Чёрные яблоки

Маятник настенных часов щёлкал — отмеривал. Елена погрузилась с головой в этот звук. Раз...раз...раз. Так звучит зацикленная на себе вечность. Если отвлечься от часов — вынырнуть в реальность — можно услышать как толпа скандирует «Прочь Катрину!». Елена пока ещё не приготовилась это слушать. К раскачивающемуся языку маятника приклеилась клякса солнечного блика. Часы загородила фигура Варлея. Елена, не заметившая как он вошёл в комнату, вздрогнула всем телом. Чай выплеснулся из чашки на блюдце. — Здравствуйте, ваше высочество. — Добрый день, — Елена улыбнулась краем рта. — Велеть принести вам сока? Или воды? — Не нужно, спасибо, — Варлей подошёл к окну и осторожно отодвинул занавесь. — Ого... Жузерц вошёл в раж. — Я думала, он на юге, — заметила Елена, ставя чашку на стол. Шум толпы вернулся. И ощущался подступившим ещё ближе к стенам дворца. — Угу-у, — отозвался Варлей и обернулся. — Вернулся. Вернулся и начал кричать о том, что мы должны пасть ниц и дожидаться милости святых. Елена подошла к окну и выглянула. Жузерц, каким-то образом взобравшийся на лестничный парапет, очень живо размахивал руками. Елена напрягла слух. Кажется, он кричал что-то о воле святых. Неведомая случайность или очередной пункт из плана Илоны? — Сегодня будет совет, — напомнил Варлей, словно невзначай. Он подошёл к столу, заваленному всяким хламом. В его руках очутилась подзорная труба. Он выдвинул её, посмотрел сквозь блеснувший фиолетовым окуляр и убрал на место. — Знаю. Я приду, — вернувшись к созерцанию толпы, сказала Елена. История жирнеет подобными историями. Острова, с их бесконечными переворотами, разделами и гражданскими войнами. Гланцея с Луи Бреггелем и его мятежным, но справедливым сердцем. Малкиата наконец с их восстанием против короля... Из этого списка выбивалась только Шипсия. Но кто знает? Сейчас от некогда могущественного царства осталось лишь название и народ, превратившийся в кочующих птиц, что зимуют на родине, но чуть повеет весной, разлетаются в разные стороны. Народ Лихонавии не похож на птиц. Особенно сейчас. «Тебя растопчут. Ведь ты совсем не знаешь, что из себя представляет этот народ», — одна из последних вещей, что сказала ей мама прежде чем решила сделать вид, что Елены больше не существует. — Лихочары больше не подчиняются приказам её и его величеств, — произнёс Варлей, отходя в сторону. — И поверьте, это не только из-за меня. Елена вскинула на него удивлённый взгляд. — Не скромничайте, — шутливо пожурил её Варлей. — Вы так ловко сломали эту традицию, традицию, которая проводила грань между чародеями и знатью, превращая колдовство в орудие чёрного труда. Немыслимо! Вы посетили лицей, не просто посетили, а причастились к образовательному процессу во всех доступных смыслах. Елена смущённо улыбнулась и чтобы не делиться возникшей неловкостью, вновь посмотрела в окно. Её сердце подлетело. Василиса! Она стояла на парапете. Ветер игрался рыжим пламенем её юбки. Василиса вся целиком походила сегодня на кусочек пламени. Даже издали, просто наблюдая из окна, можно было обжечься. Её голос звоном колокола пробегал над толпой. Елена не ожидала увидеть её здесь среди остальных. И одно её присутствие толкнуло, опрокинуло, захлестнуло. Елена отвернулась от окна и тронула Варлея за локоть. — Подготовьте речь. Сегодня мы добьёмся отречения Катрины. Церпей изумлённо поднял брови. — Сегодня? — он откашлялся, беря себя в руки. — Да, разумеется. — Я выйду к ним. Растопчут? Елена допускала и это. В отличии от её матери — она не боялась.

•

По брусчатке прыгали рассыпанные жёлтые бусы. Закутанная в цветастую шаль шипсидка громко причитала, грозясь кулаком на убегающего в закоулки мужчину. Эфе не почудилось. У него были красные перчатки. Она подошла к прилавку. На чёрном покрывале лежали кучками всевозможные браслеты, кулоны на кожаных шнурках и ленты с вышитыми символами. Эфа не понимала, что означают эти закорючки, но наверняка что-то означают. — Я знаю что вам нужно, красавица... Эфа мысленно усмехнулась такому прозвищу. Уж красавицей её сейчас точно не назовёшь. Подавив опостылевшее скабрезное чувство, она подошла ближе. — И что же мне нужно? — Оберег на удачу, — торговка резво выложила перед ней с десяток плетёных браслетов. — Бери любой, какой сильнее полюбится. Эфа взяла первый попавшийся и ненароком обронила: — Тот парень ужасно поступил. Мог бы вернуться и хотя бы извиниться. Шипсидка прищурила тёмные глаза и выплюнула что-то на своём языке, похожем на тягучую птичью трель. — Такие как он не извиняются перед кем-то вроде меня, голубушка. Эфа сдержано улыбнулась. — Почему вы так думаете? — Неместный он, — буркнула торговка. — Я как на его морду посмотрела, так всё и поняла. Вон как быстро смылся. Проездом он здесь, по делам каким-то. Эфа выложила на глиняную тарелку дюжину ампий, и не требуя сдачи, ушла. Она завернула в тесный, загаженный куриным помётом двор. На фонаре сидел воробей. Он издал чириканье и спрыгнул вниз, растворяясь у самой земли и приобретая человеческие очертания. — Отис, — Эфа подошла к нему. — Удалось узнать где живёт этот тип? — Ага, — Отис почесал в затылке. — Во-о-он в том доме с жёлтой черепицей. — Тот самый, что должен был увидеться с Шайло? — Он! — Отис потёр нос рукавом и осёкся под укоризненным взглядом Феодоры. — Крылом клянусь, что он. Вечер затекал в щели между пятнистых, плотно утыкавших двор домов. Эфа змеёй затаилась в водосточном желобе. Отсюда она видела крыльцо, сколоченное из позеленевших от влаги досок. Но время шло, а охотник так и не появлялся. Эфа поползла вниз, по жестяному холодному карнизу вылезла на шероховатую стену дома, спугнув сидящую на створке раскрытого окна муху. Из дома веяло теплом печи и чужим, человеческим страхом. Острым, он пах кислым барбарисом. Эфа забралась на подоконник, кончиком хвоста ударив стекло. Она услышала рябь чужих голосов. Хотя нет, один не был таким уж незнакомым. Эфа поняла это, когда подползла ближе к источнику звука и запаху страха. Охотник полулежал на полу, спиной подпирая дверцу буфета. Олег сидел перед ним. — Я... Отпустите. Всё расскажу, только не убивайте. — Сколько вас? — Шестеро осталось, считая меня. — Шестеро, — повторил Олег. — И где остальные пять? Охотник зарыскал глазами по комнате. Олег наклонился и сжал его плечо так, что мужчина сморщился и постарался отстраниться. — Где остальные пять? — Нет! — завопил охотник. — Их здесь нет... Я всё сказал, прошу вас... «Нет, он не сказал всё», — подумала Эфа, уже намереваясь вмешаться, как Олег стремительно набросился на охотника. Запах крови разлился по натопленной комнате. Олег также внезапно отпрянул. — Проклятье, — прошипел он, остервенело вытирая ладонью рот. Эфа перебросилась обратно, заставив царевича подскочить. — Какого! А, это ты... Проклятье. Он стушевался. — Я не... Не знаю, как это вышло. Эфа перевела взгляд на растёкшееся по полу тело. Грудь охотника дрожала. Судя по расширенным от ужаса глазам и попыткам отползти, он всё ещё был жив. Феодора присела рядом и наклонилась к нему. — Тебе больно, — прошептала она. — Я могу прекратить это всё или сделать твои мучения ещё хуже. Она вытащила из рукава нож и приставила лезвие к его лицу. — Например, я могу выцарапать тебе глаза... — Не надо, — просипел охотник с такой мольбой, что стало тошно. Эфа заглушила это чувство и наклонилась ближе. — Или медленно отрезать по кусочку кожу на твоём лице. — Прошу вас... — Тогда расскажи мне о своих друзьях. Где они прячутся? Охотник прикрыл слезящиеся глаза. — На столе есть письма. Там... — он махнул рукой, и та безвольно упала. Он начинал терять сознание от потери крови, поняла Феодора. Она отстранилась и посмотрела на Олега. — Добей. Он сделал шаг назад и вжался в оклеенную уродливыми обоями стену. — Что? — Прикончи его. Олег продолжал смотреть на неё так, словно она предложила поцеловать охотника и признаться ему в любви. — Я не могу, — почти одними губами произнёс Олег. Эфа подавила вздох и удобнее перехватила рукоять ножа. Упавшая из буфета чашка раскололась надвое.

•

Сны нужно рассказывать, если они плохие. Не всякий страшный сон является плохим. Не всякий сон, после которого стоит ком в горле — страшный. Мария цепляет этикетки на готовую к продаже партию снадобий. Нацепив бирку, она ставит бутылёк в коробку. По кухне витает запах трав и тишину щёлкает звон стекла. Василиса стоит в проходе, пока Мария не поднимает на неё глаза. — Ты сегодня прям заспалась... — Легла поздно, — голос хрипит. Вася подходит к столу и наливает себе воды. Словно это может помочь. Вымыть из памяти пугающие и одновременно манящие картинки ночных путешествий. — А чего глаза на мокром месте? — Мария встаёт, оставляя работу. Она подходит к Василисе и обнимает её. — Если сон дурной привиделся, то расскажи. Не медли. — Нет, — спустя время отвечает Василиса. — Сон был хороший. Она видела Агнессу. И Елизара. Они плыли куда-то на корабле. Они улыбались и называли её своей дочерью. Горечь вновь окольцевала горло. Кожу обожгла влага. Мария гладила её по спине и напевала песенку для духов, которые должны придти, забрать печали и унести их за шесть полей, за восемь морей, за десять гор. — Спасибо, — Василиса улыбнулась, мягко выпутываясь из тёплых рук. — Помочь тебе с твоими склянками? — Ты ведь это терпеть не можешь, — без следа недовольства напомнила Мария. — Да, но ради тебя я могу и потерпеть. — Не надо, — светло рассмеялась Мария. — Лучше сходи погуляй. Пусть ветер заберёт горести. Василиса не верила, что ветер способен развеять горести. Как и не верила в то, что духи могут забрать печали. — Только постарайся держаться подальше от дворца, — Мария озабоченно нахмурилась. — Там сегодня что-то назревает. — Конечно, — заверила Василиса, широко улыбнувшись. — Постараюсь! Перед дворцом назревало что-то интересное. Мария не ошиблась. На площади у парадной лестницы не просто назревала, а сочными плодами перекатывалась шумная толпа. По лестничному бортику расхаживал смутно знакомый тип. Он важно размахивал пухлыми руками, всякий раз норовя свалиться на лужайку. — Ко мне явился Святой Игнатий! Он предостерёг меня от участи бывшего первого министра! — он выпятил опухший подбородок и указательным пальцем ткнул в небо. — А его участь... Его участь ни что иное как вмешательство свыше. Василису чуть не сбил с ног, врезавшийся в неё на бегу юноша. В нём она узнала одного из лицеистов. Он бегло извинился и продолжил свой путь, словно полный намерений ворваться во дворец и своими руками стянуть Катрину с трона. Он крикнул: — Нет лживым государям! Его слова подхватили стоящие рядом женщины с газетами в руках. Они подняли их вверх, как знамёна. На лицевой странице Вася смогла прочесть выпуклые буквы заголовка: «Пронзительные откровения царевны Елены». Голосов становилось всё больше. Они то жужжали, взрываясь ярким кличем, то протестующе смолкали. И миг тишины наполнялся искрами. Дай им хворост и всё запылает. — Ух ты, — прошептала Василиса, у которой закружилась голова от происходящего. Она может принять участие. Этим не отмыть кровь, которая растеклась по вине её матери, но... Это уже что-то. Что-то. Василиса готова на любое «что-то», лишь бы заткнуть чёрный визжащий голос в голове. Раньше она делала вещи, потому что хотела. Сейчас оглядывалась, ждала одобрения этого голоса. И когда ему всё нравилось — он молчал. Она подбежала и запрыгнула на бортик. — Друзья! Мы все здесь признаём, что время Катрины и ей подобных закончилось. Это время сулило нам много бед и страданий. Нормально ли это, что в нашей стране могут бесчинствовать чужаки, устроившие отстрел ведьм? Нормально ли то, что Катрина закрывает глаза на приближающуюся к нашим границам Скверну? Публика взревела: «НЕТ!». Василиса гордо улыбнулась. — Тогда не уйдём же отсюда, пока не добьёмся своего! Она спрыгнула обратно в толпу. Отовсюду на неё посыпались слова одобрения. Несколько человек похлопали её по плечу. Юноша лицеист обернулся, в круглых голубых глазах светилось восхищение. — Вот оно! Правильно всё сказала! Потом толпа расступилась. Гул сменился на приветственный свист. Зашелестели хлопки ладоней. Василиса повернулась к лестнице и увидела... Свет. Елена стояла в бело-золотом ореоле. — Я хочу поприветствовать вас, — заговорила она, спускаясь ниже. — И передать вам мою чистую и искреннюю благодарность. Василису словно отрезали от шума толпы, когда взгляд Елены медленно прошёлся по лицам и остановился на ней. В груди что-то взбрыкнуло. Ретивое горячее чувство, которое просочилось из-под ребёр и заползло в живот. Жидкий огонь, от которого и неуютно, и сладко. И пьянеешь. Василиса рассмеялась. Над ними рассыпался дождь из блёсток. Елена не отрывала глаз от Василисы и улыбалась. Голос молчал.