сон во сне.

«Лилек, Я вижу, ты решила твердо. Я знаю, что мое приставание к тебе для тебя боль. Но, Лилик, слишком страшно то, что случилось сегодня со мной, чтоб я не ухватился за последнюю соломинку, за письмо. Так тяжело мне не было никогда — я, должно быть, действительно чересчур вырос. Раньше, прогоняемый тобою, я верил во встречу. Теперь я чувствую, что меня совсем отодрали от жизни, что больше ничего и никогда не будет. Жизни без тебя нет. Я это всегда говорил, всегда знал. Теперь я это чувствую, чувствую всем своим существом. Все, все, о чем я думал с удовольствием, сейчас не имеет никакой цены — отвратительно. Я не грожу, я не вымогаю прощения. Я ничего тебе не могу обещать. Я знаю, нет такого обещания, в которое ты бы поверила. Я знаю, нет такого способа видеть тебя, мириться, который не заставил бы тебя мучиться. И все-таки я не в состоянии не писать, не просить тебя простить меня за все. Если ты принимала решение с тяжестью, с борьбой, если ты хочешь попробовать последнее, ты простишь, ты ответишь. Но если ты даже не ответишь — ты одна моя мысль. Как любил я тебя семь лет назад, так люблю и сию секунду, чтоб ты не захотела, чтоб ты не велела, я сделаю сейчас же, сделаю с восторгом. Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь и в расставании сам виноват...»

Танцевал он бесподобно. Коко сидел на одном из немногочисленных диванчиков, обитых бордового цвета кожей. Вечер он ожидал провести в расслабленности и со стаканчиком спиртного. Остальных членов Бонтен Коконой не приглашал и, в общем-то, не распространялся о своих планах на вечер. Честно говоря, с ними он не любил приходить ни в клуб, ни в бар. Расслабляться с парнями у Коко не было никакого желания, и это хорошо, что между ними нет сильных дружеских связей и каких-то мешающих работе чувств, Хаджиме вовсе не хотел иметь с ними ничего общего, а за пределами организации, в свое свободное время, тем более. Хару ему было в глубине души искренне жаль. По его просьбам Коко исправно выделял деньги на кокаин и держал знакомство с несколькими поставщиками, знающими свое дело. Таблетки же Хару добывал самостоятельно, и когда он находился в состоянии наркотического опьянения, Коконой не хотел иметь с ним ничего общего. Хаджиме желал от него откреститься, потому что сам расслабиться не мог — честно говоря, его в это время поедала ответственность за друга, который, в свою очередь, совершенно не боялся за свою жизнь и шел на любой риск и абсолютно любую авантюру. Коко ни раз вызволял его вместе с Хайтани из ситуаций совершенно дерьмовых. Хару напоминал ребенка, которого никто и никогда не любил. Коко порой чувствовал себя плохим родителем, потому что не мог дать ему достаточно тепла — Харучие всегда его было мало. С Раном он не хотел время проводить и подавно. Тот, конечно, не вел себя как Санзу, за которым необходимо было следить, иначе он свинтит из клуба и с концами, Ран просто, похоже, понемногу сходил с ума. Коконой знал, что его убивало, но ничего поделать с этим не мог. С этим в принципе ничего не сделаешь, сложившаяся ситуация абсолютно безвыходная. Хайтани всегда держали лицо — уверенные в себе, они никогда не выдавали своих внутренних слабостей, давая всем окружающим понять, что их никто и никогда не сломает, сколько не пытайся. Все до сих пор так и думают. Коко, находясь в самом пекле организации, знал, что у Хайтани тем не менее слабостей много. И люди это совершенно обычные. Ран прекрасно держался, только Коко видел этот его потускневший взгляд, который вечно кого-то ищет в толпе. Хаджиме знал этот взгляд, потому что был он в абсолютно такой же ситуации. Ран прикрывался похабными шутками, случайными связями. Ну, как случайными, определенный вкус у него прослеживался, Ран был порой замечен в компании какого-нибудь молчаливого парня с пониженной эмоциональностью, и Коко вскоре рассудил, что таким образом они прикрывали свое высокомерие. Ран всегда в них разочаровывался, но на одну ночь, что ж, сойдет. Коконой так не делал. Хайтани необходимо было кем-то заполнить образовавшуюся пустоту, но все это было временно и бесполезно. Коко решил, что с его внутренней пустотой бороться глупо и просто чувствовал ее каждый день, каждую минуту своей жизни. Коко казалось, что он даже с ней смирился. До тех пор, пока Инуи не появился в его жизни. Ну вот, опять. Пустота внутри болезненно сжалась до одной точки, а затем Коко показалось, что внутри него произошел взрыв. Если б это ощущалось физически, то этот взрыв превратил весь клуб в щепки, уничтожил находящихся здесь людей, сделав их порванными куклами, и воцарился бы настоящий хаос. Но все это Коко был вынужден переживать внутри себя. Инупи танцевал на красных каблуках. Закинув правую ногу на пилон, затем также левой ногой удерживаясь на нем, он выгнулся по направлению вниз. Коко жадно глядел на его тело, понимая, что голод не утих до сих пор, сердце и душа все еще любит этого человека. Инупи действительно сделал этому жалкому миру подарок, когда позволил всем находящимся здесь лицезреть его ребра и впалый живот. Белая кожа натянулась, пока он замер в одной позе на пилоне. У Коко сперло дыхание. Ему казалось, что Инуи раздавил его своим каблуком. Размозжил его лицо, растер в порошок, размазал по асфальту как окурок. И Коко почему-то был этому безмерно рад. Сейшу схватился сильными руками за пилон, расправил туловище и ноги, вытянувшись как по струнке, будто сливаясь с пилоном, во весь рост замер в такой позе. Высокий, выше Коко уж точно, ноги его были подкачены, должно быть, каждодневными тренировками на пилоне, но что-то все еще выдавало в нем того юного Инупи, которого знал Коко: угловатость плеч, тонкость его белых запястий и бледной шеи. Инуи опустился на колени, Коко мог видеть его бедра, они были такие белые, особенно в свете софитов, направленном на него; Коконой мог увидеть его задницу, впрочем, достаточно худощавую. Одеяние белоснежное — свободный топ с вечно спадающими бретелями, бандалетки, которые должны находиться на бедрах, но из-за постоянных движений спустились вниз, ближе к коленям (на самом деле, одна бандалетка уже подбиралась к его острой коленке и болталась, вот бы ее оттянуть и окончательно снять) и, черт, белые кружевные шорты. Волосы у Инупи всегда были тоненькие и непослушные, сильно пушились, что не ускользнуло от внимания Коко, потому как они подсвечивались в свете направленного прожектора. Белый лебедь. Но каблуки неизменно красные. Только на лицо его Коко не желал смотреть. Потому что сердце непременно бы защемило, и стало бы трудно дышать. Он спустился со сцены, как ангел на землю. Коко было страшно, странно, Коко было до лихорадки плохо и одновременно с этим он чувствовал себя благословленным. Кожаный диван заскрипел, Коконой дрогнул, но остановил себя и остался в той же позе, однако внутри был натянут как струна. Инупи блуждал средь столиков, невзначай касаясь плеч своих недавних зрителей. Долго расхаживать не пришлось — один из мужчин поманил его рукой, на столик положил несколько купюр, это означало, что Инуи может станцевать для него, чем он и занялся, расставив колени по обе стороны от ног своего гостя. Коко почувствовал, как его накрывает волной ревности, снова чуть не подорвался с места, но сдержался. Выудил пачку из внутреннего кармана пиджака, отсчитал несколько крупных купюр — этого было достаточно, чтобы Сейшу провел с ним полчаса. Трогать танцовщика было запрещено, но гость, лицо которого было скрыто от Коко, поскольку Хаджиме находился позади него и несколько правее, поднял руки, прикасаясь к талии Сейшу, за что получил хлесткий удар. Гость, впрочем, не возражал, возможно, такое отношение ему даже нравилось, и Сейшу продолжил танцевать, попутно, похоже, кидая ему какие-то фразы или, быть может, отвечая на его реплики. Коко поджал губы, его выворачивало наизнанку. Следующим был столик Коконоя, и Сейшу, покинув «старого пидараса», каким Коко его уже обозвал в своих мыслях, направился к диванчику Хаджиме. Совершенно буднично, будто бы Коко какой-то абсолютно незнакомый человек, он также расставил колени и положил руки на его шею. Вот чего боялся Коконой. Лицо Инупи ничего не выражало. Оно было совершенно хладнокровным, безучастным. В то время как Коконой, должно быть, выглядел как полный дурак — все еще блестящие глаза и рот, раскрытый в немом восхищении, его выдавали. Инупи продолжал танцевать. Коко внимал его движениям, его запаху, его особенной ауре. Это была аура аристократа, который, впрочем, оказался не в том месте и не в то время, потому что аристократом он никогда не был, не был богат и являлся сиротой с малых лет, и попал сюда, естественно, не от скучной жизни и недостатка внимания. — Выглядишь как преданная собачка, — проговорил Инуи, и у Коко что-то больно кольнуло внутри. — Зачем ты так со мной, — проговорил он пересохшими губами, — Инупи. Сейшу танцевал, его бледные бедра были напряжены, Коко посмотрел на них мельком, но тут же вернулся к его лицу, пытаясь вникнуть, что-то найти в его глазах. — Я не хочу тебя здесь видеть больше, — длинными пальцами он скользнул по шее Коко, отчего у того прошелся табун мурашек, а тело вовсе будто окаменело. — Прошу тебя, пусть это будет последний раз, когда я вижу твое глупое лицо. Коко собрал остатки достоинства. — Прости, но я заказал тебя на максимальное время. И ты как ни крути будешь видеть мое глупое лицо еще полчаса. — Вовек бы не видел. Коко поджал губы и опустил глаза. Господи, почему, почему, почему все так. Почему всякий человек несчастен и одинок. Почему так несчастен я и почему я встретился однажды с тобой, почему бы мне не перетерпеть эту боль, не стерпеть эту любовь и забыть ее. — Прости, — обронил Коко и положил руки на его талию, прижав к себе. Этого делать категорически нельзя, и Хаджиме ждал удар, ругательство, что угодно, но Сейшу остался неподвижен. — Посидим вот так. Инупи вцепился в его плечи, он хотел оттолкнуть, но не смог. Вскоре он обнял Коко, как бы закрывая руками от окружающего мира. Почему-то не было желания сексуальной близости, Сейшу не хотелось даже поцеловать, просто остаться вот в такой позе надолго, может быть, на вечность: это чувство напомнило Коко картинки в учебнике по истории, где были найдены останки обнимающих друг друга людей после извержения Везувия. Вот такое это было чувство, полной безнадежности, ощущения, что «завтра» уже не настанет, и есть только этот момент, в котором оба они обречены. Инупи почувствовал горячее дыхание Коко. Он заговорил: — Я прошу тебя, давай покинем это место, Сейшу, я сделаю все что угодно. Я обеспечу тебе безбедную жизнь и не придется крутить задом тут по ночам, ты будешь в теплоте и безопасности, я спрячу тебя. Ты будешь в безопасности, я спрячу тебя. — Знаешь, что нас отличает? Я хороший человек, который остался хорошим. А ты хороший человек, который был вынужден стать плохим. Хотел бы я сказать тебе так же, как и ты мне сейчас: «бросай все и останься со мной», но ты уже не сделаешь этого, слишком поздно. Чуть погодя Сейшу добавил: — Мой милый Коко, как же ты настрадался. У Коконоя потемнело в глазах. Ему почудилось, что у Сейшу вырастают лебединые крылья, и сейчас он исчезнет, лишь раз взмахнув ими. — Прошу тебя, выйдем. Они вышли через запасной вход, открывающий неприметный вид на стену леса вдали. Сейшу остался в своем сценическом одеянии, и Коко снял черный пиджак, повесив его на угловатые плечи Инупи. Они закурили, Сейшу укутался в пиджак, Коконой иногда грел руки мужчины в своих, когда они держали сигареты в зубах. — Я каждый день думаю о тебе, о жизни с тобой. Может быть, если бы тебя не стало, мне даже было лучше, — чуть погодя добавил: — Прости меня, Сейшу. Я совсем расклеился. Мне кажется, я постарел на пятнадцать лет, я так много потерял в попытках забыть о возможной жизни с тобой. — Я всегда шел за тобой, Коко. Но затем, когда ты вступил в Бонтен, я не стал идти за тобой, я пытался забрать тебя себе. Ты взял так много на душу, такой грех. Ты никогда не отмоешься, Коко, никогда не отмоешься от этих грязных денег. Публичные дома и казино, кажется, это малая часть из всего того, что я слышал о вас последние семь лет. Я не могу быть частью этого. А ты не можешь покинуть этот мир. Возможная жизнь со мной, Коко? Я бы никогда не сделался твоим, я бы никогда не связал свою жизнь с тобой. Он смял окурок о железные перила и кинул в урну позади себя. Повел плечами, намереваясь снять пиджак, но Коко возразил: — Пиджак оставь себе. Инупи посмотрел на него и нагнулся за поцелуем, но Хаджиме отпрянул от него как от прокаженного, чуть было не соскользнув со ступеньки. — Прошу тебя, не надо этого. Коко спустился по лестнице и отправился куда-то в одной лишь синей рубашке сверху. Инупи застыл у двери, кутаясь в его пиджак, стоя в нерешительности, будто бы ничего и никогда не будет решено, даже если словесно они все друг другу высказали. Сейшу набрал воздух в рот и крикнул: — Коко! Коко пообещал себе не оборачиваться, и хоть тело дернулось в попытке сделать это, он все равно сдержался. Коконою захотелось обнять себя за плечи: то ли было холодно, то ли было желание справиться с обволакивающим одиночеством. На пустой асфальтированной площадке, в тишине, где вдали лишь звучал лес, послышался цокот каблуков. Это значило лишь одно: Инупи тоже до сих пор сомневается, несмотря на все высказанное им ранее. Лучше бы Сейшу это прекратил первым, но Коконой прямо сейчас слышал, как Инупи приближается к нему, и в итоге сам не выдержал — обернулся. — Ручку мне дай! — У тебя в пиджаке, — ошеломленно сказал Коко, тут же поняв: он настолько потерялся в этом вечере, что даже забыл в уже не своем пиджаке бумажник и телефон. Идиот. Инупи нервно стал шарить во внутреннем кармане, выудив оттуда ручку и цокнув недовольно, видимо, от того, что не нашел там блокнот. Он взял руку Коко в свою — Хаджиме почувствовал в это время, какой же Инупи ледяной — и написал чернилами номер на ладони. — Я поменял номер. Как и ты его поменял, придурок. Позвони мне. Коко ничего не смог сказать. Инупи был слишком нервный, как будто вот-вот хотел заплакать, но Коконой даже не помнил его когда-либо плачущим. Он вручил Хаджиме бумажник и телефон и укутался в пиджак, идя прочь, даже не попрощавшись.

***

Инупи отказался встретиться в кафе, ресторане или гостиничном номере и тут же заявил, что хочет увидеться у моря, где Инуи будет ждать Коконоя на пирсе. Хаджиме удивлялся, как сильно Инупи изменился, и не то чтобы ему это не нравилось, он просто чувствовал в нем требовательность и стойкость. Прошлый Инупи всегда терялся, когда ему предстоял выбор, но, наверное, тот роковой выбор, когда он решил не идти более за Коко, стал для парня решающим. День был холодный и ветреный, оттого Коконой совершенно не хотел встречаться с ним на море, они оба могли бы заболеть. Но Сейшу настоял, возможно, его нелюбовь к вычурным дорогим местам так и не притупилась. Инупи услышал его шаги по деревянным доскам и обернулся. Сейшу любил одеваться простенько, он был одет в серые брюки, черную водолазку и кремовое пальто. Инуи сливался с фоном посеревшего неба и помутневшего моря. Сейшу протянул руку, чтобы поздороваться, но Коко поймал ее и поцеловал, рука его дрогнула, однако Инуи не вырвал ее. Коко всегда делал из него какого-то принца. — Ну, зачем ты так… — Сейшу старался не смущаться, но все же, когда их взгляды столкнулись, свой взгляд опустил. Это заставило Коко улыбнуться. — Как у вас там дела? — намекая на дерьмовые обстоятельства, сложившиеся на данный момент в организации. Инуи не знал, с чего начать, поэтому задал вопрос вот так в лоб. — Поставили урну в колумбарий в деревушке. Мы все чувствовали, что после самоубийства Майки Санзу отправится за ним, я… честно говоря, когда мы поставили урну, и я увидел, что место рядом свободно, тут же понял, что в следующей ячейке поместим Хару. Так и получилось. Сейшу поджал губы. — Не надо слов, Сейшу. Я думаю, не надо говорить «мне жаль» или «я сожалею», вся правда в том, что, наверное, они оба этого хотели. И раз они этого хотели, давай не будем их жалеть. Мне кажется, им сейчас спокойно. Сейшу понимающе кивнул. Они сошли с пирса на берег моря, оно решило будто бы показать им свой характер и подняло волну, намочив их ноги по щиколотки, из-за чего оба мужчины в унисон коротко крикнули и посмотрели друг на друга. — Сейшу! — Что?! — Почему именно сюда?! — А что тебе не нравится? — Сегодня погода хуже некуда, тебе плевать, что мы ноги намочили?! — Это же круто. — Что тут крутого? — раздраженно спросил Коко, а Инупи в это время зачерпнул воды в ладони и плеснул на Коконоя. Тот от неожиданности отпрянул, затем посмотрел на последствия действий Сейшу — дела были плохи, мокрое пятно красовалось на пальто Хаджиме, а об обуви и говорить не приходилось — его кожаные ботинки были наполнены водой и проваливались в мокрый песок. — Я понял, — равнодушно сказал он и толкнул Инупи к морю, впрочем, придерживая его за плечи, Сейшу тут же обдало волной, так что весь подол пальто и брюки насквозь промокли. Инупи выдал что-то нечленораздельное вроде: «Ах, ты!» Нужно быть очень наивным, чтобы думать, что в силу своей внешней хрупкости и худощавости Инуи будет слабым. Коко не сомневался: у Сейшу достаточно много сил, например, чтобы столкнуть Коконоя. Того полностью с ног до головы обдало водой, и пока Коко переживал шок от этой внезапной шуточной драки и ее последствий в виде ледяной воды, залившейся за шиворот, Инупи крепко его поцеловал. Коко мокрой рукой схватил его за шею, и стоило Инуи отпрянуть, поцеловал его уже сам. — Мы когда-нибудь поговорим? — произнес Коко. — Мы всю жизнь пытаемся поговорить, достало уже. Пойдем лучше пить! — Сейшу мы мокрые, хоть выжимай. Ты заболеешь. Инупи подал Коко руку, он поднялся, особенно мокрый по сравнению с Сейшу. — Тогда поедем к тебе домой.