Tabula rasa

      

1998 год. Начало сентября

             Гермиона замечала, что человек, которого она любит, будто не является самим собой. Изнутри разрывало чувство еще одной потери, хотя было странно. Вот, он здесь, перед ней, рядом. Но в другом конце замка. Видится с ней лишь за ужином, который проходит в леденящей атмосфере чопорности этого замка. Все по этикету, предписанию, какому-то не оглашённому ей протоколу.              Каждый день в ее шкафу появляется два новых наряда — для дня и для ужина. Каждое утро на протяжении недели ее встречает безымянный домовой эльф, который молча провожает ее в столовую, где завтрак накрыт для нее одной. Каждый день она проводит в саду, в котором работают молчаливые садовники, которые не обращают на нее внимание, даже когда она к ним обращается. Чай ей приносят в отстраненную белую беседку на берегу пруда или в библиотеку. Она разгуливает по огромному особняку везде, кроме крыла, которое принадлежит Драко.              Одинокий обед, библиотека, эльф, который провожает ее в комнату, дает время принять душ, молча колдует над ней несколько минут, чтобы она выглядела, как подобает леди Малфой и провожает ее на ужин.              Эльф, кажется, знает только несколько фраз:              «Вы должны поесть.»       «Вам нужно больше быть на свежем воздухе.»       «Лорд Малфой дал указ открыть вам библиотеку.»       «К ужину вы должны выглядеть подобающе.»              И, если Гермиона начинала задавать вопросы, получала заученные, повторяемые неоднократно одни и те же фразы.              Драко говорил, что хочет ужинать в тишине. Делал дежурный комплимент, спрашивал, все ли ей нравится в поместье, и, если Гермиона задавала ряд вопросов вставал со своего места, вальяжно шел к ее стулу и, поглаживая по спине утверждал:              — Все в порядке, Гермиона. Теперь мы вместе, все позади.              И Грейнджер становилось страшно от того, что на нее это действовало, словно гипноз. Все становилось не страшно — потери, неизвестность, холодность Драко. Все становилось не важным, а по телу разливалось тепло от его слов о том, что они вместе. Именно это становилось важным и нужным ей по-настоящему.              Очередной ужин. Очередное платье. В этот раз из черного тяжелого бархата, плотно обтягивающего ее от самой шеи до колен, ниже спадающее массивным воланом до пола, скрывающее черные замшевые босоножки. Платье казалось тюрьмой, плотно сдавливающей каждый кусок ее тела, держащей ее в тисках плотной ткани, расшитой черными, синими и зелеными кристаллами, как чешуя змеи. С плеч спадала не менее тяжелая мантия, переходящая в длинный шлейф, тянущийся по коридорам Малфой-Мэнора.              Гермиона успела забыть, как она выглядела с вьющимися волосами, ведь один щелчок пальцев эльфа каждое утро, и они гладким фонтаном рассыпались по плечам. Каждый вечер после еще одного щелчка они сами зачесывались в безупречную ракушку или хвост, представляющий собой несколько тугих локонов. Но она отмечала, что ей нравится. Пусть и выглядит это под стать бездушному дому.              Она чувствовала, как пребывание в Мэноре лишает ее всего. Друзей, близких, личности, любви. Но каждый раз это становится не важным, когда ладонь Драко скользит по спине со словами:               — Все в порядке, Гермиона. Теперь мы вместе, все позади.              Стук шпилек отражался от мраморных стен поместья и гулким эхом врезался в уши ледяными звуками этого места. Звуки здесь, как и запахи, отдавали холодом и ужасом. Главный зал так никто и не стремился переделывать, как заверял ее Драко. Время, кажется, здесь замерло. Как замерла и сама жизнь. Единственным островком жизни был сад. Там были люди, которые заново высаживали стены вьюнов, туй и кустарников с причудливыми цветами. Но и в рабочих была общая безжизненность. Потому что из их рта Гермиона ни разу не слышала ни одного слова или звука.              Дверь в мрачную столовую распахнулась, едва Грейнджер подошла к ней. Во главе длинного стола уже сидел молодой владелец Малфой Мэнора, который, не дождавшись ее, с задумчивым видом пережевывал закуску, рассматривая пустую шпажку. Увидев Гермиону, он отвлекся от своих мыслей и встал, отодвинув стул напротив, с другого конца стола:              — Я заждался тебя, Гермиона.              Девушка села за стол, отметив, что даже сидеть с каждым платьем становится все тяжелее, будто оковы стискивались постепенно.              — Я задержалась всего на пятнадцать минут, — Гермиона пыталась улыбаться, что давалось ей все труднее.              — Леди Малфой может опоздать не более, чем на десять, — холодно проговорил Драко, хлопнув в ладоши.              По его зову появился эльф с бутылкой вина и услужливо наполнил бокалы, исчезнув с громким хлопком.              — Гермиона, — Малфой поднял бокал в сторону своей сожительницы. — Я надеюсь, тебе хватило времени, чтобы обжиться в новом доме? Тебе достаточно комфортно?              Гермиона повторила его движение, взметнув бокалом в его сторону и, пригубив напиток, ответила:              — Чувствую себя чужой здесь. И тебя не узнаю.              — Разве я не говорил тебе, что я — не рыцарь и не принц?              — Тогда, в «Ракушке» и у Аберфорта мы были ближе. Мы совсем не проводим времени вместе, а через месяц мне нужно будет вернуться в Хогвартс.              — Тогда каждая минута была на счету. И заняться в бегах было нечем, ты ведь понимаешь это? Тем и ценно то время — мы могли быть рядом столько, сколько хотели.              — И чем занят ты теперь? — Гермиона настойчиво смотрела в глаза Драко.              — Тем, что разрушил Волан-де-Морт, — лицо Драко стало притворно сочувствующим. Гермиона распознала его неискренность, видела ее, но старательно убеждала себя в том, что ей только кажется хладнокровная наигранность, которая появилась в Драко после войны. — Мне казалось очевидным, что я сделаю все от меня зависящее в память о нашем друге и его значимости, чтобы мир стал ближе к тому, за что все боролись.              Ей нравилось то, что он сказал, она верила дорогому сердцу человеку, но солнечное сплетение стягивалось в узел от его тона, манер, жестов, мимики. Она отгоняла от себя мысль, что не знает этого человека. Это же Драко. Это все еще её Драко, который рисковал, появившись в Годриковой впадине.              — Мэнор давно не видел танцев, — оглядел помещение Малфой. — Кажется, пора вернуть поместью былое.              Он, облаченный в черную элегантную мантию, которая была подобием маггловского смокинга, встал из-за стола и подошел к Гермионе. Учтиво протянул руку, в которую она положила свою ладонь. Игриво, дерзко взглянув исподлобья, он коснулся губами тыльной стороны. От его дыхания, близости, которой между ними не было с самой ночи у Дамблдора, стянуло грудную клетку, а душа упала в пятки. Она поднялась и прошла вместе с ним в главный зал, где уже играла музыка.              — Танго? — она вопросительно посмотрела на Драко. — Я не умею.              Он настойчиво прижал девушку к себе, заставив ее выпрямить спину.              — В этом танце главное — полное подчинение партнерши, — выдохнул он в ухо. — Нужно, чтобы ты полностью доверила мне свое тело и следовала за мной так, будто пойдешь за мной на край света. Будешь моей до последнего вдоха. Будешь выполнять мою волю, жить моим желанием, моими интересами, моими идеалами и взглядами.              Шепот Драко становился жутким, Гермионе казалось, что ее спину держит не его ладонь, а кончик волшебной палочки, из которого в ее тело скользит тяжелая, вязкая субстанция. Ее ноги двигались сами — легко, будто она была искусным танцором. Ее тело стало легким, будто и вправду было в полном распоряжении партнера. Ее волей было одно:              — Я буду твоей до последнего вдоха.              Она чувствовала, как лица Драко коснулась самодовольная ухмылка. Он не желал признаний в любви, он жаждал именно этих слов. Она поняла это только сейчас. Только сейчас она поняла, насколько глупыми были слова, сказанные ей у Аберфорта.              — Мне не важно, кто поддержит меня, Гермиона. Но важно, чтобы ты сдержала свое слово.              — Тебя поддержат, — более уверенно начала говорить Гермиона, когда Драко наклонил ее в танце, заставляя заглянуть ему в лицо, будто ей передалась часть дерзости и уверенности Драко. — Ты же герой войны. Любую твою идею поддержат, потому что тебя любят.              — Мне не важно, чтобы они меня любили, — он поставил ее прямо и сделал выпад, прижав ее к себе ближе, лицом к лицу, — мне важно, чтобы они боялись пойти против.              Грейнджер замерла на месте, вцепившись пальцами в ткань его мантии:              — И это то, за что ты боролся? Чем ты лучше Тома Реддла, если хочешь, чтобы за тобой следовали из страха?              — Если тебя боятся, то не предают, Гермиона, — он перехватил ее руки и нежно, осторожно опустил их вниз, его челюсть сжалась, а на бледных висках стали видны вены. — С завтрашнего дня я добавлю в свое расписание время с тобой.              Он развернулся, уходя прочь в сторону своего крыла, когда Гермиона нервно его окликнула:              — И чем же ты так занят?              Он остановился и развернулся с совершенно спокойным видом:              — Чтобы мне вернуть порядок в магический мир, мне нужно стать кем-то, верно? Для этого нужно учиться.              — Ты вернешься в Хогвартс?              Драко посмеялся:              — Если ты помнишь, я никогда не был сторонником академического образования, мон амур. Но тебе препятствовать не стану. Напротив, я бы хотел настоять на твоем возвращении на седьмой курс, потому что сам буду очень занят.              Вопрос о том, чем именно планирует заняться Малфой, пока она будет в Хогвартсе, комом застрял в горле, будто что-то не позволяло ей его задать. И этим чем-то было непреодолимое ощущение не владения собственной волей. Вокруг горла сжималась невидимая сталь, с каждым днем затягиваемая туже и туже.              — Что ты будешь делать дальше? Чего ты хочешь, Драко? — слова даются легко, если стараться обходить прямых вопросов.              — Я думал, это очевидно, — расслабил черный галстук на черном вороте рубашки Малфой. — Я хочу работать в Министерстве. Ты же понимаешь, что победа над Волан-де-Мортом не гарантирует никаких изменений? Реформ? А, если они и будут, это будет необузданный тоталитаризм, но в обратную сторону.              Гермиону пугало все. Зал, хранивший в себе воспоминания, нелепая роскошь нарядов, быстрое забвение боли, вызванной гибелью близких. Теперь ее пугали глаза любимого человека. Когда они смотрели на нее в упор, требуя понимания и смиренного принятия, она замечала, какими бледными они стали. Это был не привычный за столько лет мышино-серый, стальной, насыщенный и яркий цвет. Это был бледный безжизненный оттенок, практически близкий к выцветшим слепым глазам. Лицо Драко, некогда по-детски мягкое, начало становится угловатым, острым, не обаятельно-мужественным, а деспотичным.              — Ты жаждешь власти?              — Я жажду перемен, мон амур.              Драко сократил дистанцию и прижал ее к себе:              — Я скучал по тебе, Грейнджер. И я не хочу потратить этот месяц на выяснение отношений.              — Ты сказал, что я должна следовать за тобой, — прочистив горло от волнения, накатывающего от его близости, дыхания и величавого напора, решилась на вопрос Гермиона. — Могу я узнать, за чем именно? Не считаешь, что так нам обоим будет комфортно?              Драко наклонил ее назад, снова подперев спину кончиком волшебной палочки, второй рукой держа за талию.              «Мне это только кажется, Драко не произносит никаких заклинаний, » — думала про себя Гермиона, не отводя глаз от его лица.              — Это — сугубо мое дело. Твоя задача — быть леди Малфой.              — Но я — не леди Малфой, — парировала девушка. — Я — Гермиона Грейнджер.              — Ненадолго, — прошипел Драко и рывком отпустил ее так, что из-за узкого платья она едва не потеряла равновесие.              Развернувшись на каблуках, стаскивая с себя галстук, он вышел из зала, оставив ее одну. Прежде, чем покинуть помещение, он добавил:              — Малфой ты, или нет, ты — женщина этого дома, если не забыла. Не вмешивайся в дела главы поместья и следуй его воле. В этом случае мы оба будем счастливы. Завтра в полдень присоединюсь к чаю в беседке.              Оставшись в наводящем ужас месте одна, она смотрела на угрюмые застывшие на стене портреты рода Малфой. Музыка затихла, погрузив зал в цепенящую тишину, звонкую, давящую на перепонки. Мерцание свеч тускнело. Гермиона подняла подол, стащила босоножки, перехватив одной рукой стесняющую движения ткань, а второй схватив ремешки обуви и бегом вылетела в наполовину разведённый сад, в котором поздно вечером не было ни души.              Свежий воздух не доходил до ее легких из-за тугой одежды. Стоя на просторном крыльце, она откинула босоножки в куст, трясущимися от накатившей паники пальцами начала нащупывать застежку на задней части высокого узкого воротника. Молния не поддавалась, а тревога накатывала еще более интенсивными волнами, заставляя тяжело дышать.              Страх, вернувшаяся боль потери близких, которая отступала лишь всякий раз, когда Драко нашептывал: «Все в порядке, Гермиона. Теперь мы вместе, все позади, » вернулись еще большим ударом. А предательское платье не хотело поддаваться, будто хотело держать ее в своих объятиях и задушить, отправив к Гарри, Люпину и родителям.              Громко рыкнув от бессилия, она рванула обратно в столовую и схватив со стола нож, неслась обратно, на улицу, разрезая на себе верх платья. Кристаллы бились о пол, со звоном отскакивали и бились, падали под босые ноги, которые не чувствовали боли от их острых граней.              «Что-то не так. С ним что-то не так. И со мной что-то не так.» — Мысленно причитала Гермиона, пугаясь того, что не может шевелить ртом в приступе возникшей истерики.              Она не заметила, как выбежала за пределы поместья, а внушительные ворота оказались позади.              — Черт возьми, я же не в плену. Драко сказал, что я дома, — вслух прошептала она свои мысли, отдышавшись.              Гермиона рухнула спиной на начавшую желтеть траву и, глубоко дыша, уперлась взглядом в чистое звездное небо.              — Гарри, неужели ничего не закончилось? Мы же с ним выжили. Мы должны быть счастливы, верно?              Ответа, конечно, не было. Она представила себе, как бы Поттер ответил на этот вопрос, но представила, как он всего лишь растрепал свои черные густые волосы, снова чересчур отросшие, пожал плечами и игриво улыбнулся, замолчав фразу о том, что здесь она — самая умная.              От бессилия она перевернулась на живот и начала бить кулаком землю, вырывать траву и громко кричать, наконец-то дав волю всем накопленным за эту неделю чувствам. Чувствам, которые по какой-то причине покидали ее от тихих слов:              — Все в порядке, Гермиона. Теперь мы вместе, все позади.              «Меня как будто заколдовали, » — пронеслось в голове.              — Малфой… — прошептала она, осознавая, что догадка может быть верной.              Что случилось с ее Драко? Что случилось с человеком, который даже будучи доверенным лицом Темного Лорда делал все, чтобы уберечь приют, спасти их с Гарри, помочь уничтожить крестражи? Что случилось с ее однокурсником, другом, любимым… Неужели, он действительно мог наложить на нее какое-то проклятие? Нет. Это было больше похоже на зелье. На успокоительное. Это было похоже на него, который хотел уберечь ее от страданий. Но сейчас оно почему-то не действовало. Сколько она выпила? Может быть, это — побочный эффект?              Она бежала обратно, и этот путь казался ей гораздо длиннее дороги в это поле. Ноги начали чувствовать усталость, мелкие ранки от камней, на которые она наступила раньше, начали саднить, а щиколотки чесались из-за травы. Подол платья намок и тянул вниз, будто кандалы. А поместье все никак не приближалось.              «Хогвартс. Мне нужно в Хогвартс, » — новая мысль била по вискам, подгоняя ее ближе к ограде Мэнора, в воротах которого ее уже ждала знакомая фигура, добежав до которой, она рухнула, почувствовав на себе сильные теплые руки, сжавшие ее в объятиях.              — Драко, что происходит? — всхлипывала девушка, отчаянно хватаясь за грубую ткань костюма, вдыхая запах огневиски, который тонким ароматом исходил от его лица.              — Мы слишком много пережили, — он гладил ее волосы, — мы тяжело переживаем утрату.              В его голосе слышались ноты нежности и ласки, которые она не слышала с тех пор, как он вышел к Темному Лорду тогда, у Хогвартса. Он проявил нежность, какая была в Годриковой впадине и «Ракушке», когда они проводили время только вдвоем, боясь снова потерять друг друга.              — Драко, что с тобой?              — Я ведь тоже потерял родителей и друзей Гермиона, — она не видела его лица, уткнувшись в горячую шею. — Просто я такой.              Лицо Драко было каменным, из эмоций лишь ухмылка от осознания, что ему удалось дать ей то, что перестанет пугать. Нежность. Он может управлять ею через чувства и хваленую любовь, которая погубила Поттеров, Долгопупсов и Люпинов. Он нашел рычаг.              — Все в порядке, Гермиона. Теперь мы вместе, все позади.              Он осторожно подхватил ее на руки и, убаюкивая, словно ребенка внес в поместье, где она попросила поставить ее на пол. Держась за руки, они шли к ее комнате, Гермиона пыталась схватить разошедшуюся на груди ткань платья, чтобы закрыться от пробирающего сквозняка, витающего в холодном замке. Перед лестницами, одна из которых вела в его крыло, а другая в крыло, где находилась спальня Гермионы, он ласковым движением направил ее к себе, кинув:              — Я сейчас приду. Отправлю к тебе… — он замялся, после чего рыкнул. — Черт возьми, эти домовики придумают уже себе имена, или нет?              — Придумают имена?              — Я дал им свободу и теперь плачу деньги, как ты и хотела, — улыбнулся Малфой. — Но, чтобы остаться в качестве оплачиваемой прислуги, они поставили мне условие, чтобы они могли сменить свои дурацкие имена на что-то, достойное свободных волшебников.              Гермиона, все еще судорожно всхлипывающая, засмеялась:              — Они такие смешные, — она вытерла рукавом засохшие слезы.              Драко пожал плечами и развернулся, еще раз бросив:              — Я мигом.              Идя на кухню, где уже успели заскучать свободные до утра эльфы, он думал о том, что Грейнджер не должна мучиться. Он сделал все возможное — накладывал руны контроля неоднократно, но повлиять на ее состояние они, почему-то не могли. Злясь на то, что русская ведьма могла его обмануть, он успокаивал себя тем, что нужно лишь поддерживать, укреплять их, накладывая каждый день. Но ее ждал Хогвартс. Нет, Иванна говорила о том, что нужно применить их лишь раз, чтобы он мог управлять настроением и намерениями человека. Значит, на время, пока она будет на учебе, возможно, в этом и не будет никакой надобности. Может быть, ее воля пытается сопротивляться?              Чувства. Он мог управлять чувствами, значит, мог и играть на них. Он ослабил хватку, отстранившись от нее, но, может быть поможет, напротив, сближение? Да. Потому что, оказавшись в его объятиях, она снова начала улыбаться, ее скорбь снова отпустила, как и желание задавать лишние вопросы. Именно она не должна их задавать, потому что это может стать проблемой.              Ворвавшись на кухню и отмахнувшись от домовиков, которые начали суетиться вокруг своего теперь уже работодателя, он уставился в стеллаж с посудой.              — Как мне сделать чай? — он развернулся к выстроившейся в шеренгу четверке эльфов и, словно командир, завел руки за спину, угрожающе глядя на них.              — У нас конец рабочего дня, — выступила писклявая молодая эльфийка в нежно-зеленом сарафанчике, подаренном в знак освобождения, и грубых ботиночках.              — Сверхурочная оплата — не проблема, Битси, — раздраженно ответил Малфой.              — Я больше не Битси! Мы протестуем против кличек питомцев, — взбунтовалась эльфийка.              — Так выбери себе быстрее имя, сколько я могу звать вас хлопками, как собак?              Сравнение с собакой унизило домовика, в глазах которой заблестели слезы.              — Не надо реветь, просто скажи имя, черт тебя возьми!              Домовик смахнула слезы и смущенно посмотрела на Драко:              — Хочу быть Эбигейл.              Драко закатил глаза:              — Отлично, Эбигейл. Не будешь так любезна сделать чай на две персоны и положить какое-нибудь печенье? Я отнесу это сам, а ты, будь любезна, приготовь мисс, проживающей в левом крыле, ванну.              — Сию же секунду, лорд Малфой, — Эбигейл щелкнула пальцами, и на столе оказался поднос с чайником, чашками и тарелкой со сладостями.              Она щелкнула еще раз, после чего сообщила о готовности ванной. Горделиво посмотрев на Малфоя, она вытянулась в струну и чуть склонила голову, потерев указательным пальцем о большой, как она это подсмотрела в отеле Косого переулка, где портье просил таким жестом чаевые. Драко закатил глаза и дал Эбигейл три золотые монетки, которые лежали в его кармане.              — Лорд Малфой очень щедр! — воскликнула эльфийка. — У лорда Малфоя будут предпочтения насчет внешнего вида прислуги? Теперь мне хватит на новое платье.              — Носите, что хотите, — отрезал Драко, взглянув на всех. — И придумайте себе уже имена, ради Салазара.              Он направил палочку на поднос, и он подлетел в его руки.              Войдя в комнату Гермионы, он осмотрелся. Было пусто, а из ванной доносились еле слышимые всплески воды. Поставив поднос на прикроватную тумбу, он обратил внимание, что массивные шторы балдахина были задвинуты, делая из просторной кровати кокон, в котором предпочла скрываться Гермиона во время сна. Ему было странно, почему, находясь в великолепном пространстве красно-желтого королевского интерьера, который он успел подготовить к ее прибытию, она желала отгородиться от всего за плотной материей, внутри которой не было даже ночника.              Он осторожно подошел к двери и легко постучал пальцами по резному дереву.              — Я здесь, Драко, — голос Гермионы казался взволнованным.              Он боялся, что Иванна могла его обмануть. Поэтому думал о том, что его воля — чтобы она сию минуту успокоилась и была в хорошем расположении духа.              — Как ты себя чувствуешь, Гермиона? — с опаской спросил он.              Ее по указке окрепший голос, вполне бодрый и, он бы сказал, что счастливый, ответил:              — Все в полном порядке. Я совсем скоро, подожди меня, пожалуйста!              «Не отказывай мне, » — подумал он про себя.              — Я могу войти?              Воцарилась короткая пауза, после которой прозвучало:              — Конечно!              Довольный своим успехом, он приоткрыл дверь и заглянул в помещение, окутанное клубами розоватого пара коричных благовоний.              — Я испугался за тебя, Гермиона, — он присел на край ванной, где Гермиона укрывала свое тело пеной.              — Все в порядке, правда, — смущенно смотрела на него из-под ресниц девушка. — Ты пришел, и стало сразу легче.              «Не задавай вопросов, будь всем довольна.»              Брови Гермионы чуть дрогнули, и она отвела свой взгляд:              — Я хотела у тебя о чем-то спросить, — она тряхнула головой. — Вылетела мысль. Впрочем, не важно. Давай проводить больше времени вместе! Я уверена, что нам двоим это поможет быстрее прийти в себя, ведь меня уже ждет Хогвартс. Боюсь представить, сколько я пропущу за этот месяц!              Драко добродушно засмеялся:              — Узнаю тебя, Гермиона, — он коснулся кончиками пальцев ее подбородка и приподнял голову, нависнув сверху. — Героиня войны думает о том, как пропустит пару-тройку занятий зельеварения и трансфигурации.              Его дыхание обжигало ее лицо, а парфюм, смешавшийся с ароматами, которыми было окутано пространство, ударил в нос густым облаком, пьянящим, долгожданным, сводящим с ума. Она смущалась еще больше от осознания полной обнаженности. Полной открытости перед ним спустя целое лето разлуки.              — Я очень скучала, Драко. Правда. Мне было так плохо, а тебя не было рядом…              Он заткнул ее речь коротким поцелуем, не менее долгожданным, чем момент их уединения, не табуированный протоколами поместья, которые Драко упорно соблюдал.              — Я же сказал, Гермиона, — прошептал он, — теперь все хорошо. Мы вместе.              Лицо Грейнджер расслабилось, и она снова потянулась за поцелуем, на что Драко охотно ответил, но более жадно и требовательно. Затянуто и трепетно. Все более страстно и дерзко.              «Раскованность.» — приказывал Драко в своей голове, а Гермиона отвечала полным повиновением.              Малфой понял, что для того, чтобы держать под контролем ее эмоции и намерения, ему достаточно формулировать запрос лишь одним словом. Руны работали. Но работали они тогда, когда она ему полностью доверяла. Нужно было поддерживать ее чувства, расслаблять разум, играть на инстинктах, чтобы ментально она была способна принять любой его приказ. Тупое руководство ее разумом вызывало внутренний бунт, но на доверии можно вить веревки. Ничто не заставляло сопротивляться. Руны могли помочь лишь поддержать это доверие, но подчинению жертва сопротивляется. Теперь он понял, о чем говорила Иванна. Заставить подчиняться могла только по-настоящему темная материя. Именно поэтому за ней охотилось так много людей. Потому что эта недо-магия была детским садом.              Руки Гермионы слишком откровенно оставляли на черной шерсти костюма мокрые следы, все более требовательно сжимая материю, заставляя Драко практически ложиться на пену, чтобы утонуть в жадных поцелуях Грейнджер. Она не стеснялась в своих чувствах и действиях, дав себе волю по указке Драко. Ему же в еще большей степени нравилась та нескрываемая страсть, ее напор, который ярко контрастировал со стеснением их более ранней близости, когда ничто не могло заставить ее не думать.              «Похоть» — слово, которое пришло ему на ум от ее действий, которые после его мысли стали еще более развязными.              Гермиона встала из воды, обвив его торс ногами. Накинулась на него с животным остервенением, начала срывать одежду, поддавшаяся первобытному инстинкту, подпитанному приказами Драко, рвавшемуся наружу без каких-либо личных преград. Он подхватил ее за бедра и посадил на край мраморной раковины, врезанной в массивную тумбу. Грейнджер не сбавляла напора, а лишь распалялась сильнее, будто сходя с ума от захлестнувшей ее страсти.              Драко ликовал и смеялся внутри себя, поглощенный процессом. Ему нравилось, он давал себе отчет в своей одержимости ей. Он отгонял от себя пришедшую мысль о какой-то потерянности. Казалось, будто что-то он упускает, чего-то не хватает при том, что сейчас ее было слишком много. Чего-то не хватало в нем самом, в его воспоминаниях о ее теле и близости. Какой-то маленькой детали, которую сейчас не могла восполнить даже ее одичалость.              Он не хотел давать указ, чтобы она была мягче. Не хотел останавливать ее. Ему было интересно, насколько его мысль о пошлости выйдет за рамки. На что она способна под влиянием одного только этого чувства, которое в это мгновение управляло каждым ее действием. Он ждал, словно охотник, в силки которого попал дикий зверь. Ждал, к чему приведут его игры с этой силой, которую он дал ей сам.              Пространство заполнили ее не то стоны, не то всхлипы от перевозбуждения, которое требовало действий и с его стороны. Отстранившись, он тяжело выдохнул, глядя на растерянную от прервавшегося контакта девушку, которая, распущенно расставив ноги, совершенно голая сидела на краю тумбы, глядя на него, как зверь, готовый к нападению.              Он прислонил к своим губам указательный палец и прошипел, успокаивая ее, заставляя ожидать его действий. Медленно, крадучись скинул пиджак и рубашку, прошелся ладонью по ее влажному телу от шеи до бедра, прислонил большой палец к напряженной точке. И это касание, легкое, дразнящее, заставило ее закинуть голову и протяжно проскулить, напрячь мышцы и толкнуться бедрами, торопя его двигаться активнее. Но он продолжал играться, прижав ладонь и остановив свои ласки.              Покачивая бедрами, она умоляюще смотрела на него, пока Драко победно наслаждался зрелищем. Она ему была нужна такой. Не стеснительной порядочной гриффиндоркой, а его собственностью, которая сходила бы рядом с ним с ума, не задумываясь о его мировоззрении и притязаниях. Она сводила его с ума, будучи полностью открытой перед ним. Она была тем, что ему было нужно — его удовольствием до одержимости.              Гермиона перехватила его ладонь, заставив нежно двигаться, приближая ее к концу ее сладких терзаний, но поддавшись ненадолго, пока расстегивал ширинку брюк, он остановил движения, схватившись обеими руками за ее напряженные бедра.              — Попроси, — прохрипел он ей в ухо, приблизившись вплотную.              Она начала яростно тереться о его оголенную плоть, пытаясь найти самообладание, чтобы выдавить из себя всего два слова. Он сделал шаг назад, что вызвало плаксивый стон. Сделав два глубоких вдоха, она с вызовом взглянула на него, впившись пальцами в его плечи:              — Прошу тебя, — сипло протянула она, за что Драко наградил ее протяжным толчком, который на пару мгновений удовлетворил ее желание.              Привыкнув к ощущению наполненности, ее снова увлек инстинкт, которому она охотно поддавалась, ведомая в своей необузданности Драко. Была ли она слишком молода для такого чувства? Была ли слишком распущенна для своего возраста? Ее не волновало ничего, кроме нарастающего желания экстаза, поглощающего их обоих полностью.              Драко, который в своем удовольствии уже не думал, чтобы держать себя в руках, подгоняемый и распаляемый нарастающей агрессией движений Грейнджер, позволил и себе сорваться с петель, понимая, что делает лишь лучше, позволяя себе полностью увлечься процессом. Каждый думал лишь о своем удовольствии, не отвлекаясь на цепкие отметины от искусанных ногтей на возмужавших плечах или краснеющих следов слишком яростных поцелуев на тонкой девичьей коже. Их было слишком много друг для друга, но слишком мало одновременно.              Он делал ее такой, какой нужно ему. Она не могла этому сопротивляться, потому что ее тело, содрогающееся от яркого разряда, было полностью удовлетворено тем, что произошло по его воле, а разум еще больше открылся его пьянящей магии. Его тяжелое дыхание и пульсация заставили ее остепениться, бедра, по инерции двигающиеся навстречу ему, замерли в ожидании короткого поцелуя, который он подарил ей, освобожденный из лап чувства, которое он ранее огласил одержимостью.              Нащупав в кармане свисающих с ванны брюк палочку, он пробубнил заклинание, вода из ванной начала убывать. Гермиона вскочила с тумбы и облокотилась на нее ладонями, глядя на себя в зеркало и тяжело дыша. Она оглядывала себя с ног до бедер, задерживая взгляд на разрумянившемся лице. Драко подошел к ней со спины и, прижавшись, легко поцеловал ее плечо, от чего ее тело покрылось острыми мурашками.              — Я… — выдохнула девушка.              — Я позволил себе лишнего? — Драко постарался, насколько мог, сделать виноватое лицо.              — Нет. Я не думала, что могу так хотеть этого, — она смотрела на Драко через зеркало с нескрываемым обожанием. — Выгляжу теперь ужасно.              Драко цокнул и закатил глаза, запустил пальцы в ее запушенные волосы и убрал их с лица наверх, перекрутив копну. Рукой он обвел очертания ее тела, грудь и остановил ладонь на животе.              «Верь.»              — Ты — невероятно прекрасное творение, совершенное и абсолютное.              В глазах Гермионы блеснуло озарение, вслед за которым она выпрямила спину и изящно устроила свои руки вдоль тела, мягко коснувшись ладонями бедер:              — Думаешь? — заметно горделиво осмотрела она свое лицо.              — Уверен, — он поцеловал ее в шею и, встав в ванную подтянул за собой Гермиону, заключив в объятия под теплым потоком воды.              Эта ночь, давшая ему доверие Гермионы, стоила оставленных дел и попыток продумать маршрут, который должен был привести его к книге. Этот отдых он счел полезным не только для своего тела, но для дела в том числе. Чем ближе он становится для Грейнджер, тем больше он может управлять ее волей, значит, в нужный момент она не сможет оказать сопротивление ее идеям. Думая над этим, он принял решение. Она подтолкнула его к новой тактике игры, по которой он будет играть все следующие десять лет. Вызвать доверие, чтобы ослабить разум. Волан-де-Морт не был на это способен. Зато сможет он.              Лежа на кровати, укрытой от внешнего мира балдахином, освещаемые лишь парящим светлячком Люмоса, они наслаждались тишиной и негой после того, как силы полностью их покинули. Гермиона освободилась из кольца рук Драко и потянулась за подносом, который они взяли с собой в этот мирок и аккуратно поставили на матрац. Она не стеснялась наготы и теперь была уверенна в собственной прелести. Она была по-настоящему прекрасна в своей смелости и раскованности, совершенно не замечая, что даже не думает о том, чтобы одеться.              Прихлебнув согретого заклинанием чая, она протянула:              — Я думаю, что чувствую себя хорошо и могу вернуться в школу, — на что Драко вопросительно посмотрел на сидящую по-турецки девушку и прислонился к изголовью, закинув руки за голову. — А ты можешь заняться своими делами, чтобы мы провели все рождественские каникулы вместе. Только знаешь…              Пальцами свободной руки она намотала прядь спутанных волос.              — Мне будет не хватать твоего эльфа, которая как-то приводила это в порядок.              Драко посмеялся и, потянувшись к своей чашке, сел за спиной Гермионы, обняв ее за талию:              — Второй стеллаж справа в библиотеке, Гермиона. «Красота ведьмы. Том первый».              — Вы и такое у себя храните?              Драко пригладил ее волосы на макушке:              — В этой библиотеке есть практически все, — он стиснул зубы. — Кроме самого нужного.              Гермиона допила чай и легла головой на колени Драко, разглядывая светящуюся частичку:              — А что будет, когда я вернусь из Хогвартса?              Драко задумчиво посмотрел на Люмос, а его рука, ласкающая кожу девушки, замерла.              — Ты станешь самой обсуждаемой леди Малфой за всю историю поместья, а я через десять лет стану Министром магии и изменю наш мир.              Гермиона вскочила и уставилась на него с подозрением.              — К лучшему, Гермиона, только к лучшему…       Девушка лениво потянулась и повернулась на живот, нежась в прикосновениях любимого человека…       Который, воспользовавшись случаем, вновь приставил к спине палочку, незаметно вычерчивая ряд замысловатых иероглифов.