сон во сне.

«— Здравствуй! — Здравствуй! — Сияешь? — Сияю. — Который час? — Двенадцатый примерно… Там, на Земле, в этот час, Лучше всего видно нас. — А как же дети?.. — Дети? Спят, наверно…»

Мицуя очнулся резко, будто от какого-то страшного сна, потому что сердце его грохотало как от испуга. Стучало в висках, пульсировало в шее, из груди выпрыгивало. Он огляделся, спросонья это было трудной задачей: в глазах сплошная муть и резь, так что пришлось долго привыкать прежде, чем он обнаружил себя на лавандовом поле. Поле это было не бескрайнее, точнее даже ограниченное в пространстве — вдали виднелись накрененные стены. Поначалу он не думал, что оказался в каком-то помещении, потому что солнечный свет был такой яркий, что странно подумать такое. Однако Мицуя поднял голову и обнаружил наверху то ли потолок, то ли одну из стен. По бокам огромные окна, в которые и проникал этот свет. Позади — крыша с дырой больше него по крайней мере раза в четыре. Мицуя резко поднялся на ноги: в окна и дыру проникал ветер, и лавандовое поле тихо колыхалось. Он оторвал часть соцветия и перетер между пальцами, понюхал — этот цветок точно живой. Значит, и я живой, подумал Мицуя. Ощущение было, что он находится внутри огромного дома великана, либо же он сам уменьшился, а дом этот обыкновенный, точнее когда-то им был. Что-то случилось: возможно его поломали, возможно от старости накренился, возможно он вовсе когда-то был сожжен. Одно было ясно: опасности здесь нет. По крайней мере, своему чутью Мицуя всегда доверял. Он стал идти по лавандовому полю, добрался до одного из огромных окон и запрыгнул на раму — это было нетрудно сделать, потому что у окна не было стекол. Он посмотрел вниз — осколки там не валялись, а значит, можно спокойно спрыгнуть. Прежде он огляделся — далеко вперед простиралось поле диких цветов, стояла знойная погода, и ему даже стало жарко. Такаши прыгнул вниз, ощущение от приземления было странное, будто земля специально стала столь мягкой, чтобы сделать его прыжок достаточно безопасным. Мицуя посмотрел назад и оказалось, что окно, с которого он спрыгнул, было от него на высоте по крайней мере пятиэтажного дома — прыгни он как обычно, поломал бы себе все конечности и не смог подняться, однако он даже не почувствовал масштабность своего прыжка. Такаши прислушался к себе: нет, его голова совершенно ясна, и он не чувствует боли, помутнения рассудка, даже наоборот — Мицуя ощущал себя посвежевшим, выспавшимся, в хорошем расположении духа, только все это было странно, и это мягко сказано. Он направился по полю, не зная куда идти: Такаши размышлял, что было бы здорово обойти этот огромный дом с другой стороны, но он такой большой, что Мицуя едва ли мог оценить масштабы, и оставалось ощущение, что обход займет у него по крайней мере два часа и ни к чему не приведет. Мицуя подумал: «Вот бы подул ветер», потому что он начал покрываться испариной, и во рту пересохло. И тут поднялся ветер — приятный и прохладный, охлаждающий его тело. Как вовремя, подумал Такаши, и пройдя еще несколько шагов вперед, обнаружил ручей: он тёк стремительно, а значит, для этого была необходима хоть какая-то возвышенность, и оказалось, он не замечал, как слева, в ста метрах от него, образовался холм, покрытый зеленой сочной травой. Мицуя хлебнул живительной влаги из своих рук, умылся, и ему стало еще легче. Когда он нагнулся, у ручья обнаружил орхидею, это не ускользнуло от его глаз, он сначала подумал: «Как странно…», а потом будто сам себя стал успокаивать: «Что странного? Орхидеи любят тепло и влагу». Такаши подумал, что лучше ему идти вдоль ручья хотя бы на этот холм — может быть, оттуда ему будет виднее этот мир. До холма он не смог добраться без потрясений. В хорошем расположении духа и с ощущением некоего авантюризма и любопытства, задаваясь вопросом: «К чему это приведет?», он стал дальше пробираться через поле, приминая колосья и цветы голыми ногами. Течение ручейка Мицуе нравилось — такой приятный звук, напоминающий ему о чем-то… будто ручей пытается с ним заговорить, что-то ему сказать, но это вовсе не так, просто чувство чего-то родного его не покидало. — Привет, — послышалось за спиной. Мицуя резко повернулся. Возле него шел парень, неторопливо передвигая своими длинными ногами. Резких движений он не совершал, в руках ничего не держал, Мицуя приметил это сразу. — Ты кто?! — растерянно спросил Такаши, но постарался не выдавать своего волнения. — Не пугайся, я могу с тобой познакомиться? — Когда я оборачивался раньше, тебя не было, — нахмурился Мицуя. — Как я могу не пугаться, если ты возник из ниоткуда. Выражение лица незнакомца сменилось: оно приобрело несколько невинный взгляд, как бывает, взрослые пытаются разговаривать с ничего непонимающими детьми, которым неведомы все секреты этого мира, и они объясняют им, к примеру, что кошку нельзя дергать за хвост, потому что ей будет больно. Вот с таким выражением лица он это говорил, что Такаши, честно говоря, возмутило. — Как это, из ниоткуда? Ты видел орхидею у ручья? Я вырос из нее. — Это странно! Объясни. — Ты мог бы остановиться в любом месте вдоль этого ручья, но ты сделал это именно там, где рос я. И мог бы меня не заметить, но ты заметил. Вот я и здесь, ради тебя. Мицуя устало потер переносицу: ему были неведомы тайны всего происходящего. Должно быть, он находится в очень реалистичном сне. — Слушай, а ты знаешь, что здесь происходит? И как я здесь оказался. — Да, знаю, Мицуя. Я все знаю, и имя твое знаю. Но ты все сам поймешь, милый. А сейчас пойдем за мной. Парень обогнал его и пошел впереди, взяв Мицую за руку, Такаши стал противиться и остановился, уперевшись пятками о землю: — Подожди, Ран! Ох… Незнакомец, который тотчас перестал быть незнакомцем, растянулся в улыбке: — Вот видишь, и ты тоже все знаешь. А имя свое я не говорил. Мицуя нехотя направился за ним, Ран все еще держал его за руку, обращаясь как с маленьким дитя, но Мицуе почему-то не становилось странно или страшно — рука Рана была такая прохладная, и Такаши было удивительно спокойно. Возможно, он ведет его на верную смерть, но ничего не поделаешь — у Мицуи попросту нет ориентира, куда ему двигаться и что делать дальше, а этот парень, похоже, знает абсолютно все об устройстве этого мира. Они шли к холму, и вскоре Мицуя стал замечать, как они идут на возвышение. Такаши заприметил, что его дыхание совершенно ровное, хотя обычно, поднимаясь в гору, возникает одышка. Но сейчас было все легко. Мицуя посмотрел на Рана, а тот взглянул на него в ответ: — У людей не бывает фиолетовых глаз, — спокойно произнес он. — А я необычный человек, — произнес он. — И ты тоже необычный, ты смог вырастить из орхидеи меня. — Я ничего не делал, — сказал Такаши. — Ты сделал всё как надо, — хитро улыбнулся его собеседник. Они продолжили держаться за руки и взбирались по холму — Мицуе казалось, что слишком уж долго они это делают и должны давно подняться на самую высокую точку, и тогда Такаши посмотрел вдаль… А там, из ниоткуда, возник дом, только он был старый, иссохший, с накрененной крышей. — Откуда этот дом? — в исступлении спросил Мицуя у Рана. — Из моих воспоминаний, — коротко ответил парень. — Мы в твоем сне? Или в какой-то игре? Я не понимаю. Ран перевел взгляд с Мицуи на домик и указал на него пальцем: — Гляди, Мицуя, там на крыльце что-то есть для тебя. Они подошли к домику, а на крыльце стоял термос с кипятком и корзинка с чайными пакетиками, пластмассовыми тарелками, двумя яблоками и пакетами лапши. — Это нам? — недоверчиво спросил Мицуя. Он вдруг почувствовал, что жутко хочет есть, хотя до этого момента не замечал свой голод. — Да, давай пообедаем. Термос был наполнен кипятком, и Мицуя перестал находить в происходящих событиях что-то удивительное и странное, потому что странным являлось буквально все. Они залили кипятком лапшу, она стала набухать, Ран заварил чай в кружку от термоса. — Это твоя любимая лапша: сушеный осьминог, средняя острота. Чай с чабрецом и душицей, а яблоко зеленое, кислое, как ты любишь. — Да, это точно. Все что я люблю, — растерянно проговорил Мицуя. Они стали есть, усевшись на крылечке. Мицуя не спешил заглядывать внутрь: было странное ощущение, что попросту не настало время это делать. Мицуя поглядывал на молодого человека: у того распущенные длинные волосы, выкрашенные странным образом, будто кто-то над ним подшутил и обесцветил только часть; телосложение вытянутое, и ему не представлялось удобным сидеть на этом крыльце, Ран кое-как подогнул ноги и ел лапшу; его взгляд был до боли знакомым — Мицую это не удивляло, он ведь откуда-то знал его имя. — Кто ты такой? — спросил Мицуя. Ран дожевал лапшу и проговорил: — Хм… твой любимый человек. Самый любимый человек на свете, ты всегда мне так говорил, — Такаши глядел на него, пытаясь уловить родные черты лица. Они пообедали и выпили горячего чаю — он неплохо утолил жажду, и Мицуя почувствовал себя очень хорошо и спокойно. Кажется, его даже сморило, и они взобрались по лестнице, оставив все в корзинке, ступили на порог дома. На сухих, разошедшихся досках лежал плед. Мицуя боялся ступить дальше: дом был такой старый, будто бы доска сейчас сломается от тяжести его веса. И тогда Ран взял Такаши за руку, и вместе они прошли дальше и легли на плед. Они лежали боком, направив друг к другу лица. Такаши вглядывался в черты его лица, приблизился к нему, и Ран обнял его, не дав шелохнуться и отпрянуть. Мицуя хотел отпрянуть, но одернул себя, будто бы ему и не нужно это вовсе — все и так в порядке. — От тебя так знакомо пахнет, — шепотом произнес Мицуя. Ран пах этой вкусной острой лапшой, деревом и одеколоном. — Почему мне с тобой так спокойно? Ран только ухмыльнулся и поцеловал его в макушку. — Ран, а что будет, если я засну? Странно засыпать во сне, мне жутко, что это к чему-то приведет. — Пока я с тобой, ничего не плохого не случится. Случается только, когда меня нет рядом. Засыпай. — Тогда мне страшно, что как только я проснусь, тебя не окажется рядом. — Я бы убил себя, если бы позволил этому произойти. И тогда Мицуя заснул. Ему ничего не снилось — сплошная пустота, будто бы отключился мозг. Такаши очнулся внезапно, когда уже наступила, кажется, ночь — он будто бы потерял понятие времени в этом месте. Мицуя обнаружил себя в другом положении, спиной к Рану, который его обнимал. Такаши повернулся к нему, но Ран не спал — он смотрел прямо на него фиолетовыми глазами, они светились — вот почему эти глаза казались ему такими странными. — Долго я спал? — Ровно столько, сколько нужно, милый, — проговорил Ран. Мицуя потер глаза и приподнялся. — Нужно для чего? — Для того, чтобы вспомнить про звезды. Они поднялись и выглянули на улицу — небо было усыпано звездами, и млечный путь отчетливо выделялся. — Как красиво, — проговорил Такаши, замерев в одной позе, это его так поразило. Дул прохладный ветер, колыхались полевые цветы, длинные волосы Рана тоже развевались. Не было холодно, только приятно, приятно на душе и в теле, будто бы этот сон сделал его здоровее в несколько раз. — Почему так хочется тебя поцеловать? — спросил Такаши. — Потому что пришло время, — лениво улыбнулся Ран и, придерживая свои волосы, наклонился к Мицуе, поцеловав его в губы. Такаши ответил — очень хотелось, прямо до мурашек хотелось его поцеловать. Мицуя встал зачем-то на носки, хотя Ран наклонился к нему, но в следующую секунду Ран поднял Такаши и стал кружить его над землей с такой легкостью, будто бы он дитя. Ран обнял его, и Мицуе оставалось только лишь повиснуть на нем, не доставая носками до земли. Такаши было очень спокойно с ним, он вкусно пах и по-родному улыбался. — А что будет дальше? — спросил Мицуя, глядя в глаза Рана. — Дальше — все только лучше и лучше: наши поездки на велосипедах, мы найдем старый заброшенный маяк, там проведем ночь, мы будем купаться в реке и целоваться, а еще я познакомлюсь с твоей мамой и сестрами, они будут любить меня, а потом мы станем вместе жить. — А что дальше? Эти воспоминания не могут быть бесконечными, на то это и воспоминания. Пока новое событие не произойдет, воспоминания так и останутся на месте, — Мицуя сам не понимал, почему это говорит. Его мозг будто бы пытался соображать в этом направлении, но постоянно что-то мешало, будто кто-то подкидывал препятствия. — Тогда воспоминания просто будут повторяться, идти по кругу. — И тебя это устраивает? — прошептал Такаши. — У меня есть только это, милый Мицуя. У Такаши почему-то подступили слезы — ему что-то мешало теперь думать позитивно и радоваться так же, как и Ран, он будто бы начинал что-то осознавать, в том время как Ран осознал уже давно — возможно даже именно он являлся виновником в этой ситуации. — Ран, скажи честно, пожалуйста, прошу тебя: Ран, я умер? — Такаши посмотрел на него, слезы застилали ему глаза — он ненавидел плакать, он ненавидел быть слабым. Глаза Рана остекленели, он поставил Мицую на землю. — Это не имеет значение, Така-чан. Пойдем, милый, — он спускался по лестнице и за собой тащил Такаши. — Нас ждут велосипеды, а потом заброшенный маяк. — Ран, я почему-то уже не хочу, — прошептал Мицуя. — Меня не существует. Я есть только благодаря тебе, в твоих воспоминаниях. Но меня нет в реальности. — И что? Видишь, ты умеешь думать и все помнишь. Нам неплохо вдвоем, даже хорошо. Ты так любишь меня, а я тебя люблю. На маяке мы будем долго-долго целоваться и трогать друг друга, а потом… — Я уже слышал это! Ран, погляди вниз! У меня нет тени, а у тебя есть! Ты не можешь оставаться вечно в своих воспоминаниях, ты должен проснуться и жить. Твои воспоминания непрочные, но они никуда не исчезнут. Ран, милый, остановись. Меня больше не существует в твоей реальной жизни, и это не вернуть. — Помолчи, Така-чан. Маяк и велосипеды… Однажды ты подарил мне браслет, который делал из бисера, ты плел его на станке несколько ночей, я носил его с тех пор постоянно, но даже он в конце концов порвался. И тебя больше нет, тебя больше нет, нет браслета, тебя больше нет со мной. — Я навсегда твой Мицуя, Ран, — Такаши больше не знал, что сказать, ему казалось, что это говорит вовсе не он, а сам Ран придумывает это. Мицуя заплакал от того, что все это нереально, и Ран попросту выдумал всё, включая даже этот разговор, и его больше не существует. — Разрушительный круг нужно разорвать. Ран вздрогнул и потянулся рукой к Мицуе, но тут же исчез на его глазах, и Такаши остался один среди огромного поля и бескрайнего неба. Ран еле открывает глаза, слезы за ночь превратились в корочки, и ресницы слиплись. Сегодня сорок девятый день.