Иван Купала? Нет, блять, Арсений Сушила

На следующий день Антон просыпается не на полу у алтаря, где так незаметно провалился в темноту, а в мягкой постели: спасибо, по всей видимости, надо сказать Арсению — равно как и за отсутствие кошмаров этой ночью. Его, однако, не обнаруживается ни в жилой части, ни в трапезной, ни на улице, ни в туалете, ни даже в бане. Арсений возвращается только через несколько часов беспрестанных уговоров Антоном самого себя в том, что волноваться не стоит. Тот рассказывает, что ходил «пообщаться» — и с жителями Колосков, и с вездесущими русалками, чтобы, так сказать, быть в курсе новостей по оба фронта. Кроме того, что, по словам Иды, Маша уже стремительно идёт на поправку, ничего обнадёживающего выяснить не удаётся. Лес встревожен, нежити не нравится, что люди со своим вредительством подобрались так близко, и многие наверняка попытаются что-либо предпринять, чтобы от них держались подальше, а участь пшеничного поля не постигла и лес тоже. Антон их понимает, хоть для него, как для человека, это и не сулит ничего хорошего. Впрочем, от вредительства устала не только нежить. В один из последующих напряжённых дней берегини незаметно подбрасывают Соне с её мамой маленькие вышивки с Вихрем в корзинки для грибов, в другой Антон всё же уговаривает Арсения захватить оберег, на всякий случай, да сходить с ним к дедушкиному домику; написать пацанам, что уехал на электричке в город, чтобы не теряли. На третий же русалки, видно, подслушав, приносят Арсению весть: поджигателя нашли и всей толпой добились, чтобы его посадили на несколько суток, до выяснения обстоятельств, а его папаша так ничего делать и не стал. По крайней мере, пока. После этого напряжение на какое-то время сменяется триумфом и приятным ощущением восторжествовавшей справедливости. Даже надежда появляется, что раз в той ситуации получилось всё решить, то получится и в этой — да и огонёк веры в людей гореть начинает чуть бодрее. В одиночку Антон лишний раз из дома старается не высовываться даже с оберегом; всё кажется, что весь лес взбудораженно поскрипывает, а деревья вот-вот достанут корни из-под земли и начнут ходить. Если не учитывать внезапную овоще-грибную диету (Арсений в магазин ходит значительно реже), то это даже неплохо: появляется время на подумать в тишине и относительном спокойствии. В думах этих, правда, катастрофически не хватает конструктивизма и каких-то выводов. Антон просто раз за разом прокручивает в голове все известные ему части арсеньевской биографии и с несколько неадекватной усмешкой пытается понять, как его вообще во всё это безумие засосало. И нет, когда в интервью с самим собой доходит до вопроса «Хотел ли бы ты, Антон Шастун, повернуть время вспять и жить своей нормальной жизнью, без вот этого всего?», ответом звучит мгновенно заполнившее всё существо сопротивление такой абсурдной мысли. Норма вообще понятие относительное. Вот у него в голове, например, отношения с мужчиной — норма уже давно, отношения с полунежитью-полубогом, которому дохуища веков, часть коих он провёл, мягко говоря, в агрессии, а другую в сожалениях и попытках это проработать — совсем недавно, но тоже абсолютно точно норма. Наверное, об Антоне, как о человеке, это тоже должно что-то говорить. Но «это» молчит, а Антон потихоньку принимает не только Арсения со всем его прошлым, но и новые грани самого себя в этой новой реальности — а что ещё остаётся? Особенно когда Арсений лежит прямо перед ним: разнеженный, с застывшей даже во сне полуулыбкой на губах и подрагивающими ресницами, с такой трогательной россыпью родинок на голых плечах, сейчас кажущихся особенно бледными и, внезапно, хрупкими, с растрепавшимся вихрем чёлки и красным пятнышком на шее — если какие-то сомнения и были, то тут их ссанными тряпками выгоняет щемящее чувство в груди. Это чувство не променяешь ни на что — и, пожалуй, ни за что. С его отголосками Антон и просыпается так резко — от больно громкого скрипа за окном, шипения Ясуни и знакомых уже звуков старой речи. Через пару минут становится ясно, что и нечто, прежде казавшееся скрипом, складывается именно в неё. Он осторожно — едва не свалившись мешком с кровати — поднимается и крадётся к окошку в прихожей, матерясь про себя и пытаясь успокоить закружившуюся от волнения голову. — Вꙑ ​ѥго​ ​нѥ тронете. Спокойный Арсеньев бас вибрирует где-то в ушах, просочившись сквозь мигом зазвеневшую слюду. — Мꙑ ​нѥ желаѥмъ ​противитисѧ​ твоѥи волѣ, нъ мꙑ желаѥмъ ​воꙁмѥꙁдїꙗ, — следует скрипучая, но уже куда более различимая речь. — Людїѥ ​гл҃ꙑ ​і​ ѻпаснꙑ, ѻни намъ ​нѥ​ ​надобнꙑ​! — восклицает другой голос, хриплый и тонкий — за ним следует гул; не пойми, то ли одобрительный, то ли не совсем, то ли просто всё вперемешку. — Нѥ вамъ ​то​ рѣшити, — холодно констатирует Арсений. Последнюю фразу Антон улавливает уже краем уха, потому что от окна отворачивается — крадётся в библиотеку. Надо ведь хотя бы попытаться что-то с этим сделать? Голова очень удачно просыпается и включается в ситуацию: чёрт знает почему, но некое подобие плана появляется сразу же, а страх отступает на десятый план. В конце концов, крайне некультурно обсуждать, стоит ли ему здесь оставаться, даже не пригласив на дискуссию виновника торжества. Антон шарится по полкам практически по памяти — лунный свет сквозь маленькие окошки пробивается едва-едва — и торжествующе выдыхает, когда натыкается, наконец, на кисть и чернила. Вспоминается заковыристый символ на удивление просто: рука словно сама выводит более-менее прямые линии на ладони, и даже клякс не оставляет. Главное теперь не смазать и не засветить перед теми, кто там у входа собрался; им вряд ли такое «читерство» понравится… хотя и того, что они сразу почувствуют неладное на каком-то там своём уровне, тоже исключать нельзя. Ну, была не была. Гул резко замолкает, как только Антон вываливается из-за двери на улицу. — Здравствуйте, — ничего умнее не придумывается. — Добрый вечер, — он тихонько хихикает от абсурдности ситуации. Арсений смотрит на него встревоженно и, кажется, вот-вот затащит обратно в дом, закрыв на семь замков, а остальные глаза в непонятном количестве впиваются так жадно, что кожу местами покалывает. В силу зелёности и заросшести всех собравшихся создаётся ощущение, что это просто лес подвинулся чуть ближе к деревянным стенам. Но стоит только вглядеться да вслушаться, чтобы различить и пуговки глаз — где-то блестящие, а где-то затуманенные и побледневшие, — и кривые прорези ртов — кое-где с торчащими клыками, — и руки — с длинными пальцами, с водянистыми сосисками и практически без пальцев вовсе, — да расслышать хриплое дыхание и поскрипывания старого дерева. Здесь и знакомый уже Аука, с любопытством выглядывает чуть поодаль, и впервые показавшиеся так близко высокие лешие с бородами и волосами до самой земли — Антону кажется, что он по глазам и свежести надетых задом-наперёд ботинок может понять, кто из них старше, — и несколько мелких луговиков — один Антону даже улыбается как-то совсем по-доброму, — и сгорбленная Кикимора, и парочка то и дело переругивающихся масеньких дедушек — то ли банники, то ли домовые. Самым грозным кажется окружённый боровичками Боровик; громадный медведь и без хвоста громадный медведь. — Здравствуй, — один из леших постарше гулко скрипит, опередив открывшего было рот Арсения. Неожиданно вежливо. — Ты зачем вышел? — спрашивает Арсений, сложив брови обречённым домиком. И без того большие глаза становятся совсем огромными. — Мне кажется, что раз уж мне, так скажем, поручили снова связать человеческий мир с вашим, то и вещи, которые этому препятствуют, тоже меня напрямую касаются, нет? И раз уж я тут единственный человек, то, может быть, могу как-то… ответить за совершённые другими ошибки? — Было бы неплохо, — хищно сверкает глазками один из луговиков. Арсений делает еле заметный шаг вперёд, вытянув в сторону руку, словно приготовился в любой момент броситься вперёд Антона, чтобы, видимо, героически закрыть собой. Изрисованную чернилами ладонь начинает покалывать. — Вꙑ ​нѥ​ станете ꙁакрꙑватьсѧ ѿ людеи, да ​і​ ​нѥ​ ​сможете​. ​Все​ должнѡ​​ верноутьсѧ на крѫгꙑ своꙗ, ​тѻ​ волѧ Богѡвъ, — твёрдо выговаривает Арсений.​ — I​ ​вꙑ​ ​всѣ​ ​прекраснѡ​ ​то​ ꙁнаѥте. Ответом ему служит недовольное кряхтение — а где-то даже шипение — и хруст веток, пока поздоровавшийся с Антоном Леший хмуро смотрит Арсению в глаза. Антон всё ещё не боится — ровно до того момента, пока не слышит громкий медвежий фырчок и не видит приближающегося Боровика. Тот переваливается всё ближе и ближе совершенно спокойно, будто не агрессивно даже, но, опять же, медведь есть медведь. Эту политику, судя по всему, разделяет и Арсений, притянувший Антона ближе к себе и вставший между ними. Боровик бросает на него выразительный взгляд, наклонив голову, кивает ему за спину, что-то тихо рыкнув, и Арсений коротко оглядывается. Антон успевает отметить явное удивление в его глазах, прежде чем тот, помявшись, кивает в ответ и делает осторожный шаг в сторону. — А-… — только и успевает воскликнуть Антон, прежде чем медведь ростом почти с него подходит практически вплотную, шумно дыша, — но шаг назад не делает, как бы ни хотелось. Через несколько бесконечно долгих секунд мокрый нос тычется в предплечье нераскрашенной руки — настолько аккуратно, насколько с его габаритами это вообще возможно. Антон воспринимает это как намёк и медленно поднимает согнутую в локте руку, нервно перебирая пальцами по пути. Все вокруг тоже будто не дышат — наблюдают. Брови подлетают вверх вместе с дёрнувшимися от неожиданности уголками губ, когда ладонь упирается в твёрдый лоб, а пальцы зарываются в грубую шерсть. Медведь пыхтит, носом резко выдыхая влажные капельки куда-то Антону на грудь и шею с подбородком, но отошедший уже от первичного шока Антон и не против совсем: он только радостно улыбается и пользуется крайне редко выпадающей людям возможностью по полной, поглаживая да почёсывая крупную — и, кажется, довольную — морду. Боровик чуть наклоняется, подставляясь под касания, и Антон ловит Арсеньев взгляд — всё такой же удивлённый, но гораздо менее встревоженный. У Антона уже потихоньку начинает уставать рука, когда медведь утробно мыкает, тычется лбом в ладонь в последний раз и проходит мимо него — в чащу. Толпа маленьких седобородых боровичков с грибными шляпками устремляется вслед за ним и вскоре тоже скрывается из виду. Антону кажется, что ему повезло узреть какое-то таинство. Глупая улыбка напрочь отказывается сходить с лица. — Это я щас так какой-то обряд посвящения прошёл? — он подходит ближе к Арсению, первым решившись нарушить гробовую тишину. — Вроде того, — ошалело выдыхает тот и поднимает голову обратно к лешим, сразу посерьёзнев. — Боровик вообще не сказать чтобы большой любитель людей. — Хотим предложить, — после недолгого шелестящего совещания со своими собратьями тот самый старый Леший делает шаг вперёд. — Уговор. Что-то явно изменилось. Обращаются не к Арсению — к Антону, и он тоже решительно шагает навстречу. — Какой? — Людїѥ трогают нас — мы трогаем их. Ежели мир — будет мир. Антон оглядывается на Арсения, но тот лишь хмурится, подозрительно сощурившись. — У меня тоже есть условия, — он поворачивается обратно, наткнувшись прямо на некогда зелёные глаза. Эта импровизированная дуэль взглядов продолжается ещё какое-то время, пока Леший, поняв, видно, что Антон отступать отказывается, не вздыхает. Звук выходит такой, как если бы кто-то нарочито хрипло подышал через свёрнутый в трубочку плакат А3 прямо Антону в ухо. — Говори. — Этот ваш принцип действует только в пределах ваших… угодий: полей, лесов, лугов, как и было раньше. Никакой охоты по деревням. Даже сейчас, в случае с этим поджигателем. И действовать вы будете только если человек действительно будет представлять опасность, а не просто, например, ходить здесь по грибы и ягоды. Нежить снова с треском и бурлением переглядывается между собой, переваливаясь туда-сюда. — Поджигатель тёмный, — мрачно заключает Леший. — И тьму несёт. Арсений вдруг равняется с Антоном и смотрит на Лешего ещё пристальней прежнего, словно пытаясь уловить что-то издалека незаметное. — Дайте людям шанс разобраться с этой «тьмой» самим, — практически умоляющим тоном просит Антон. — Поверьте, среди них и света достаточно. Не стоит отгораживаться вообще ото всех, даже тех, кто может и хочет помочь, только из-за нескольких ублюдков. — Были благие времена. Светлые люди. Времена минули, — Леший отвечает всё так же мрачно. — Но, может быти, есть и в твоих словах правда, — он вдруг ощутимо смягчается. — Мы увидим. Уговор? Он протягивает руку — слава богам, правую, так что символ на Антоновой левой останется незамеченным. — Уговор, — Антон с улыбкой кивает, осторожно — зря, потому что она лишь внешне кажется ветхой — пожимая руку. Аука сбегает вглубь леса, шурша кустами, луговики и маленькие дедушки кланяются — некоторые явно словно из-под палки — и просто испаряются, оставив после себя лёгкую дымку, Кикимора шлёпает ластами, приговаривая что-то себе под нос, а лешие, чинно кивнув по очереди и Антону, и Арсению, спокойно удаляются в чащу. — До встречи, — оборачивается напоследок их главный переговорщик, — Лель. Какой Лель? Смотрит Леший совершенно точно на Антона — даже кажется, что тот улыбается, прежде чем тень поглощает его лицо полностью. — Лель? — переспрашивает Антон, повернувшись к Арсению, и замирает. Тот разглядывает его огромными глазами, в которых так и читается какое-то непонимание — непонимание того, как Арсений не разглядел чего-то очевидного раньше. — Арс? — О-ху-еть, — выдаёт он, и Антон, подождав пару тихих секунд, громко прыскает от неожиданности. Смеётся ещё немного, таким не совсем, по ощущениям, здоровым образом выпуская всё напряжение — Арсений тихо присоединяется к этому безобидному безумию, ухватившись за чужое предплечье. — Что это было вообще? — подуспокоившись, вопрошает Антон. — Ты, каким-то, блин, образом, очень легко и задорно разрешил конфликт, который потенциально мог бы привести к войне, — совершенно спокойно разъясняет Арсений. — Так, ничего необычного. — А могло то, что я тут нарисовал, так удачно сработать? — Антон показывает разрисованную руку; чернила уже немного подтекли от пота. — Перуница? — Ну… да? Я подумал, что лучше подстраховаться… — Господи, Антон, — Арсений берёт протянутую ладонь в свои руки и смотрит таким гордо-умилённым взглядом, каким обычно одаривают впервые самостоятельно сходивших на лоток котят, — откуда ты такой взялся? — Антон так и не придумывает, что на это ответить, поэтому просто смущённо давится воздухом. — Почему решил проснуться и выйти вообще? Как так совпало-то всё? — Ну извините, вы тут так спорили, что не проснуться нереально было, — бубнит Антон в своё оправдание. — Ещё и Ясуню раздраконили. Я вообще не понял, это щас претензии, или хорошо всё? — он честно признаётся, нахмурившись. — Ты умница, — с улыбкой тянет Арсений, опустив его руку. — Но, мне кажется, Перуница если и сыграла тут какую-то роль, то совсем незначительную. Антон вопросительно ведёт бровью. — Помнишь, я тебе в поле говорил, что от тебя свет похожий на Лады исходит? — Арсений принимается пояснять. — Очевидно, не один я это разглядел. — А Лель — это?.. — Технически, её сын. Он вообще всегда был только на бересте да в предсказаниях Гамаюн, в реальности его не существовало. По крайней мере, мы все так раньше думали — мало ли, Гамаюн и прежде ошибалась. — Так, погоди, а как… — Антон испуганно моргает, уткнувшись взглядом в землю. — А почему… — Наследник ты, — Арсений ерошит ему волосы, привстав на носочки, — как я с самого начала и говорил, вообще-то. Чего удивляешься? — Не сын? — Не сын. Не в прямом смысле этого слова, — успокаивает его Арсений. — А ещё тебе, кажется, надо ложиться досыпать; соображаешь плоховато, — он мерзко хихикает. — И кто тебе в этом виноват, — устало выдыхает Антон. — Я-то просто не думал, что это… видно. И что это вообще что-то большее, чем, не знаю, метафора, — он всплескивает руками. — Не метафора, — тихий голос сквозит нежностью, как и всё бегающий по лицу взгляд. — Это ещё на кое-какие мысли меня натолкнуло, но это до завтра подождёт. Арсений опускает глаза чуть ниже, а потом вдруг, практически не касаясь, проводит тыльной стороной пальцев по Антоновой груди, выставленной напоказ из-за глубокого треугольного выреза белой рубашки. — Пойдём домой.

***

Антон уже, похоже, успел по деревне соскучиться; даже вечно забивающийся в сандалии песок не кажется таким бесючим — а бродят они с Арсением долго. Не по делам, делов сегодня нет — просто гуляют, а в магазин заходят только чтобы мороженого купить. А потом Арсений ведёт в небольшой лог неподалёку, где очень удачно не обнаруживается ни одной живой души, кроме собаки с её хозяйкой где-то совсем вдалеке, зато обнаруживается старенькая скамейка. Он иронизирует, мол «Хочется побыть друг с другом наедине, понимаешь?». «Конечно, нам же так редко такая возможность выпадает», — вторит Антон, чувствуя себя абсолютно по-тупому счастливым. Ему правда это всё нравится до ужаса. Доедать эскимо, наблюдая за чирикающими скворцами, нагло расхаживающими по земле прямо напротив, увлечённо рассказывать про всё развивающиеся и развивающиеся видеоигры, слушать шебуршание листьев и щуриться от просачивающегося солнца, когда запрокидываешь голову, чтобы поглядеть на качающиеся ветви — чем-то напоминает такие родные сердцу посиделки в школьном дворе. Не хватает только гоняющих мяч пацанов и переданного по блютузу рэпчика в чьей-нибудь Нокии. Да и ещё один нюанс имеется — самый заметный. Этот устроивший голову на костлявых, как казалось Антону, коленях нюанс с улыбкой отвечает на мягкий поцелуй и фыркает, почёсывая скулу, когда Антон разгибается в прежнее положение: похоже, лицо защекотала случайно упавшая на него чёлка. Прищуренные глаза в обрамлении ресниц таких густых и тёмных, что могут возникнуть некоторые сомнения в их ненакрашенности, кажутся совсем светлыми, невероятно яркими и охереть какими голубыми. Словно, чтобы увидеть небо, вовсе необязательно поднимать голову — вот оно, само на тебя смотрит. — Ты пацанам своим сообщил уже, что вернулся «из города»? — спрашивает небоглазый, перебирая в руках плоскую палочку из-под мороженого. — Ага, — Антон вздыхает, — Макар к себе пригласил сразу же. — Прям сегодня? — Прям сегодня, — он кивает. — Но я не пойду, — быстро добавляет, надув губы для пущей убедительности. — А почему? — Арсений прямо так, лёжа, наклоняет голову. Антон, если честно, вообще такого вопроса не ожидал. — Ну мне как-то кажется, что если вы с человеком, с которым вы в отношениях, решаете вроде как провести день вместе, то друзья подождут, не? — Я тебя умоляю, мы как будто не каждый день ходим склеенные. Если хочешь сходить — сходи! — Если хочешь забыть — забудь, — мелодично тянет Антон, слишком поздно вспомнив, с кем разговаривает. — А? — Да не, ничего, — он хихикает. Вот надо же было умудриться влюбиться в мужика, который даже песен Киркорова не знает. Хорошо, что это исправимо. — Но кстати про забыть, — вспоминает Антон, — ты не боишься? Что я через час того этого? — Не-а, — решительно мотает головой Арсений и улыбается, прикрыв глаза. — Я уже вообще ничего не боюсь. Это спокойствие, и своё, и чужое, чувствует и Антон — чёрт знает, в какой момент оно появилось и откуда взялось. Очевидно только то, что на его появление сильно повлиял тот ночной консилиум несколько дней тому назад. До сих пор кажется, что это всё ему тогда просто приснилось, но весь лес и правда ощущается куда менее беспокойным. Никаких следящих из темноты теней, никаких загадочно шуршащих кустов, гулких шагов и треска веток за спиной — поменялось ли то восприятие Антона, или Хозяева в самом деле остались довольны заключённой договорённостью, вопрос хороший. Однако когда Арсений так открыто и честно говорит, что ничего больше не боится, почему-то очень хочется принять это на свой счёт. Может, так оно и подразумевалось? Самообман или нет — сердце приятно щемит в любом случае. — Дружба не гриб — в лесу не найдёшь, — нарочито поучительным тоном вдруг выдаёт Арсений, подняв указательный палец и со всей серьёзностью нахмурив брови. — Чего? — прыскает Антон, с улыбкой уставившись на болтающего согнутой в колене ногой туда-сюда философа. — Хотя, для вашей компании больше другая мудрость подойдёт, — теперь и Арсений еле сдерживает улыбку, а голос слегка скачет от подступающего смеха: так сильно, видно, предвкушает реакцию. — Слушай и внимай, понял? — Вниманю… тьфу, внимаю, — послушно кивает Антон, приподняв брови и увлечённо приоткрыв рот. — Дружба дружбой… — Так… — …а в Гороха не лезь, — советует он, выдержав паузу эффектности ради. — Так, погоди, там реально горох в поговорке? — смешливыми выдохами уточняет Антон. — Ну не наш, естественно, но да, в горох лезть не советуют. — А почему? — Понятия не имею, — с обречённостью во вздохе признаётся Арсений и ярко улыбается, разглядывая рассмеявшегося Антона снизу вверх. Банальнейшее «Блять, люблю» снова проносится перед глазами нескончаемой бегущей строкой и бьётся в ушах вместе с пульсом. «Люблю тебя», — в этот раз Антон не выдерживает и просто шепчет одними губами, дождавшись, пока Арсений снова прикроет глаза. Тот глаза резко открывает и принимается ошалело моргать, судя по замершей груди задержав на какое-то время дыхание. — Ты… да? — Арсений поднимается с чужих колен, усаживаясь рядом и заглядывая в лицо. …Упс. А как он умудрился?.. Антон сглатывает, но недолго думая решает, что раз уж лоханулся, то идти надо до конца. Страшно пиздец. — Я — да, — он пожимает плечами как ни в чём не бывало. — Мне как-то казалось, что это очевидно, нет? — Да да, — слишком уж честно моргает Арсений, чуть опустив взгляд. — И правда, очевидно, — дёргает уголком губ, отвечая, по ощущениям, больше себе самому. Страшно. Антон крепче вцепляется в скамейку руками. Ещё через время Арсений дёргает головой, сбрасывая наваждение вместе с какой-то странной улыбкой, и поднимает глаза — вот теперь осознанные и, кажется, даже радостно блестящие. Пиздец. Он снова бегает ими по чужому лицу, улыбается и, шустро клюнув Антона в уголок губ, наконец отвечает со счастливой лёгкостью в голосе: — И я тебя люблю. Антон снова разрешает себе дышать и даже не пытается согнать с лица дебильную улыбку. — Очень. Будь они сейчас дома, поцеловал бы, и так, не отрываясь, утащил бы в постель — только не трахаться, а обниматься. По крайней мере, для начала, а там уж как пойдёт. Но вот здесь… Но вот здесь, разумеется, раздаётся телефонный звонок. Антон, матюкнувшись себе под нос, достаёт проклятую прямоугольную лепёшку из кармана: трезвонит Макар. — Нет, и всё-таки без связи хорошо живётся, — усмехается Антон, и Арсений понимающе фыркает. Макар трезвонит с завидной настойчивостью. Антон не то чтобы против пообщаться — вовсе нет, просто, ну… сейчас? — Алё? — после арсеньевского «Да ответь уже, чё ты» приходится всё же взять трубку. — Дарова! — радостно гудит Илья. — Давай уже дуй ко мне, сплетничать будем. Или ты не собирался? — Блин, заманчивое предложение, — хитрым голосом признаёт Антон, — но я тут просто с другом. Он из города приехал вот со мной сегодня, ты его не знаешь. — Так дуйте сюда вместе! — на фоне раздаётся громкий бамц, и Илья, судя по сдавленности тихого мата, нагибается, чтобы что-то поднять. — Прости, сыну доску маркерную уронил… Короче, хватай друга и приходите оба, чая всем хватит, — подумав с секунду, Макар всё-таки добавляет: — Если хотите, естественно! Антон поворачивает на заинтересованно подслушивающего Арсения голову: — Мы хотим? — Арсений кивает без лишних сомнений. — Мы хотим! — Тогда жду! — судя по звуку, Илья смачно хлопает себя по ноге. — Тогда жди! — Антон, за компанию, тоже хлопает себя по ляжке, и без того красноватой после залежавшегося на ней Арсения, и вскакивает со скамейки.

***

В такую погоду, даже учитывая приближение вечера, впору, конечно, холодный квас пить, например, а не чай — к этому выводу и приходят сразу, как заваливаются на просторную кухоньку, в третий уже раз, на памяти Антона, познакомив Илью с Арсением. Вся Макарова семья ушла купаться на речку с друзьями детей, поэтому с полным спокойствием «сплетничают» сначала на кухне, а затем, когда задницы становятся квадратными от табуреток, в компании огромной бутылки и пивных стаканов перетекают в плетёные кресла на террасе. Арсений смеётся, сморщив нос: «Я честно не думал, что вы реально сплетничать собрались», — когда сплетни вдруг действительно ими и оказываются. Говорят про Гороха, который в августе вдруг собрался в срочном порядке прыгать на электричку и ехать в город, потому что у него там кто-то, про кого он говорит: «Ну есть к кому, да», — гордо качая головой с зарумянившимися щеками и шмыгая носом. От такого времяпрепровождения даже появляется ощущение, что всё нормально. Можно подумать, Антон просто приехал в деревню на лето, подружился с клёвыми людьми, и сидит теперь, пьяно булькает крепеньким холодным квасом, посмеиваясь с разгонов двоих из них и вслушиваясь в родной уже стрёкот да далёкий собачий лай. Только вот на одного из этих новоприобретённых друзей Антон поглядывает слишком уж часто — больно красиво тот выглядит в розовом свете закатного солнца. Что-то изменилось. Антон уже, вроде, привык к тому, что такое впечатление складывается в этом месте и этом окружении чуть ли не каждый день, но сейчас, после наиглупейшего признания — что-то изменилось абсолютно точно. Арсеньева рука расслабленно свисает с поручня кресла совсем рядом, и у Антона в груди свербит от желания переплестись хотя бы мизинцами — но вскоре успокаивается. Потому что оба, в очередной раз рассмеявшись, сталкиваются взглядами. Потому что Антон кожей практически чувствует связь — такую невесомую, но оттого не менее крепкую нить. Потому что для подтверждения её осязаемости касания совсем не обязательны. Потому что знает: успеет ещё натрогаться и нацеловаться, и никто его не оттолкнёт и не осудит. А что будет через месяц, когда лето сменится суровой реальностью — тогда и выяснят. Сейчас хочется только верить, что сам Арсений этими мыслями не грузится. Хотя, и за два месяца интенсивного знакомства легко сделать выводы: естественно, он грузится. Только вида не подаёт, чтобы подольше казалось, что всё в порядке и решение само найдётся. Антон его в этом смысле очень хорошо понимает. — А вы давно вообще знакомы? — Макар вдруг решает завести смол-ток. Опять. — Да не особо, — Антон пожимает плечами. — Познакомились вот, на выпускных экзаменах. Чёт сидели в одном воркспейсе, готовились, разговорились потом, выяснили, что в одну деревню летом собираемся, только в разное время, вот и… сошлись звёзды. У Арсения во взгляде читается, что он внутренне аплодирует. Немудрено — пиздежу Антон учился у лучших. Вместо спасибо он просто допивает оставшийся на донышке квас и, вкусно цокнув, отставляет стакан в сторону; ему бы теперь до дома дойти и не обоссаться. Антон решает, что мудрее было бы сходить в туалет здесь, пока не стало слишком поздно, и, уточнив дорогу, оставляет Арсения наедине с расспросами о том, где он живёт и зачем приехал: с этим, учитывая его познания в истории и карте деревушки, он явно лучше справится без Антона. У Ильи мало того, что туалет в доме, так ещё и с унитазом — Антон буквально чуть обниматься с ним не лезет, так по этой части цивилизации соскучился. Но между её благами, вроде белоснежных ванн с душем или центральной канализации с водопроводом, и жизнью в лесу с Арсением, Антон бы всё равно выбрал второе. И это, наверное, тоже то ещё признание. С раковиной разлука такой долгой не кажется — всё-таки к дедушке домой он захаживает частенько, а там, по крайней мере с холодной водой, всё в порядке, — поэтому на ней он внимания не заостряет: моет руки мылом далеко не таким ароматным, как то, арсеньевского производства, и, поводив ладонями по шортам, открывает дверь. …Вроде… Когда внезапно накрывшая темнота перед глазами уступает белизне плитки, на которую Антон, оказывается, облокотился, чтобы не упасть, дверь открывать приходится заново. Голова до сих пор кружится, а внутри всё перекручивает тревогой — гораздо большей силы, чем перед той встречей с волками, и определённо иного происхождения, чем та, что совсем недавно сопровождала все его кошмары. Что-то случилось. И случилось точно не с Антоном. Он спешит обратно на террасу, чтобы убедиться, что всё в порядке, но на полпути влетает в удивлённого Макара. — О! Там Арсений твой чёт резко подскочил, извинился, и куда-то понёсся, — потерянно признаётся он. — Я ваще ничё не понял, а спросить и не успел… Храм. — Блять, — шепчет Антон и, мягко отодвинув Макара с пути, бежит к выходу. — Э, да чё случилось-то? — тот бежит за ним. — Илюш, прости, пожалуйста, — Антон извиняется на ходу, проклиная забившиеся в сандалии камешки, — я обязательно потом всё объясню! Там срочное! Он вылетает из дома, игнорируя Макаров сконфуженный мат и попытки попросить подождать — очень неприлично получилось, но сейчас в приоритете проблемы поважнее. Правда, какие именно — Антон пока не уверен. Бежит, задыхается, бежит ещё, снова задыхается — во рту появляется привкус крови, но как-то поебать: выживал на физре, выживет и тут. На подходе к лесу в глазах снова темнеет, а потом тревога резко отступает, оставив после себя дурное послевкусие. Чужая тревога — теперь, когда выходит переключиться на свою собственную, Антон это понимает чётче некуда. Темпа, однако, не сбавляет до последнего. Горла и лёгких практически не чувствует, когда подбегает, наконец, к знакомым стенам. Именно к стенам — потому что пробитая дверь безвольно болтается на петлях, а на месте окошек зияют зубастые из-за оставшейся слюды дыры. — Бля-я-ять, — хрипло тянет Антон и, проморгавшись, поднимается в дом. Внутри словно ураган прошёлся. Стеллажи в библиотеке лежат друг на друге, как повалившиеся доминошки на ковре из книг, обереги залило чернилами, спальня устлана перьями и пухом поверх валяющегося на полу одеяла — да даже ванна оказывается перевёрнута, будто кто-то живого места здесь оставить не хотел. — Арс? — осторожно зовёт Антон — как оказывается, зря, потому что Арсений обнаруживается сразу за открытой дверью. Он сидит на полу, со взглядом таким же пустым, как шкатулка у него в руках. — Ох, пиздец, — у Антона сердце проваливается сквозь пятки. Он колеблется меж двух наитупейших вопросов: «Ты как?» и «Что тут случилось?», но Арсений подаёт голос первым: — Это был Артур. — Ты его видел? — всё с той же осторожностью уточняет Антон. — Он же в СИЗО должен быть, вроде как? Арсений отрицательно машет головой. — Это точно он. Я чувствую. — Блять! — Антон вспоминает. — Ты видел Ясуню? Арсений поднимает на него глаза — теперь наполненные испугом — и снова машет головой, прежде чем подскочить с места. Оба обходят всю жилую часть, потом основную залу с оставшимся нетронутым алтарём, и в полном уже отчаянии зовут кошку на улице. Антон сейчас или взорвётся от нервной трясучки, или расплачется — потому что никто не откликается. — Блять, Арс, — с дрожью в голосе оборачивается он, обречённо выгнув брови. — Так, подожди, — тот уже было начинает подходить ближе, чтобы, видимо, попытаться Антона обнадёжить, но договорить не успевает: — Ваша красотка? Илья, как нельзя вовремя, подходит к ним со стороны тропинки, а в больших руках уютно устроился белый комочек с красной лентой на шее. — Макар! — Антон сразу подбегает к ним, шумно выдохнув и принимаясь сюсюкать, когда берёт Ясуню на руки. — Пиздец ты супергерой! — Да ла-адно, — тот демонстративно смущается. — А теперь объясните, хули вы спринтанули, и что тут случилось? Антон переглядывается с Арсением и начинает первым: — Слушай, а ты можешь кому-нибудь позвонить, узнать, этого, который поле поджёг, выпустили уже или нет? — Да схерали бы его выпустили, — фыркает Макар, — он до суда там сидеть должен. — Ну у вас тут много помимо него ебанутых, которые могли бы дом обворовать и всё там переворотить нахер? — Понял, принял, уточню щас, — Илья серьёзнеет, бросив взгляд на приболевший храм за Антоном. — Подожди, а это?.. Так вот что за лачужку тебе прабабка оставила! Охуеть! — легонько треплет Арсения по плечу. Антон переводит на него вопросительный взгляд, но потом догадывается, что Арс, наверное, просто наплёл Макару что-то, не столь далёкое от правды, пока Антон там обменивался любезностями с унитазом. — Тут не дозвонишься, — останавливает он потянувшегося было за телефоном Илью, — связь не ловит. Антон отдаёт Ясуню Арсению, который, успокоившись, снова принимает разбитый вид и усаживается с ней на порог. «Я щас», — тихо обещает Антон и ведёт Илью в храм. — М-да, тут, конечно, сильно кто-то похозяйничал, — печально заключает тот, заглядывая в комнаты. — Хорошо, что Арсений сигнализацию услышал... А что украли? Денег сколько было? Комп, документы на месте? — С ними всё нормально, — отмахивается Антон, не обратив внимания на выдуманное Ильёй объяснение, — тут ещё и в другом дело… Понимаешь, это как бы… религиозный памятник, типа. Тут был когда-то языческий храм, — он открывает охуевше прыснувшему при виде ванны Макару дверь в каморку, кивает на шкатулку, а потом пропускает в трапезную. — Прям, видишь, алтарь стоит, люди молились ходили. — Охереть, а как так вышло, что никто не в курсе был? — Да не знаю, если честно, — очень натурально пожимает плечами Антон. — Может, и были в курсе, просто знали, что теперь тут бабушка живёт, а потом и про неё забыли… Ну короче, тут дело не только для Арсения важное, тут прям серьёзно. Этот… гад книги повредил старые, сундучок с деньгами прям целиком украл, украшения спиздил, золото, и вот фиг бы с ними, продавать их Арс всё равно не собирался, но это ж память, ты прикинь? — Да понимаю, конечно, — Илья задумчиво чешет бороду. — А чё ж ты раньше не рассказал про это место, когда я его, дурья башка, то находил, то терял? Очень удобно, что Макар, по всей видимости, уже сам себе придумал разумное объяснение и периодическим исчезновениям храма. Но оно и неудивительно: кому в голову придёт на полном серьёзе объяснять это существованием параллельных измерений? — Да я, во-первых, сам точно не в курсе был, пока Арс не приехал, — находится Антон, шустро вспоминая, что они там ему наплели, когда в последний раз об этом говорили. — А во-вторых, ну, сам понимаешь; храм, как-то хотелось подержать в безопасности, без лишнего внимания, пока Арсений не разберётся, чё с ним делать. — Ладно, — Макар решительно выдыхает, уперев руки в боки. — Понятно всё. Ну чё, я помогу, конечно, мужиков соберу, кто захочет, и разберёмся тут. Хотя бы окна починить надо, двери, полки повесить… — Блин, Илья, — Антон от признательности сейчас растает: хочется, конечно, отказаться, потому что неудобно, но он себя останавливает. Тут, всё-таки, дело куда важнее его собственной гордости, а помощь действительно нужна. — Ты мировой человек, ты в курсе? Мы на материалы найдём деньги, по-любому, и за работу заплатим как-нибудь, и сами помогать будем… — «Мы»? — Макар игриво сверкает глазами. — Я думал, это Арсения наследство? — Ну здрасьте, — цокает Антон, слегка опешив про себя, — тут такая ситуация, чё я, ему не помогу, что ли? — Да ладно, — Илья с улыбкой ерошит ему волосы, — я шучу. И всё нормально будет, — добавляет он, заглянув Антону в лицо. — Это ж чинится всё. Главное, что все живы-здоровы. — Спасибо тебе, — Антон обнимается, похлопывая Макара по спине. — Правда, огромное. Антон обещает, что Арсения пока приютит, они с Ильёй немного подторможенно обсуждают дальнейший план, а потом оба возвращаются к играющемуся с Ясуней Арсу. Илья прощается с ним, крепко приобняв и заверив, что всё путём будет, и идёт в сторону тропинки. — Из леса он не выйдет, — тихо констатирует Арсений. — Кто, Илья? — Антон пугается не на шутку, мгновенно похолодев. — Нет, — Арсений усмехается чуть живее и кивает Макару вслед: — Он-то, как раз, выйдет преспокойно. Антон переводит взгляд туда, куда головой указал Арсений, и замечает одного из леших помоложе, подмигнувшего им, прежде чем тихо последовать за Ильёй. — Это он его охраняет так? — на всякий случай уточняет Антон и кивает в ответ на кивок Арсения. — А ты о ком говорил? Об Артуре? — Именно о нём. Он вряд ли далеко ушёл, — Антон вздрагивает, услышав знакомый взмах крыльев; они мелькают меж деревьев, чёрные, как смоль, унося свою темноволосую хозяйку в противоположную Макару сторону. — И далеко не уйдёт, — сухо заканчивает Арсений. — Надеюсь, Маша своё отмщение получит. Ночка тут будет неспокойная. — Тогда, может оно и к лучшему, — Антон с кряхтением встаёт, — что мы не в лесу ночевать будем. Пойдём? Он протягивает Арсению руку, и тот крепко за неё хватается, позволив помочь ему подняться.

***

— Так… Арсений с хозяйственным видом достаёт из Антоновой так и не распакованной сумки постельное бельё, тут же направляясь к непонятно-скольки-спальной кровати. Остаётся только надеяться, что они вдвоём на ней поместятся, и ночью никто не окажется на полу. Однако Антона сейчас волнует не это. Его волнует то, что Арсений всю дорогу молчал, а сейчас тараторит, всё занимая себя какими-то делами и планируя новые. С горем пополам работающую лампочку протёр, подушки с матрасом достал, на бардак в сумках поворчал, Антона зубы почистить отправил, Ясуню покормить попросил, а теперь вот, уже минуты две пытается впихнуть подушку в наволочку, параллельно рассуждая, чем они займутся завтра. — Надо будет посмотреть, что там с бройлером… — Бойлером, — тихонько поправляет Антон; на него даже не реагируют. — Воду-то я, если что, и так подогреть смогу, но просто, вдруг взорвётся… Полы протереть надо обязательно, пыль — подоконник вон, весь чёрный уже… — Арс. — Ты, наверное, за продуктами пойдёшь, а я пока проверю, как там берегинюшки, объясню им всё… — Арс. — А, и посуду перетащить надо будет, а то я посмотрел, тут нету ничего, кроме пары тарелок и приборов, которые ты с собой привёз… — Арс! — Ну что? — он опускает руки с наполовину одетой подушкой и поднимает, наконец, глаза на Антона. Поднимает, наконец, влажные глаза. Антон шумно выдыхает, поджав губы, и молча подходит к Арсению, заключая его в объятия. Тот просто стоит, опустив руки, и явно старается глубоко дышать, но потом всё-таки хватается за чужие плечи, сильно их сжав. То, что он плачет, понять можно только по прерывистому дыханию и легонько содрогающейся спине — даже всхлипов не слышно. — Арсений, мне так жаль, — щебечет Антон, полностью осознавая собственную беспомощность. — Мне очень-очень жаль. Он гладит его по спине, целует в макушку и прижимает к себе сильнее — сейчас легко забыть, кто перед ним стоит, и хочется только вжать его в себя полностью и каким угодно образом защитить от его же собственных эмоций. Но это, очевидно, невозможно — да и неправильно. Правильнее помочь с этим наплывом справиться и не дать его в себе похоронить, иначе будет совсем тяжко. Только вот как такое провернуть — хуй его пойми. — Там даже фотографии не осталось, — перестав содрогаться, безэмоционально шепчет Арсений куда-то Антону в грудь, где сердце пропускает пару ударов. — Все эти годы никто до храма не добирался, а тут… просто человек… — Такой себе из него человек, если уж по чесноку, — морщится Антон. Молча стоят, держась друг за друга, ещё одну небольшую вечность, прежде чем Арсений мягко отстраняется, сразу спрятав взгляд. — Я пойду, умоюсь? — Да, конечно, давай! — суетится Антон. — Я пока постель застелю. В руках чувствуется слабость, но попытки застилания всё равно заканчиваются куда большим успехом, чем Арсовы — и это в кои-то веки совсем не радует. Тот как раз возвращается с кухни; вид у него совсем вымотанный; будто даже постарел лет на десять. Страшно подумать, что все эти метаморфозы произошли всего за пару часов. Антон укладывается к стене, максимально вжавшись в неё спиной, и угрюмо выдыхает, похлопывая место перед собой в качестве приглашения. Арсений коротко улыбается, прежде чем улечься спереди, повернувшись к Антону спиной — тоже, кажется, приглашая. Матрас твёрже привычных перин, а места всё-таки маловато, но Арсений подстраивается под объятия жидкой маленькой ложкой, и Антон побитой собакой утыкается ему в макушку. Всё равно уютно, хоть и до сих пор волнительно — и за ситуацию в целом, и за Арсения, который, судя по размеренному дыханию, уже засыпает. У Антона сна пока ни в одном глазу, несмотря на ощущающуюся каждой клеточкой тела усталость, но после долгого разглядывания тёмных волос перед носом и мелодии чужого дыхания веки сдаются и потихоньку начинают тяжелеть. — А что теперь будет? — Арсений или просыпается, или просто решается наконец что-то сказать; шёпотом, возможно, потому, что надеется на Антонов слабый слух и крепкий сон. — С храмом? — надежд Антон не оправдывает. — Храм починим, — Арсений с горечью усмехается, — уже ведь не впервой. А с нами что делать? — А с нами надо что-то делать? — Антон, — Арсений со вздохом переворачивается к нему лицом; ютятся всё ещё слишком близко, поэтому свободно смотреть Антону в глаза у него не выходит — только уткнуться лбом куда-то в чужой подбородок. — Не притворяйся, что тупишь. Арсений вошкается под рукой, а потом принимает стратегическое решение: просит Антона перевернуться на спину и укладывает голову ему на грудь, обхватив торс руками и перекинув свою ногу поперёк его. Антон мимоходом глупо паникует, потому что Арсений теперь точно слышит его сердцебиение — и не то чтобы он собирался врать, например, но вдруг Арс что-то не то подумает? — Мы же оба прекрасно понимаем, что лето кончится, — продолжает он, — тебе нужно будет возвращаться в город. Одному. У тебя там работа, друзья, жизнь — нормальная жизнь. Мы и так уже сроки всех договорённостей переходили; а связь, наверняка, растворится без постоянного контакта вместе с воспоминаниями, так что об этом можно не переживать… — А мне, думаешь, прям нужна эта нормальная городская жизнь? — тихо спрашивает Антон. — Конечно нужна, — Арсений отвечает с пугающим спокойствием. Антон с тупой болью думает, что он прав. Но… необязательно ведь делать такой радикальный выбор? У него есть машина, есть дистанционная работа, есть возможность периодически мотаться туда сюда… Да, будет сложно, но этот вариант всё ещё куда лучше того, о котором думает Арсений. — Да в рот я всё это ебал, — честно признаётся Антон. — Сюда же можно интернет провести, вот проведу и буду отсюда работать, а когда надо и в город можно будет выезжать ненадолго. Всё, никаких проблем. И квартиру искать не придётся, а это сразу минус такой гемор, ты не представляешь… — Это ты пока так говоришь, — мягко возражает Арсений. — Я не хочу для тебя такой жизни. Хватит здесь и одного отшельника. — Я тоже для тебя такой жизни не хочу, — Антон хмуро бубнит, с досады ущипнув Арсения за плечо до этого спокойно покоившейся на нём рукой. — А для себя не хочу жизни, в которой всего этого не будет. Ну у меня же детская мечта сбылась, в таком мире оказаться, это каким идиотом надо быть, чтобы и его, и тебя на что-то променять? И, несмотря на то, что предложение закончилось риторическим вопросом, Антон добавляет: — И точка. Для солидности. — Вот что реально надо будет решить, так это что с храмом после «ремонта» делать, — он переключается, прежде чем Арсений успеет возразить. — Если его правда вообще все видеть начнут… — Всё то же самое, что я делал до этого, — Арсений пожимает плечами. — Следить за сохранностью. А людям просто дать туда ходить: кому молиться и подношения приносить, а кому просто поглазеть. Пусть делают, чё хотят, лишь бы место целым оставалось. — А лес разберётся, наверное, если кто-то что-то не то удумает… Антону от этой мысли всё ещё не по себе, но уговор есть уговор — тем более на таком уровне. — Я так отвык от того, чтобы делить с людьми территорию, — ёжится Арсений, а потом, выдержав паузу, признаётся с отчётливо слышимым сожалением в голосе: — Жить там теперь будет совсем не так спокойно. Но я привыкну, всё-таки и это уже проходили, просто… время понадобится. — А ты не хочешь переехать? Сюда, хотя бы? — Я не могу, Шаст. Это мой храм, мой подопечный, моя ноша, пока, я не знаю, какой-нибудь бог не вернётся и не отменит мои обязательства. Куда я от него уйду? Антон снова не знает, что сказать, кроме «Да пиздец, блять», поэтому просто обхватывает Арсения ещё и второй рукой, погладив по устроившемуся на груди предплечью да там и оставшись. Такая тупая безысходность — самое отвратительное чувство в мире. Сразу после, пожалуй, потери. — А как ты вообще понял, что это Артур был? — Антон прерывает затянувшееся, но в какой-то мере комфортное молчание. — Мы же не знали, где он, и что знает про храм тоже не знали… — Это опять что-то из раздела схожих… энергетик, что ли, — Арсений задумчиво вертит кистью руки. — У тебя — с Ладой, а у него… Я вообще задумался, только когда Леший про какую-то тьму заговорил, до этого просто списал всё на собственное восприятие, но эта тьма правда кое о ком напоминает… — Тоже о каком-то боге? — хмурится Антон, напрягшись. — Ага. О каком-то столь же мне близком, сколь и далёком. — …Чернобог? — догадывается Антон. Арсений медленно кивает. — Я ещё тогда на мельнице не понял, почему на него так остро среагировал, почему что-то внутри так сильно откликнулось… Какого-то чёрта тупил в тот день безбожно, что с тобой, что с этим… — Погоди, а как так вышло-то вообще? — смутные догадки орущим скопом проносятся в голове, но Антон осаждает каждую тем, что знаний для каких-либо самостоятельных выводов у него точно не хватает. — Он какой-то наследник, как я? Или типа поцелованный, как Гордыня из той песни?.. — Отца совершенно точно заперли так, что никаких конкретных «завещаний» он оставить не мог, — рассуждает Арсений. — Но его силы и влияние слишком, к сожалению, велики, чтобы вообще не оставить от него ни следа в человеческом мире. И периодически этот след становится сильно заметным — в разных людях, которые не могут с этой тёмной частью в себе бороться и позволяют ей взять над собой верх. — Но иногда люди же, ну, просто мудаки? Без всяких божественных вмешательств. — Бесспорно, да, — ухмыляется Арсений. — Но у нас тут без божественных вмешательств не бывает, даже учитывая отсутствие богов. — Логично; отсутствие-то не полное, получается, — Антон поднимает и резко опускает указательный палец, ударив им Арсеньев локоть. — И то верно. Но такого сильного присутствия Чернобога я давно уже ни в ком не чувствовал… Это явно всё не просто так. И то, что именно вы с ним столкнулись, тоже. Не может это быть совпадением. — Думаешь? — Уверен. Может, тебе его послали как испытание? — Но тогда получается, что я его провалил, — поджимает губы Антон. — С ним в итоге разобрался сначала ты, а потом… лес, как бы. Я лично никакую тьму не поборол. Вообще никакой эпичной битвы с суперсилами не было, так даже неинтересно… Арсений тихо смеётся, и от этих вибраций на собственной груди становится сильно легче. — Может, испытание в том и заключалось, что ни с чем ты бороться был не должен. Твоя сила совсем в другом, это и ежу понятно. — Ну спасибо, — в шутку обижается Антон. — Не, драться я и правда не умею, но в чём тогда вообще моя роль в этом всём заключалась? Снять шапку-невидимку с храма? Не факт ещё, что это получилось. Животных всяких погладить, от волчонка до медведя? — тут он улыбается. — Это, ладно, мне понравилось, но какая тут значимость? — Значимость в любви и принятии, — тихо выдыхает Арсений, пальцем обводя чужие ключицы. — В исцелении. В спокойствии, в решимости, когда нужно, и способности сделать пару шагов назад, когда нет. — Ты меня сильно идеализируешь, — улыбается Антон. — А я на самом деле просто ссыкун. — Ты ссыкун разве что в буквальном смысле, — Арсений цокает. — Вот единственный, к кому в тебе любви не хватает, это ты сам, понял? Антон хочет ответить что-то умное, но от возмущения после такого внезапного наезда только невнятно крякает. — Мне вот интересно, как он вообще храм нашёл? — Антон быстро переводит тему. — Артур, мне кажется, в какой-то момент просто проследил за тобой, когда ты из деревни возвращался, и дорогу запомнил. Вопрос только в том, когда он успел, между своими сидениями за решёткой и твоей временной изоляцией, когда ты вообще из дома не выходил… Антон перебирает в голове все свои походы туда-сюда и протяжно акает, обнаружив тот, в котором всё совпадает идеально: — Стопудово в тот день, когда мы поругались! Арсений поднимает на него вопросительный взгляд. — Ну смотри, тогда никто не знал, где он, — нетерпеливо поясняет Антон. — Я сходил в магазин и вернулся — вокруг тогда вообще, если честно, не смотрел. Потом мы, ну, разосрались немного, — эту часть он озвучивает виновато-тихо, — и храм, если мы правильно предполагали, перестал быть видимым даже для Сони. Он мог, не знаю, ждать где-то, пока я один останусь, а потом, когда дом для него, считай, испарился, совсем психанул… — И пошёл домой, — Арсений кивает, от сосредоточенности прекратив свои ненавязчивые поглаживания. — А там уже по пути его где-то могло переклинить, может мельница о чём напомнила, вот он и отключил мозг и устроил поджог… — Шерлока Холмса читал? — Арсений кивает, и Антон с гордостью заключает: — Мы. Обоим появляется о чём подумать в дополнение к уже существующему завалу: Антон в свои мысли проваливается так глубоко, что время теряет свою осязаемость окончательно. Он вроде как считает, что Артур получил по заслугам, но то, каким, оказывается, может быть обычно дружелюбный лес и все его обитатели, если встретят кого неугодного, навевает жути. А мысли о том, что в его наверняка нелёгкой и наверняка смерти замешан сам Антон, пугают ещё сильнее. Его отец, хоть и, по разговорам, не лучший человек, всё же его отец, который наверняка будет до последнего искать и сына, и виновных — возможно, что-то из двух вариантов даже найдёт. А возможно, лес припомнит ему капканы и бесконечные охоты, и найдёт его первым. Жутко. Но уговор есть уговор. Все эти божественные контракты и договорённости, обретающие в этом месте новую силу… Интересно, а их с Арсением связь появилась из-за того договорного поцелуя вместо подписи, с которого всё началось, или уже куда позже, когда резко начали проклёвываться запоздалые подснежники чувств? Хотя, отделять два этих периода получается плохо: Антону теперь кажется, что он влип сразу же, ещё на той поляне, где чуть не умер, а потом словно родился заново. Да и дети храм видеть начали раньше, чем кто-то из них открыто сделал первый шаг — возможно, как раз поэтому. Кстати говоря: — Помнишь, мы рассуждали о связи, ну… наших отношений и видимости храма? — Антону приходится прокашляться, чтобы перестать хрипеть. — Может, сегодня с этим что-то изменилось, потому и Артур, и Макар без проблем его нашли? — Сегодня что-то вполне конкретное изменилось, Антон, — Арсений отчего-то улыбается и зарывается ему в шею, пощекотав кожу длинными ресницами, когда закрывает глаза. Антон вспоминает — Антон, кажется, краснеет. После всех событий окончательное признание — хоть и в качестве нечаянной оговорки — было будто и не сегодня. — Я тебя люблю, — шепчет Арсений, уложив руку ему на сжавшееся сердце. Слова всё ещё выходят с трудом, словно Антону за свою откровенность стыдно, но он делает одно небольшое усилие: — А я тебя. И дышится сразу легче.