний да сбитого дыхания размазать слюну по всей длине, прежде чем снова ощутить на языке этот солоноватый вкус. Возможно, логичней было бы использовать смазку, но так сейчас кажется правильнее — банально потому что возбуждает до невозможности. Про бутылёк вспоминают только когда Арсений мычит особенно громко и просит Антона остановиться, откинувшись на подушки: — Я так кончу, — хрипит он с улыбкой в голосе и свешивается с кровати, чтобы достать смазку и всучить её Антону. — Я тебя хочу, — Арсений вдруг признаётся ему в губы и снова целует; горячо и влажно. Теперь тонко мычит уже Антон, резво укладывая его обратно на спину, но поцелуя так и не разрывает. Даже когда начинает притираться к чужому члену, а Арсений обхватывает его талию ногами: оба просто отчаянно хватаются друг за друга и сдавленно постанывают друг другу в губы, изредка кусаясь и цепляя подбородки. Пытка, несмотря на свою сладость, вскоре начинает казаться совсем невыносимой, поэтому приходится оторваться. Антон садится на собственные пятки, тихонько втянув воздух сквозь зубы, когда чуть влажный член шлёпается о живот от резкой смены положения, и растирает смазку из подобранного бутылька между пальцами — Арсений понятливо раздвигает ноги шире. Антону кажется, что он вот-вот сойдёт с ума. Он осторожно входит одним пальцем, стараясь действовать так же, как это в прошлый раз делал Арсений — тот немного зажимается, но довольно быстро приходит в норму, дав возможность двигаться. Вскоре Антон подключает и второй палец, растягивая уже чуть смелее, а потом и вовсе меняет угол проникновения; Арсений поджимает губы и шумно выдыхает через нос, пока его руки сжимают простынь, а живот заметно напрягается. Ещё через пару движений Антон с искренним наслаждением залипает на то, как дёргается чужой член каждый раз, как пальцы задевают плотный узелок простаты, а от того, как прелестно Арсений поскуливает, каждый раз темнеет в глазах и сводит в паху. — Антон, — вымученно просит Арсений, чуть сдвинув ноги, — давай. Тот ненадолго зависает, но опозориться с вопросом «Что «давай»?», слава богу, не успевает: догадка догоняет его раньше. Он достаёт пальцы, мимоходом вытирает их о простынь, пока языком собирает блестящие капельки естественной смазки с такого отзывчивого на касания члена, с матами тянется к шортам у кровати, чтобы достать из кармана презерватив, и капает, наконец, смазкой искуственной на член собственный, еле натянув тонкую резинку ватными от волнения руками. Арсений, всё так же тяжело дыша, подкладывает подушку себе под спину и кивает нависшему над ним Антону, когда находит удобное положение. Тот помогает себе рукой и постепенно входит, еле сдержав громкий стон от одного только ощущения горячей тесноты вокруг головки. Стон всё-таки вырывается, — одновременно у них обоих, — когда он входит полностью. Арсений дотягивается руками до его поясницы и сам начинает нетерпеливо двигать бёдрами, как только привыкает — этот намёк Антон понимает сразу. Толкается сначала совсем мягко, а потом чуть резче, вырвав из Арсения стон и едва не вырубившись от накрывшего удовольствия. Так ярко, кажется, быть не должно? Арсений, судя по всему, тоже что-то такое замечает, потому что в затуманенном взгляде и сведённых бровях мелькает озадаченность; правда, длится это лишь до следующего толчка, от которого из приоткрытого рта доносится прерывистый полувдох-полустон — Антон же просто стонет в голос. — Пизде-хе-хец, — совсем охуевше выдыхает Арсений, откинув голову. — Мне остановиться? — Антон наклоняется к его уху: притворяется великим соблазнителем, а на деле просто не хочет, чтобы Арсений увидел, что больше всего на свете ему сейчас хочется продолжить. — Ну уж нет, — твёрдо отвечает тот и с мычанием впивается губами Антону в плечо, когда тот, внутренне ликуя, послушно возобновляет движение. Ветра с улицы теперь почти не слышно — всё заглушают звуки совсем другого характера. Антон ускоряется, икрами чувствуя, как Арсений поджимает носочки, зарываясь ими между его ногами и постелью; учащается и хлюпанье, и пошлые шлепки яиц о влажные ягодицы, и всё более громкие стоны Арсения. Антон, в противовес, становится чуть тише — лишь изредка срывается на что-то более-менее членораздельное, всё чаще просто порыкивая и помыкивая да занимая губы чужой шеей и щеками, солоноватыми от пота. Спина точно вот-вот отвалится, но замедлиться сейчас не захотелось бы, даже сломай он себе позвоночник; да и руки Арсения, то и дело сжимающие его бока, плечи, талию и поясницу, оказывают какой-то то ли отвлекающий, то ли и вовсе исцеляющий эффект. Перед глазами всё смазывается, а с каждым Арсовым невнятным «Быстрее» кажется, что он сейчас кончит, но… — Я… — предупреждающе выдыхает Арсений, облизав сухие губы, но закончить предложение не успевает: впивается руками в Антоновы плечи особенно сильно и весь вытягивается, кончив с прерывистым скулежом. Антон останавливается, потому что кажется, что от накрывшего с головой удовольствия он сейчас просто вырубится, но в итоге лишь тихонько содрогается, со всхлипом уткнувшись Арсению в плечо. — Антон, — еле шепчет тот, обхватив его бёдра ногами, — продолжай. Пожалуйста, — добавляет чуть ли не умоляюще, целуя куда-то за ухом. Крышу сносит окончательно. Антон снова отстраняется так, чтобы видеть ещё не успевший опасть член и лужицу спермы в ямочке у пупка — оба снова громко стонут в унисон, когда он выходит почти до конца и резко входит по самые яйца. Двигается теперь не так быстро — ритмично, плавно и глубоко, но Арсений закатывает глаза и запрокидывает голову, ухватившись за чужие ягодицы с такой силой, что потом наверняка останутся синяки. — Арсений, — Антон чувственно выговаривает ему в щёку, пока тот изнывает от удовольствия, а белёсая лужица у пупка дёргается на каждом толчке. Силы восстанавливаются в достаточном количестве, чтобы снова ускориться — хоть и совсем немного. От подступающего оргазма кружится весь мир, оставив на месте только красиво приоткрытый рот, подрагивающие чёрные ресницы, сдвинутые домиком брови и прилипшую ко лбу прядь чёлки. Антон на автомате тянется рукой к чужому члену — так и не обмякшему — и принимается надрачивать, стараясь сохранять тот же ритм, с каким втрахивает Арсения в постель. Головка после недавнего оргазма совсем чувствительная, и Антон завороженно наблюдает за вытекающими капельками смазки, пока Арсений под ним мечется по постели и сильнее вжимает в себя скрещенными у него за бёдрами ногами. Удовольствие течёт по венам вместо крови, им же, кажется, наполняются и все извилины в мозгу: всё это ощущается слишком… Слишком. — Бля-ять, — на грани тянет Арсений; мат из его уст сейчас слышать настолько же непривычно, насколько приятно. Антон беспорядочно покрывает красное и горячее лицо поцелуями, глушит стон — то ли свой, то ли нет, — чужими губами и, наконец, громко изливается, наблюдая за тем, как красиво сокращаются мышцы и без того закапанного спермой живота, пока Арсений с дрожью и хныканьем кончает вслед за ним — во второй раз. Дрожь не отпускает обоих ещё с минуту. Антон так и падает сверху — Арсений, вроде, не возражает, только плотно обвивает его и руками, и ногами, как коала дерево. Два сердца бьются совсем рядом, постепенно успокаиваясь вместе с дыханием — тоже почти синхронным. Пьянящая эйфория плавно сменяется не менее пьянящей усталостью, и только тогда Антон замечает, что из Арсения так и не вышел. Приходится со вздохом подняться, несмотря на протестующие мычания; полный презерватив ведь сам себя не снимет. Много времени это не занимает, и Антон, всё ещё немного запыханный, плюхается рядом, сразу перевернувшись набок и глазами вернувшись к мягкому рельефу чужого живота. Арсений смотрит вопросительно, пока Антон не встречается с ним озорным взглядом и не ухмыляется, осмелев настолько, чтобы пальцем собрать с него размазавшуюся сперму и отправить себе в рот — тут его глаза только расширяются вместе со зрачками. — Ты что? — потерянно хрипит он, уставившись на обхватившие палец губы. Антону иррационально хочется заржать. Но и это тоже продолжается лишь до того момента, пока Арсений не проводит собственным большим пальцем ему по губам, заставив приоткрыть рот, а потом целует, параллельно утерев живот снятыми в самом начале трусами. И когда только успел их достать? — И чё это вообще такое было? — Антон всё-таки отрывается; иначе придётся где-то искать силы на ещё один заход. — Если честно, — выдыхает Арсений, не настаивая на продолжении, — понятия не имею. Он отворачивается, чтобы дотянуться до покрывала и прикрыть им обе задницы, и укладывается на подушку к Антону лицом. Как обычно бегает глазами — от мысли, что это он потому, что, как и Антон, всё ещё испытывает какую-то странную жадность, стараясь впитать как можно больше и выгравировать изображение момента и человека напротив на изнанке век, в груди приятно щемит. — А ты всегда материшься только во время секса? — довольно усмехается Антон. — Я вообще никогда не матерюсь, — Арсений возмущается, сделав поражённый такой гнусной дерзости вид. — Тебе, наверное, послышалось. На Антонов смех он отзывается появившимися на щеках ямочками. — Но это конечно было… ебать, — многозначительно заключает Антон, отхихикавшись. — Согласен, — сыто вздыхает Арсений и сверкает глазами, устраиваясь на подушке поудобней: — Надо почаще так делать. Антон согласно хмыкает и тут же, не выдержав, подаётся вперёд и целует в нос. Арсений пару раз потерянно моргает, а потом собирает у глаз очаровательные лучики, расплываясь похлеще мёда в нагретой турке. Сказанные ему напоследок слова Лады в очередной раз наполняют всё существо приятным теплом — в попытке передать Арсению хотя бы его часть, Антон целует снова; в этот раз в лоб. «Я славлю вашу любовь», — мягким эхом звенит в голове.