сон во сне.

«Он совершенно сошел с ума. Из-за меня.

Я — его безумие.

Годы напролет он искал, во что бы воплотить свое безумие.

И нашел меня»

С Мицуей у нас всегда было сложно. Надо же, с виду так не подумаешь, все бы очень удивились, узнав правду. Такаши всегда был парнем жутко правильным, честным, для его друзей это был глас разума, не иначе. Всегда преспокойный, несколько флегматичный человек. Из любой сложной ситуации он умел находить выход, Такаши был сдержанным мальчиком с железной выдержкой. С таким только и строить здоровые отношения. Мицуя всегда старался идти на компромисс и хоть как-то уладить конфликт. С такими людьми всегда надолго или даже навсегда. Но проблема была вовсе не в нем. С виду подумаешь, что я тоже человек весьма и весьма преспокойный, уверенный в себе. Я таковым и являлся, прекрасно знал о своих преимуществах и умело ими пользовался. Когда люди говорят о ревности, они считают, что ревнивый человек не уверен в самом себе, эти люди подозревают, что их партнер убежит, и ничего его не сдержит. Я знал, что Мицуя меня любил. И конечно, я знал самого себя — я именно тот, кто нужен ему. Проблема была в том, что делить Такаши с кем-то я не хотел. И мириться с действительностью не собирался. Не от неуверенности в себе или нелюбви к себе, не-а. Просто чувство собственничества, желание сделать его своим на все сто процентов без каких-то исключений даже на один процент, оно преобладало. Представляете, каково это, когда твой любимый человек во всей твоей гребаной жизни принадлежит только тебе. Какое сладкое чувство, не правда ли? Представьте, что он целиком и полностью зависит от вас. Эта мечта порой как бы застилала мне глаза, и в один момент я даже думал увезти его далеко и закрыть где-нибудь, чтобы местоположение Такаши знал только я (и даже сам Такаши его не знал), и ключ от его комнаты, в которой он, конечно же, останется поневоле, был только у меня. Ключ этот я бы бережно держал у сердца. Сейчас я лежу на мокрой сырой земле, после дождя она такая холодная и пахнет прекрасно, как в детстве, когда мы с Риндо играли в догонялки в нашем саду, и не было тогда ничего — ни жуткой пугающей любви, ни желания обладания, застилающего мне глаза, ни ревности этой жгучей, будто бы меня столкнули в огромный костер, да, прямо такое ощущение преобладало постоянно; тогда было весело догонять Риндо и чувствовать эту сырую землю, в которую ты проваливаешься, а она так вкусно пахнет. Когда в моей жизни появился Такаши, на первой нашей свиданке я хотел повести его в кафе, но он отказался, точнее, согласился только на газировку, и я все думал, почему же. В тот день он захотел провести время только вдвоем, без лишних глаз и шума, мы целовались в зеленой роще близ какого-то храма. И тоже дождь шел, и земля так пахла, нравится мне это. И сейчас также. Интересно, почему. Получается, это один из счастливейших моментов в моей жизни? Как же долго я умираю. При этом не слышу звуки дождя, должно быть, меня оглушило. А что, если после смерти ты просто вынужден проживать момент своей этой смерти раз за разом? Вскоре я перестал чувствовать и запах земли, и травы после дождя. Оставалось только одно — мой поток мыслей. И я подумал, что это было единственно правильное решение. Когда Мицуя сильно заболел, в мою голову закрались шальные мысли, которым я все это время пытался противиться. Он тогда слег с пневмонией, и было решено отправить его в больницу. Я оплатил лечение, отдельную палату и переговорил с главным врачом обратить на него внимание. Мицуя стал приоритетом в моей жизни, стоило ему в ней появиться и поселить в моем сердце смуту. Все мои мысли сводились в одной точке и, наверное, кто-то скажет — да ты просто зависим, ты больной ублюдок, и это ненормально. Я тогда посмеюсь этому человеку в лицо, заявив: «Боже, ты говоришь такие очевидные вещи». Такаши лечился и шел на поправку, но все же оставались явные последствия пережитой им пневмонии, и врач попросил оставить его в больнице, чтобы понаблюдать за ним. Так и получилось, у Мицуи выявили осложнения, так что лечение продолжилось. Приходя в его палату, как только Такаши перевели из инфекционного отделения, я задумывался о том, что он все же несколько слаб. Мицуя был куда бледнее обычного, хоть и весел, хорошо питался, но все же кашлял и дышал с некоторыми хрипами. Я все чаще размышлял, что это был просто идеальный шанс, чтобы осуществить желаемое. Мне не нравилось, когда к нему приходили друзья. С ними я общался любезно настолько, насколько мог, но был уже на грани. Медсестер подкупил не пускать их к нему достаточно часто — мне было плевать, главное, чтобы я не видел лиц этих, знакомых мне и ненавистных. Тем не менее они приходили каждый день, как только Мицуя вылечился от инфекции и слег с другими осложнениями, порой, бывало, ходили дежурить, якобы чтобы ему было нескучно. Приходя к нему и видя лица по крайней мере двух его друзей, я еле сдерживался, чтобы не вышвырнуть их. Я не хотел видеть их рядом с ним, не желал, чтобы они с ним общались, разговаривали и вообще знали, кто он. Помню, на тумбочке лежали тогда яблоки, бережно разрезанные на дольки, со снятой кожурой. Я тогда принес яблоки и намеревался сделать то же самое, чтобы его порадовать. Я выдохнул в попытке успокоиться. — Кто приходил? — улыбнулся ему я. — Эмма и Хаккай, — в ответ улыбнулся мне Такаши. По поводу Хаккая у меня был отдельный пунктик. Его я мечтал вышвырнуть не за дверь, а сразу — с окна пятого этажа больницы и смотреть на то, как он там корячится весь поломанный и истекающий кровью. — Я тоже яблоки принес, забавно получилось. Помнится, в ту ночь, когда в очередной раз спал дома один, а не с Мицуей, я понял, что медлить уже нет возможности. Приехал я в пять утра, чтобы не застать лишних свидетелей. Я знал, что в то утро дежурила медсестра, с которой мы часто договаривались не впускать остальных даже в часы приема. Бензобак был полный. С медсестрой было легко договориться, лишних вопросов она не задавала, все решили деньги. Она зашла в палату, и Мицуя, вероятно, подумал, что она намеревалась выполнить очередную утреннюю процедуру. Медсестра поставила ему капельницу со снотворным и ушла. Такаши заснул, и тогда я обернул его тело пледом и поднял на руки, вынося из кабинета, прихватив и пакет со снотворным. Вынес через черный ход, внизу была припаркована моя машина, я нес его тело, совершенно ясно соображая и понимая, что творю. Но на тот момент я не ощутил то удовлетворение, которое настигло меня потом, и тогда я понял, что проделал все это совершенно не зря. Я положил его на заднее сиденье. Быстро сел в машину и направился сразу к выезду из города, нигде не останавливаясь, да и не нужно было это, потому что купил предварительно еды, чтобы позже не привлекать к себе внимание. Я собирался продолжать свой путь до тех пор, пока Мицуя не согласится на мои условия. Он все еще был слаб. Я не мог причинить Такаши боль, только вколоть инъекцию снотворного, хотя гораздо легче было бы сломать ноги, чтобы он точно никуда не убежал. Гораздо легче постоянно кормить его транквилизаторами, чтобы он был в состоянии овоща, чтобы не сопротивлялся. Но моя любовь была на другом уровне. Я тогда абсолютно точно не понимал, куда еду — у меня были накоплены деньги, единственный пункт назначения, который я совершенно точно должен был посетить — в назначенном месте поменять свою машину на другую, один знакомый подогнал мне ее, а свою я велел ему спрятать и дал еще денег сверху, чтоб наверняка, — за очень старательное молчание. Для этого у меня был примерно час, потому что рано или поздно Такаши, конечно же, проснется, и переместить его в машину, будучи в сознании, будет намного сложнее. Я поднял тело Такаши медленно, поместив его на сиденье другого автомобиля, затем взял все необходимое и вновь отправился в путь. Теперь уже точно не зная куда. Я понимал, что выход найду в любом случае, у меня были деньги, и мы могли затеряться где угодно. И тогда я бы определенно был счастлив — счастлив обладать им полностью. Я долго обдумывал свой диалог с ним. — Я не понимаю, за что ты так со мной. — Мицуя, послушай. — Что ты собираешься сделать? — в его глазах впервые я увидел испуг, когда посмотрел на него в зеркало заднего вида. Никогда я доселе не пугал Такаши своим поведением. Мне важно было стать для него идеальным во всем, чтобы он безоговорочно доверял мне. Были моменты, когда Мицуя злился, и тогда его взгляд становился таким, какой должен быть, он всегда был очень честным и открытым со мной. Испуг же я увидел впервые. Мне стало так тошно от этого. Я всего лишь хотел, чтобы он принадлежал мне без какого-либо исключения, ведь я сам принадлежу ему полностью. — Послушай. Мы с тобой найдем место, где никто нас не найдет. Мы будем жить счастливо, у нас будет все, не переживай. Все будет как раньше, но совсем немного по-другому — просто ты полностью будешь принадлежать мне. — Ты меня пугаешь. Я не понимаю, что с тобой произошло, — он старался говорить спокойно, наверное, боялся, что я начну буянить. — У нас все было хорошо. Я немного заболел, но что случилось за то время, когда я отправился в больницу? — однако его голос немного дрожал. У Мицуи не получалось это скрыть. Глаза только не бегали, он смотрел в упор по направлению к зеркалу. — Предоставился удобный случай. — Чтобы что? — Чтобы сделать тебя полностью моим. Мицуя меня некоторое время ничего не спрашивал. Я воображал, как его мозги шевелятся, перебирая подходящие слова, чтобы промыть мозги мне, чтобы я повернул назад, пока не поздно. Действительно, все это можно было еще спихнуть на ссору влюбленных, не привлекая внимание полиции, но я был точно уверен — дальше будет только лучше. Я чувствовал это подступающее удовлетворение к горлу — он почти мой, а я весь принадлежу ему. Так правильно. Но он пока этого не понимал. — Я купил еды, хочешь перекусить? — Да, — спокойно ответил Мицуя, но глаза его следили за каждым моим движением. Мы поели молча, остановившись на обочине, и он даже не пытался выйти из машины, хотя я и так заблокировал все двери. Я смотрел, как он спокойно ест булочку и запивает чаем из термоса, и мне было так отрадно на душе. Мы сидели в машине, остановившись на одной из извилистых бесконечных дорог, где только проезжали большие фуры, да редко — легковые автомобили, и никому не было дела до нас. Слева и справа — поля. Ему некуда бежать. Такаши был полностью зависим от меня и от моих решений. Несмотря на то, что у меня еще имелся перекус для него, я понимал, что необходимо прикупить еды, а также остановиться на заправке. Я раздумывал, что в таком случае лучше идти вместе под руку с Мицуей и сопровождать его везде, даже в туалет. — Куда мы направляемся? — спокойно поинтересовался он так буднично, будто бы ничего вопиющего не произошло. — Тебе не нужно знать, Мицуя. Поверь, я сделаю все, чтобы тебе хорошо жилось, просто доверься мне. — Я и так хорошо жил, просто приболел. Но что-то пошло не так, да? — Нет, все как раз-таки теперь будет правильным. Я — твой. Ты — мой. Полностью мой, — улыбнулся я. То была весьма добродушная улыбка, я такими не разбрасываюсь просто так. Мицуя промолчал. Когда мы сели в машину, я велел ему укутаться в плед, чтобы он не замерз и не получил больше осложнений, Такаши послушно это сделал. Проезжая вперед по гладкой асфальтированной дороге, где с обеих сторон простирались поля с отцветшими культурами да изредка — поникшими подсолнухами, Мицуя принадлежал только мне. В основном, он спокойно смотрел в окно. Я воображал, о чем же он думает, и на каждое его слово находил контраргумент, чтобы отразить любое возражение. Я представлял, как внутри у него бушует целое море волнения и тревоги, и от этого мне было жутко страшно — вдруг он меня разлюбит. Мне необходимо сделать невозможное — заставить его не растерять любовь ко мне. — Давай послушаем радио. Я знал, что велика вероятность напороться на объявление о пропаже. Представлял, какие у Хаккая зрачки-блюдца, полные страха и волнения, он ищет, ищет его везде и трепещет от ужаса, ведь зачастую исчезнувшие люди не возвращаются домой живыми. Мне не нужны были деньги, никакие суммы не могли пошатнуть мое твердое решение сделать его полностью своим, никакие угрозы, если они не связаны с Мицуей, не заставят меня бояться. Поэтому я ехал только вперед. — Давай просто послушаем музыку, я скачал несколько альбомов, только твои любимые песни и дорога, классно же! — Я хочу радио послушать. — Давай обойдемся без радио, — сказал я. Он больше не смог мне возразить. Чем более мы отдалялись от города, где оставалось все, что принадлежит Мицуе: его мама, его сестры, ебучие друзья и подруги, коллеги по работе, даже знакомые с магазина и прачечной, тем более к горлу моему подступало самое великолепное чувство, которое я только мог испытать — обладание им. Оно не повторимо. Его не высказать словами, только почувствовать. Бензин закончился примерно через четыреста километров, и мы остановились на забытой богом автозаправочной станции. Я вышел из машины, открыл дверь со стороны Мицуи и подал ему руку. — Пойдем со мной. Он посмотрел на нее, а я не мог понять, что выражает его взгляд. Сомнение ли, испуг, недоверие. Отвращение? Больше всего меня страшило бы это. Он подал свою руку и потянулся к выходу из машины. — Я пойду в туалет, пока ты оплачиваешь. — Нет, сначала мы оплатим вместе бензин, а затем тоже вместе отправимся в туалет. — Вот как? Ты боишься, что я от тебя сбегу? Мы посреди чертового поля, Ран. — И тем не менее, мне будет спокойнее сопровождать тебя везде, пока ты не осознаешь. — Что… я должен осознать? — в голосе его я услышал негодование, но он тут же умолк. Мы заплатили за бензин. Мицуя смотрел по сторонам. — Хочешь кофе или лапшу тебе заварить? — Лапшу, да, — едва улыбнулся Такаши. Оператор не показалась мне странной и подозрительной, она реагировала на все происходящее очень лениво. Я усадил его есть лапшу за столик у витрины. — Заберите пистолет из бака, пропустите следующую машину. Черт подери. — Ты ешь, а я сейчас приду, — улыбнулся ему я и отправился к своему автомобилю, к которому так, блять, не вовремя подъехал другой. Я постоянно оборачивался, вглядываясь в витрину, но Такаши послушно ел и, кажется, не совершал лишних телодвижений. Позже я отвел его в туалет, где он справил нужду, и мы отправились в путь снова. Мне не понравилось выражение лица оператора — она таращилась на меня во все глаза или, может быть, мне так показалось. Ебанная ли это паранойя или Мицуя успел что-то сказать, я все равно подошел к ней вплотную, установив зрительный контакт. Я действительно знал, что под взглядом моим слабые люди тушуются и не смотрят более, так что она тут же опустила свои глаза. Уже сев в машину и выехав на проезжую часть, я посмотрел на Мицую: — Ты ей что-то сказал? — Нет, ничего. — Ты ей что-то сказал, не надо мне врать. — Я не вру, у тебя началась паранойя. Ты, кажется, сходишь с ума. Ран, давай обратимся к специалисту. Мы сможем справиться вместе, я помогу тебе, как было всегда. Я люблю тебя. Все будет хорошо, — он подался вперед, кладя руку на мое плечо. — Все и так хорошо, — сказал я. Помню, как глаза его остекленели. Мы ехали еще двести, триста, затем четыреста километров, я старался не заезжать в города, чтобы миновать пробки и полицейские посты. Мир погружался во тьму, а Мицуя все не засыпал и почти со мной не разговаривал. Темная ночь и свет луны, иногда напротив — фары машин, каждую из них я воспринимал враждебно и настороженно. Я не был болен, разве что только желанием обладать. Утром в 5:03 он не выдержал. — Прошу, давай выйдем и подышим свежим воздухом. Я больше не могу. Я послушно остановился и, выйдя, взял его за руку. Нас встретило поле поникшими колосьями, земля сырая проваливалась. Он остановился в паре метров от машины, вдохнул глубоко и обнял меня очень крепко. Я обнял его в ответ так нежно, как никогда, я просто хотел, чтобы он продолжал меня любить. — Ран, я прошу тебя, опомнись. Мы с тобой жили хорошо, у тебя ведь стабильная работа, ты готов бросить ее ради… этого? Ради обладания мной ты хочешь украсть мою свободу? Я и так верен тебе, я никогда не изменял, но мне нужны мои любимые люди. Мама, сестры, друзья, это все другое, а ты — отдельная часть моего мира, ты большая его часть, я люблю тебя очень сильно. Я обнимал его тело, кажущееся мне сейчас таким хрупким, сломленным, я даже чуть приподнял его над землей, сжимая в объятиях и понимая, как же сильно он похудел от болезни. Тут же вспомнив об этом, закутал его в свое пальто, прижав крепче к себе, и он обнял меня вновь. Я гладил его по голове, говорил: — Ты совершенно точно никогда меня не поймешь. Обладание тобой — высшая степень удовольствия для меня. Я никогда не хотел, чтобы кусочки тебя принадлежали кому-то еще, даже если огромный кусок принадлежит мне. Я очень жадный ребенок. Очень жадный, Мицуя. Ты не моя личная игрушка, но ты мой личный человек. Такаши сжался, но его плечи не дрогнули — он не заплакал. Никогда он не заплачет, никогда он не был слаб передо мной. В глазах промелькнули отвратительные, ненавистные мне моменты — эти чертовы яблоки, которые так старательно чистили для него Хаккай и Эмма, я так хотел, чтобы они исчезли из нашей жизни. Я не желал, чтобы его эта рыжая подруга приходила к нему, трогала его, любезничала, чтобы он любезничал в ответ и делился с ней тем, что по праву принадлежит мне — вниманием, любовью, заботой. Он мой отныне, я сжал его плечи своими руками, и теперь они казались мне такими узенькими и хрустальными. Я совершенно точно знал, что теперь его жизнь зависит лишь от меня. Утреннее поле покрылось густым туманом, но Мицуя был прямо передо мной — я его видел, его чувствовал, его трогал, им обладал. Все закончилось через несколько недель. Уехали мы тогда очень-очень далеко и никаких хвостов за нами не было. Мы останавливались в гостиницах, я пытался делать все, чтобы Такаши улыбался, но он с каждым днем все увядал как комнатное растение, которое позабыли в затхлой одинокой комнате. Я любил его, обнимал и целовал. Помнится, так исступленно гладил его руки, довольствуясь сладким моментом обладания — эти руки принадлежат мне, и никто их не трогает, кроме меня. И Такаши позволял гладить его руки, обреченно заключив их в оковы моих. У Мицуи не было сил даже бриться, и он оброс щетиной. А позже и не появилось сил, чтобы есть — просто не смог держать в руках столовые приборы, так что я кормил его сам. Утром я пошел вниз за завтраком, чтобы принести в номер, накормить его и отправиться в путь. По обыкновению закрыл номер на ключ снаружи и спустился. Вернувшись с его ебанным завтраком, я обнаружил открытое настежь окно, и занавески колыхались от осеннего ветра. Я посмотрел вниз и понял, что не учел одного — под вторым этажом был козырек крыльца придорожной гостиницы, он, вероятно, спрыгнул на него и затем уже — на землю. Я направился вниз сломя голову, не понимая, почему Мицуя пытается от меня сбежать, когда у него есть все — вся моя ласка, вся моя любовь. Но он убежал. Я повторял про себя: если нет тебя — нет меня. Нет тебя — нет меня. Искал его, сначала мечась по парковке, спрашивая у всех подряд, затем побежал в поле. Его не было, нигде не было. В какой-то момент я даже начал сомневаться, а существует ли он вообще. Может быть, это плод моего воображения, может быть, я правда болен? Я просто сел на землю в домашней одежде, даже не чувствовал холод, мне было настолько наплевать на все окружающее, что я даже засомневался в существовании не то что Мицуи — этого мира. Может быть, я уже умер? Я вернулся за револьвером, припасенным мной на самый крайний случай, и в беспамятстве пошел на поле, чтобы убить себя. В моей голове было пусто так же, как и в сердце. В сердце огромная дыра, зияющая. Если я для Мицуи огромный кусок, то он для меня — все пространство. Он был в одном свитере и выбежал ко мне на поле поникших подсолнухов, пробираясь через них и встречаясь со мной взглядом. Ужаснулся, вырвал револьвер из моей руки, выкинул его куда-то. — Прошу тебя, прекрати это! Прошу тебя! Ты должен побороть себя, давай не будем возвращаться, будь по-твоему, но тебе нужно вылечиться! Я буду с тобой, я буду с тобой всегда! Я буду твоим, я и был твоим. Помнишь, как про нас говорили — идеальная пара, мы ведь и правда такие, но что-то пошло не так, тебе нужно к врачу, я тебе помогу. Я тебе помогу, — он был готов заплакать, его красивое побледневшее лицо исказилось гримасой ужаса. Я усмехнулся тогда. — Ты не понимаешь, милый. — Я попытаюсь понять! — он обнял меня. — Не могу тебя отпустить, но не могу стать другим, жить этой жизнью не могу больше. Мы справимся, поверь! — Убегай, и лучше бы тебе не оглядываться. Я не стану другим, Мицуя, я не стану. Освободи себя, убегай. Он метался в сомнениях. Повалил меня на землю и стал бить по щекам, потом целовать мое лицо, затем снова бить, будто бы хотел, чтобы я очнулся. Я уже не знал, живой ли я, живой ли Мицуя — может быть, я убил его давно, и мой мозг выдумал идеальный мир, где Такаши принадлежит исключительно мне. — Убегай, держись от меня подальше. В одно мгновение я не увидел лицо Такаши — только подсолнухи с отцветшими сморщенными лепестками. Не знаю, сколько я так пролежал, и не знаю, сколько я бродил по полю в поисках выброшенного револьвера. Мне думалось, что такого не может быть, чтобы я смог его отыскать, но он будто сам нашел меня, я почувствовал револьвер ногой и поднял. Застрелил самого себя. Мое сознание угасало, и я подумал, что забвение — это лучший исход человеческого существования. Нет больше чувств, нет больше этой боли. Это хорошо.