Buck the trend

      В этом веке люди говорили о смысле жизни больше, чем о самой жизни.       Нет, вы не подумайте, Баки был чертовски рад, что у них было на все это время. На ванильные цитаты на своих страницах в соцсетях, на зачитывания великих философских трудов для объяснения материй жизни другим людям, просто чуть более ленивым, на заумные размышления ни о чем.       Бесило то, что люди все равно постоянно жаловались. Будто им в подкорку зашивали код, который так и призывал жаловаться на все, что они видят.       Люди много говорили о смысле жизни и мало любили жизнь.       Ему казалось, что все должно быть как-то наоборот.       — Ты проливаешь виски, а должен изливать душу, — мягко пожурила его девочка с волосами цвета неоновых огней магистрали, наливая ему новую стопку гай-бола[1] и вытирая стойку полотенцем. — Таковы правила.       Баки фыркнул.       — Я плачу, так что и правила могу выдумывать. Моя душа не так сильно отличается от виски.       Девочка закатила глаза.       — Сообщи, когда решишь продать ее по восемь фунтов за стопку.       — Нет уж, — Баки дернул головой. — Душу продавать я больше не буду. Это не очень приятно.       — Поверю на слово.       У девочки на футболке было написано «Если найдете меня, верните Бобу», а у громилы, что подметал пол - «Я - Боб». У Баки руки зачесались, так захотелось написать на себе что-то похожее.       Только он не знал, чей адрес указать. Чье имя.       Кому он принадлежал?       Современные психологи сказали бы ему, что самому себе, и больше никому другому. Что Баки - самостоятельный человек, что у него есть права, да, даже такие простые, как принимать решения. Баки знал это лучше, чем собственное имя - в книжке прочитал.       Вот только чувствовал он себя, как открытая рана, присыпанная тальком и солью.       Впрочем, рану можно было оставить затягиваться в спокойствии - вдали от всего, чтобы она зарубцевалась, пока ее снова не дернут клинком вверх, дабы получить доступ к его внутренностям. У Баки на этот вечер были дела поважнее.       Он ехал на поезде, запрятав левый рукав куртки в карман, чтобы не привлекать внимания, и смотрел в окно, по которому гадко стекали капли дождя, так как вся Шотландия была дождем, и дождь был Шотландией, смотрел-смотрел и думал.       Думал о Стиве, разумеется.       Сложно было не думать.       Стив был человеком из его прошлого, героем с выцветших страниц романа, коротким черно-белым роликом на единственном экране, к которому Баки имел доступ. Баки до усрачки боялся его - большого, мощного, тихого, с какими-то странными тараканами в голове. Боялся, потому что не понимал его.       Когда-то давно он мог взглянуть на его лицо и прочесть на нем все, что ему было нужно.       Сейчас же Баки был первоклассным шпионом и солдатом, даже с закрытыми глазами и одной рукой готовый выступить против всех пассажиров этого поезда, если понадобится, но Стив повергал его в ступор. Баки понятия не имел, чего Рождерсу от него надо.       Ясно же, что все прозрачно - Стив потерял друга, а теперь вместо него нашел ассасина и вознамерился спасти его бренную душу. Ха. Было бы что спасать.       Баки честно верил, что ему это надоест. Не потому, что Стив легко сдавался, а потому, что Баки не нуждался в спасении. Он был изгажен морально и физически, но у него было время с этим смириться.       Он даже вспомнил, как звали его мать.       Он мог искосить половину Белого Дома исподтишка и обвинить в этом другую половину. У него были старые клиенты, которые выкашивали ублюдков, и Баки с радостью им в этом помогал.       А потом влез неугомонный Роджерс.       С этими своими сверкающими голубыми глазами, щитом и верой в лучшее, наивный, будто нарисованный.       Баки тогда сплюнул, подумал тихо «да блядь, да пошло оно все нахер» и попытался смыться. Когда не получилось, попытался снова. А там уж весь супергеройский круг сел ему на хвост и стало не до кошек-мышек.       Он открыл глаза, лениво глядя на пролетающие мимо поля и поежился, дернув левым плечом. Оно всегда болело, когда он ездил в поезде, фантомной, странной болью, будто наливающей его мышцы свинцом. Эта боль была из другого времени.       Напротив него сидели две монахини, как положено, в дорожных рясах, но с яркими сумками от какого-то известного дизайнера. Баки скользнул по ним взглядом.       У него не было проблем с религией, никогда. Они с семьей исправно ходили в церковь по воскресеньям, а еще на Рождество и Пасху (повзрослев, Баки еще мирно отсиживал службу в центрах Армии спасения, поскольку это было условием получения пайка и одежды, а Стив был слишком горд), слушали мессы и крестились вместе с десятками людей, что искали упокоение для своих бренных душ.       Баки читал псалмы и даже пел в церковном хоре - целый год, между прочим, пока ему не исполнилось двенадцать и он не увлекся пиратами, решив, что мальчик из хора - не его дорожка. Проблемы с религией были, как ни странно, у Стива.       Возможно, его мозги и пропускали через мясорубку, но было что-то, чего Баки не смог бы забыть никогда. Так вот, это был Стив и его идеи.       «Бред», — фыркал иногда Стив после службы (они ходили в одну церковь), убедившись, что их семьи далеко позади. «Мы постоянно повторяем “Господи помилуй”, воздаем Ему честь и молимся, стоя на коленях. Да нет Ему до нас никакого дела, почему никто не понимает?»       Чаще всего Баки ничего не говорил, но иногда, когда Сара работала в утреннюю смену, и Стив ходил без нее, все-таки тихо качал головой.       «Может, им просто надо во что-то верить? Во что-то, что их спасет?»       Из них двоих Баки был счастливым оптимистом. Стив же представлял собой ком ледяного реализма и даже цинизма, и смотрел на него с таким видом, будто Баки нес несусветную чушь, а потом фыркал.       «Почему бы им просто не верить в себя?»       После того, как газеты и радио затрещали о событиях на базе Перл-Харбор, у Стива, разумеется, нашлось, что на это сказать.       «Люди ради Него вели войны, Бак. Насаждали Его религию другим в глотки, а если те отказывались, то жгли, резали, свято уверенные, что их направляет Его рука. Но никто ими не управлял. Им просто хотелось жечь и резать. А теперь другие люди возомнили себя богами, и во их имя тоже взрывают и убивают. Нахер это. Это не религия, это фанатизм».       В тот день Баки впервые пошел в церковь один. Он не молился и не слушал мессу, просто сел на скамью и сидел, думал. Смотрел на печальное лицо Христа и не мог… Не мог понять, почему Стив так предубежден против всего, что не доказано наукой.       Баки не мог верить только в себя, например. Он верил в Стива, конечно же. Но и в Него тоже верил. Иначе бы сошел с ума.       А потом он потерял Его в бессчетных камерах, промывке мозгов и боли. И перестал верить. Вот так просто.       Поезд мягко затормозил в Манчестере, и Баки ненадолго вылез на перрон - закурить. Дурацкая привычка взяла свое в прошлом году, когда он еще обивал пороги пустующих квартир Бухареста и курил от нечего делать. Баки даже завел ритуал: одна сигарета в руке, другая за ухом, пожарная лестница и странное, будто полыхающее небо над головой.       В те вечера он, как правило, пытался вспомнить Бруклин. Не ту вонючую дыру, которой была его квартира, нет, он вспоминал старые машины и то, как пахло по вторникам на пересечении Атлантик и Флэтбуш, и как звенели колокола в их церкви на Тэмпл-сквер.       Иногда Баки вспоминал, и это были хорошие дни, когда он докуривал вторую сигарету и валился на спальник мешком, прикрывая глаза и зная, что кошмаров не будет. Но чаще всего в голову не лезло ничего хорошего, и тогда Баки наказывал себя, выкидывая вторую сигарету, сглатывал и думал, что будет лучше, если он вообще не будет спать. В итоге все равно шел, потому что все нормальные люди так делали, а потом комкал спальник в ногах и просыпался с солеными щеками, резко садился на своем говняном пыльном полу и старался дышать, считать вслух секунды, чтобы не сойти с ума.       Тогда же Баки стал таскать книги с уличных ларьков - ненадолго, потом он их всегда возвращал, чтобы не превращать убежище в библиотеку, но книги здорово помогали справиться с тем ужасом, что накатывал на него после кошмаров.       Старую, помятую копию «Хоббита» Баки так и не вернул владельцу, сунув ее в рюкзак. Книга тоже напоминала ему о чем-то хорошем, пусть он и не помнил, как читал ее в первый раз, а еще она почему-то отличалась от той версии, что помнил Баки. Она была более… зловещей [2]. Как и он сам.       «Дело», — сердито напомнил сам себе Баки. Снова прикрыл глаза.       Этим стоило заняться давно. Но он все выжидал, почитывая разное, думал, когда Стив заговорит об этом. О триггерах в его голове. О том, что Баки опасен. Что с этим надо что-то делать.       Но нет, куда там - Стив лишь глазел побитым взглядом, когда думал, что Баки не видит (Господь, Баки видел все, он был шпионом большую часть своей жизни, он умел смотреть), ходил вокруг да около, но не трогал и даже не заговаривал с ним. То ли от того, что сам боялся, то ли от того, что Баки не выражал недовольства своим положением.       В общем, Роджерс буквально был готов играть роль призрака, лишь бы Баки торчал рядом, как завалявшаяся граната, так что Баки не сильно этому противился. Он ждал.       И дождался.       Правда, ждал он несколько иного.       Он думал, Стив съебет - сбагрив Баки кому-то, кто будет в состоянии его контролировать. Или найдет крио-камеру, в которой Баки будет лежать, как слишком дорогая баранья нога, которую жалко выбросить, до лучших времен. Он думал, Стив не станет цепляться за него, как утопающий за спасательный круг. В прямом смысле. Круг пойдет ко дну вместе с утопающим.       Стив держался за него крепче, чем ребенок за юбку матери.       Казалось, дай ему волю - и он влезет Баки под шкуру, радостно воткнет в эпителий американский флаг и провозгласит это своей территорией.       Вот Баки и сбежал.       Это… пугало.       Пугало не так, как вид обычного кресла в парикмахерской, нет, не до ледяного ужаса и желания кричать. Баки пугал он сам - он не знал, что ему делать с собой и что ему делать со Стивом.       Стив тоже как помощник был так себе, а после вчерашнего Баки так вообще запутался, не понимая, кто они друг другу. Как выяснилось, Стиву не был нужен прежний Баки, он даже не собирался вооружаться отверткой и чинить его голову, будто смирился с тем, что Баки так и будет опасной машиной, ждущей сигнала хэндлера, только вот для Баки это послужило сигналом - машиной он быть не хотел.       А фантомный, глубинный страх того, что Стив уйдет…       Баки давно научился игнорировать страхи.       И, разумеется, у него было Дело.       Месяц тому назад, пока Стив дрых на диване, как преданная сторожевая псина, а лондонские таксисты ругались прямо у них под окнами, Баки сбежал через окно. Адрес он выяснил накануне, нехитрым способом подключения к городским камерам, и теперь дело стояло за малым - подобраться как можно незаметнее. Противники у него были не самые обычные.       Впрочем, Баки даже не пришлось выбивать дверь квартиры, так как та распахнулась сама собой, и он, потеряв равновесие, ввалился внутрь. Из-за угла тут же показался человек в свитере и очках, и Баки и рта раскрыть не успел, как тот помог ему встать на ноги, смерив живым взглядом странно мерцающих глаз.       — Сержант Барнс, — сказал человек, и Баки не мог не усмехнуться, заметив, что тот висит в паре дюймов над полом, левитируя.       — Добрый вечер, — тупо кивнул Баки, и Вижн крепко пожал ему руку.       — Вы, разумеется, знали, что я здесь, — утвердил он, и Баки неопределенно пожал плечами. На размытом изображении камеры у «Теско» была Алая Ведьма и высокий мужчина, и Баки сделал свои выводы. Дураком он никогда не был.       — Я видел вас единожды, и вы были… малинового цвета, — он запнулся. — Но я рассудил, что вы можете подстраивать внешность, как вам угодно.       Вижн кивнул и легко отлетел в сторону.       — Она в гостиной.       «Она» и впрямь была в гостиной, сидела прямо на мягком даже на вид диване и хмуро смотрела на стол, на котором была разложена какая-то карта. Баки уцепил взглядом слово «Монополия» и усмехнулся - детище Дэрроу [3], судя по всему, все еще жило и процветало, а Баки ведь помнил времена, когда они со Стивом бегали в тридцать пятом через мост в MACY’s, поглядеть на яркую коробку, по четыре доллара штука. Собственной «Монополии» у них не было, да и не по возрасту она была им, но у соседей Барнсов были дети, у которых игра была, и они даже сыграли с ними несколько раз...       Баки моргнул и посмотрел прямо на девушку, которая как раз отвлеклась, и теперь спокойно встретила его взгляд. Даже сейчас он помнил тот табун мурашек, что прошел по его телу, когда их глаза встретились.       У нее были очень красивые и очень печальные глаза, которые смотрели, казалось, не на Баки, а куда-то внутрь, прямо в его развороченную суть. Он не знал, что она там увидела, но спустя всего пару секунд Ванда Максимофф улыбнулась - спокойной, мудрой улыбкой, будто ей было девяносто лет, а Баки был ее внуком, пришедшим на ужин, и склонила голову набок.       Пусть они уже были отдаленно знакомы, но в Берлине Баки было совершенно точно не до нее, а потом, в джете, он слишком паниковал из-за собственного мутного грядущего, чтобы с кем-то общаться, так что это был первый раз, когда они с Вандой собирались… ну, поговорить.       Возможно, когда-то Баки попытался бы ее склеить.       Он мало помнил о той части своей жизни, но точно знал, что редко был без свидания на выходные и что гулял он преимущественно с такими вот девушками, с фарфоровой кожей и темными волосами. Но Ванда просто смотрела на него, и Баки от одного этого взгляда хотелось вновь упрятаться за хлипкие коридорные обои. С Вандой тоже было все не так, как и с ним.       Разница была в том, что она пошла на это добровольно.       — Ты хочешь, чтобы я сняла код, — вздохнула Ванда, без раскачки переходя к причине его визита, хотя Баки и трех слов ей не сказал, — но я не могу.       Баки передернуло от ощущения, что его мозги кто-то трогал прямо так, пальцами, но почему-то в исполнении Ванды читка мозгов не отдавала той же жутью, что в подземельях Гидры.       — Уверена?       Она снова посмотрела, и Баки недолго выдержал, уткнувшись взглядом в пресловутую «Монополию», по которой были раскиданы фальшивые фунты.       — Пока - нет, — Ванда убрала за ухо прядь волос. — Чтобы снять код, надо снять привязанность твоего сознания к этим словам. А с этим я в одиночку не справлюсь.       Баки мотнул головой в сторону Вижна, который все еще висел над полом, как какая-нибудь голограмма.       — А он?       — Нет, Джеймс. Только ты, — она закусила губу. — Ты должен понять… Я не могу стереть код, не стерев твои воспоминания. Прямо сейчас, — еще один взгляд в нутро, — я вижу твою душу. Я даже вижу то, что называют Зимним Солдатом. Это очень большое полотно, похожее на разорванный гобелен, поверх которого намертво вшиты черные стежки, но они склеивают этот гобелен, и без них будет… решето. Солдат встроился в твою личность, но ты - не он. Впрочем, ты и не тот человек, которым тебя знал Стив. Гобелен испорченный, но целый. Понимаешь?       Баки тупо кивнул.       — И что тогда мне делать? — обреченно спросил он, скользя взглядом по стенам, выкрашенным в приятный ореховый цвет.       — Полагаю, сержант, — вмешался Вижн, подлетая поближе, — Ванде нужны воспоминания. Те, на которые завязан код. Это же не просто слова - не с потолка их брали, правда? Эти слова устанавливают сильнейшую эмоциональную и психологическую перезагрузку, от которой вы уходите в себя, а… Солдат просыпается.       Видя, что Баки все еще рассматривает стены и нещадно тупит, Вижн продолжил.       — Вас ломали, сержант. Долго и упорно, и вы сломались. Им нужно было перерождение - потому что вбивать информацию в новорожденного ребенка куда проще, так как его разум чист от воспоминаний и привязанностей. Солдат - и есть этот ребенок. Его тренировали в изоляции, вырабатывая чистые инстинкты и роботизированное поведение, он ничего другого не знал, вот и получился, если хотите, как Маугли. Сложно переписать то, что заложено в нас в детстве.       — Меня же переписали, — горько хмыкнул Баки, и Вижн совершенно человеческим жестом сложил руки на груди.       — Вас спрятали. Вы прячетесь, услышав определенный набор слов, завязанных на воспоминания. Ваша задача - определить, каких воспоминаний вы так боитесь, что прячетесь, уступая место Солдату.       — И как же я это определю, если я так их боюсь? — огрызнулся тогда Баки. Ответила ему Ванда, до этого внимательно следившая за ним темными ведьмовскими глазами.       — Боюсь, что страх надо брать измором, Джеймс. С помощью другого оружия.       Желания жить.       Другого, чтоб его, оружия.       Желание.       Первое слово из его пресловутого кода.       Было ли оно у Баки?       Видимо, да.       Будто он, сбежав от Гидры, вдруг понял, что она украла у него десятилетия, решил продолжать жить, как есть, и все-таки не застрелился от вины и демонов ночи.       Даже решил брать страх измором - вон, остался со Стивом, поскольку у того был прям талант оживлять в голове Баки воспоминания.       А теперь ехал на поезде, разобрав каждое слово по слогам и буквам, более-менее определившись, что откуда взялось, но все не понимая, как это поможет Ванде.       Все еще не понимая, с какой такой радости они с Вижном (что Вижн делал в Лондоне, Баки тоже не знал) вот так просто решили его пустить к себе и помочь без лишних вопросов, будто точно знали, что ему надо. Наверное, ради Стива.       Он же их Капитан.       Баки зажевал губу. Еще утром он был уверен, что готов. Сейчас, морально готовясь к тому, что в голове снова будет копаться посторонний, он был уже не так уверен. Он поморщился.       Мимо проехала тележка с чаем и закусками. Баки взял сэндвич с курицей, но так и не распечатал упаковку, бросив ее на стол, и, подперпев щеку единственной оставшейся у него рукой, уставился на пролетающие перед глазами радостные крыши.       Первым делом он разгадал цифры.       17, 9, 1. В обратном порядке - год его рождения. Баки свое рождение не помнил, но, видимо, это была какая-то важная чепуха для его подсознания. Мол, стираем рождение, стираем личность. Все просто. В сумме - тот его возраст, в котором его официально похоронили. Баки был в музее. До своего двадцативосьмилетия он «не дожил» какую-то пару месяцев. Видимо, в двадцать семь лет, падая в пропасть, он должен был преисполниться чем-то очень важным.       «Грузовой вагон». Тоже просто. С него-то Баки и свалился, и вспоминал он это долго и неприятно, так как воображение рисовало что-то свое, - Баки даже чуть к Стиву не полез за помощью, но его сознание оказалось умнее и подсунуло ему воспоминания в виде кошмара.       «Возвращение на Родину». Тут было сложнее. Баки пару дней мучился, так и эдак память выворачивал, бесился, но визит Романовой неожиданно помог. Он ведь тренировал ее, будто в другой жизни, эту рыжую девчонку с раздутым самомнением, у них было прошлое, о котором они не говорили, а тут он взглянул на нее и вспомнил - как съехал с катушек и чуть не прибил ее в последний раз, вспомнив Земо. «Поговорим о вашей Родине. Не о Румынии, и конечно не о Бруклине. О том месте, откуда вы родом».       Родина - лаборатория Золы, колыбель Зимнего Солдата.       Те времена Баки помнил очень смутно. Его постоянно держали в анабиозе, под наркотиками, но он помнил зеленоватые потолки и страшный холод. Он надеялся, что Ванде этого хватит.       «Добросердечный». Как там говорил Пирс, когда мозги Баки танцевали кан-кан? «Твоя работа - дар всей планете». Это не было конкретным воспоминанием, это было словом, которое, по мнению Гидры, описывало Солдата. Наделяло его качествами человека, а не тренированного зверя. Добросердечный. Доброе сердце. Несет добро планете, купается в крови врагов. Странная ирония.       «Печь» - рука. Те, кто с ним работал в пятидесятые, так и говорили. Руку ему «испекли». Но рука была не для Баки, а для Солдата, а Солдат ревностно охранял от Баки то, что принадлежало ему. Настолько, что отправлял самого Баки в нокаут.       «Желание, ржавый». Звучало так, будто кто-то то ли жужжит над ухом, то ли рычит. Баки ненавидел эти слова. После них обязательно следовала боль.       Он не знал, специально ли так подбирали порядок слов, но даже от этой какофонии звуков у него болела голова. Чертовщина, а не слова. Баки понадеялся, что за «желание» прокатит объяснение, что так ему перерубали личные ниточки, желания, присущие каждому человеку, потому что он правда, ну вот честно, не мог взять в толк, какое воспоминание можно прилепить к такому абстрактному слову. С «ржавым» было проще - пусть его металлическая рука и была водоустойчива, без инспекции и чистки она запросто могла прийти в непригодность. А ржавым Баки (тьфу, Солдат) был им не нужен в любом виде, ему это крепко вдолбили, и у Солдата шерсть поднималась, когда он слышал это слово. Будто он креп на извилинах остатка мозга Баки.       «Рассвет». Рассвет - как начало нового дня. Баки был готов клятву принести, что упал он на рассвете. Сон смазал детали.       Он судорожно втянул в себя воздух и все-таки принялся за сэндвич, раздирая пятерней упаковку. Порой отсутствие одной руки приносило странные, бытовые неприятности.       Баки все еще с подозрением относился ко всей этой затее.       Свое домашнее задание он выполнил, а вот что ждало его дальше было покрыто мраком загадочности и идиотской рефлексии. Если бы Стив знал, куда Баки едет, уже гнался бы за поездом.       Баки поудобнее разместил ягодицы в кресле, вгрызаясь в сэндвич.       У него зудело под кожей.       Нет, не от того, что он кинул в Стива свое непонимание и раздражение и сбежал. Баки сразу ему сказал, он - кот, который гуляет сам по себе.       Зудело от того, что он помнил еще кое-что о себе прошлом, том, кого в нем так настойчиво искал Роджерс. Тот прошлый, довоенный Баки, новая версия в красивой упаковке, а не раритет на любителя-коллекционера дерьма, что обратится в пыль при неудачном прикосновении, был тем еще вруном.       Эту незначительную деталь Баки вспомнил совсем недавно, на проклятой мансарде, когда Стив мыл апельсины и что-то бубнил о Романовой. Если бы он не знал лучше, он бы решил, что она - его подружка. В его голосе всегда появлялась теплота, когда он говорил о ней.       Баки тогда тормоза сорвало, он пустил в ход угрозы, прижимая ладонь к теплой спине, чувствуя чужие мышцы, как свои собственные, а напоследок еще и мстительно мазнул по коже, будто бы случайно, а на самом деле его как током шарахнуло.       Он догадывался и раньше - ну правда, у него были глаза, - но раскатистая дрожь, пробежавшая по сильному телу этого человеческого зверя, сказала все за себя.       Когда-то в прошлом они контактировали куда больше физически, понял тогда Баки. Тактильный голод не был привычкой, нет, он искоренялся, как сорняки в саду. Только поэтому Баки знал, что обнаружит под тем краем футболки созвездие из родинок.       Раньше они, наверное, часто касались друг друга. По-дружески. Обнимались, наверное, и Стив сто процентов был ниже и дышал куда-то Баки в ключицы и пах кукурузными чипсами, хотя кукуруза вызывала у него несварение, но тогда все хрумкали эти чипсы, а Стив упорно отказывался отличаться от остальных.       Вот только Баки-то знал. Подозревал с тех пор, как в музее побывал, посмотрел на все это его прошлое, засунутое за стекло для надежности, и эта безумная гонка по знаменитому острову только подтвердила это.       Не были они никакими друзьями.       А если и были, то очень поверхностно, словно это было то, что они позволяли видеть самим себе и окружающим, эдакая верхушка айсберга, на которую издавна пер небезызвестный лайнер. Баки отдал бы на отсечение вторую руку - он знал это - чтобы иметь возможность это доказать.       Но никому тут не была нужна его видавшая виды конечность, похеренная со временем, а потому Баки скомкал упаковку от сэндвича и откинулся на спинку своего сиденья.       Около дюжины дней назад ему приснилась пристань. В том сне он точно был младше двадцати, но он уже пил - Баки утром чувствовал призрачный привкус рома на языке, а люди без лиц, что, как правило, так и оставались людьми без лиц (Баки называл их манекенами), если их фотографий не было в интернете, над чем-то дружно ржали.       — Барнс, а че ты не скажешь Роджерсу, чтобы перестал пялиться на тебя так? — спросил манекен номер один, и другие манекены заулюлюкали.       Баки нахмурился.       — Ничего я не стану никому говорить, — отрезал он и приложился к горлышку. Он был уже совсем немного пьян, но еще твердо стоял на ногах, и он терпеть не мог, когда при нем обзывали Стива.       — А ты скажи, а то еще подкрадется ночью и оближет тебя всего, — гоготнул манекен, — и я имею в виду ВСЕГО, Барнс.       Баки никогда не позволил бы себе представить это, будь он трезв. Подобные мысли если и приходили ему в голову, то только ночью, за надежно закрытой дверью, и ему всегда было так мучительно неловко наутро, что он шел и помогал маме по дому, пока не прибегал Стив.       А тут он взял и представил, и дрожь по телу прокатилась от одной стыдной фантазии. Манекен не заметил, слишком пьяный, уже перескочивший на какой-то другой спор, мол, у кого сиськи больше - у Лиз или у Бэт, и Баки послушно втянулся, хотя не был знаком ни с одной из них.       Сиськи он мог обсуждать часами напролет. Сиськи обсуждать было куда безопаснее, чем обсуждать Стива.       После того сна Баки и взял черта за рога. Снова откопал фотографии Роджерса до сыворотки и после, крутил, вертел, понять хотел.       С самого побега от Гидры пару лет назад Баки не испытывал влечения. Не до влечения ему было, ей-богу, хотя в этом веке снять девчонку оказалось делом проще пареной репы. Он все еще с трудом улавливал различия между всплесками адреналина и всплесками чего-то еще, но все статьи, что он прочитал, говорили, что это нормально. Что его разум просто не вернулся с войны. (Его разуму просто некуда было возвращаться).       А тут его будто в раскаленный мед окунуло. Вспомнились обветшалая квартира, которую они в целях экономии делили со Стивом, и созвездия родинок под ребрами, которые ему хотелось попробовать на вкус, и страшные, страшные газетные вырезки про «ненормальных», которых лечили в комнатах, обитых подушками, через мозг которых пропускали электориды, что лечили, ставили их на ноги, делали из них здоровых людей.       А на них двоих Стив итак болел слишком часто. Баки болеть было нельзя.       Он все равно болел - он помнил это отчетливее, чем лицо своей сестры, - болел тихо, преданно, не позволяя себе кашлять в присутствии тех, кто был в группе риска. Ни словом, ни делом не показывая, что болеет.       Это потом, когда началась война, и стали поступать сведения о нацистских экспериментах в концлагерях, Баки понял, почему оно все так было. Его просто сталкивало с кривой дорожки само провидение.       Поезд вновь мягко затормозил, и Баки, повертев головой, поймал взгляд мальчишки, который сидел через проход и качал в воздухе ногами в красных кедах, сложив руки на рюкзачке, увешанном и обмотанным кучей ленточек и брелков. Баки увидел на одном из брелков щит Стива, довольно цокнул языком и отвернулся.       Радовало, что не каждый человек на этой гребанной планете думал, что Стив свихнулся, раз решил, что Баки достоин спасения.