Buck the trend

      Ванда почувствовала еще утром — что-то произойдет.       Это не было одной из тех способностей, что она получила в лаборатории под Новоградом, вовсе нет, она с детства могла понять, ждет ли их что-то новое и необычное, и Пьетро обожал запрыгивать на ее кровать и будить со словами: «Ты что-то чуешь?» Ванда обычно сгоняла его пинком под задницу, но Пьетро запрыгивал на нее вновь, сияя, как начищенный самовар, и тыкал в щеку, будто пытался установить с ней связь.       Пьетро обожал такие штуки. Мистику, предсказания, — все это. Когда в школе были популярны карты Таро, он таскал за пазухой колоду и сводил с ума учителей, тасовал, мешал, а потом начинал нести какую-то отсебятину, не имеющую к Таро никакого отношения. Тогда у них все было хорошо — Соковия еще не успела выскочить из СНГ, как сделала после, следуя примеру Грузии, и у них были бесплатные обеды, парковки и еще куча вещей, которая потом утекла сквозь пальцы.       Способности Алой Ведьмы усилили это странное чутье, и, проснувшись утром в их квартире в Темпле, она поняла — сегодня ждать гостей.       Вижн, который снова прилетел с визитом, сбежав из-под наблюдения Старка и Росса, прошерстил сети (разумеется, не прибегая к помощи технологий) и пришел к выводу, что единственным гостем, способным оказаться у них на пороге в срок, может быть разве что бывший ассасин Гидры.       — Наверное, он справился с заданием, — сказал он, и Ванда, заправляя кровать, отстраненно кивнула.       Сегодня.       Сегодня ей надо будет залезть в чужую голову и постараться не ухудшить своим вмешательством ситуацию. Потому что одно дело — копаться в мозгах врагов, или тренироваться на базе, чтобы стать настоящим Мстителем, и совсем другое — работать промывателем мозгов… в положительном смысле.       А Ванда видела, пусть и поверхностно, рисунок души Джеймса Барнса (Баки для Стива, но только для него), и ничего хорошего там не было. Ничего простого — тоже.       Пьетро был оптимистом, и он бы сказал, что у нее все получится, но Ванда была реалисткой. Она знала наверняка — с первого раза ничего не выйдет. Им повезет, если выйдет хотя бы с пятого.       Код цеплялся за глубинные воспоминания Джеймса о самом себе.       К такому выводу пришли они с Вижном после ее побега из Рафта. Со Стивом им тогда практически не удалось пообщаться, Джеймс же вообще ни на кого смотреть не хотел, а если твой взгляд встречался с его, то сразу хотелось опустить глаза, но они все знали основное.       А Ванда еще заодно успела чуть-чуть подглядеть тогда, в спасительном джете, что у Солдата в голове.       «Это могут быть самые незначительные вещи, которые он сам не воспринимает как важные, или даже не помнит в деталях. Но глубинные воспоминания формируют личность человека, а именно эту личность Гидра и пыталась стереть. Называешь код — и воспоминания прячутся, а с ними и личность», — рассудил Вижн. Ванда же подумала, как долго в Гидре подбирали нужные слова, и ее передернуло.       Ее собственный опыт не заключался в промывке мозгов, она и так была добровольцем. Они с Пьетро — близнецы, слишком молодые, чтобы верить в лучшее, слишком раздавленные, чтобы вообще во что-то верить.       Ванда почти не помнила те дни. Большую их часть она провела в отключке, по сей день пытаясь избавиться от теней под глазами и бледности, что появилась спустя пару месяцев после того, как они с Пьетро, гордо взявшись за руки и вздернув носы, вошли в ворота.       Их вела дорожка, усыпанная сладостью мести. И они, совсем как персонажи из любимых сказок Ванды, угодили в западню. Гензель и Греттель попали в печку к ведьме.       Гидре не было до них никакого дела. Людям в белых халатах с нашивкой в виде дурацкого красного осьминога было плевать, выживут ли они. Они делали какие-то замеры, тесты, брали кровь, кормили два раза в день. А потом стали выкачивать кровь, а вкачивать странную, светящуюся желтым субстанцию, добытую из камня, что так ярко горел во лбу Вижна, пусть и тщательно замаскированный теперь. Ванда всегда была терпеливой, и она молчала, кусая губы в кровь, пока внутри нее работал маленький бойлер. А вот Пьетро кричал.       После он признался, что не хотел, потому что она бы переживала, но ему было больно везде, и он не сдержался. Ванда его понимала. Она однажды прокусила губу насквозь по той же самой причине.       А теперь она почему-то видела в Джеймсе Пьетро.       Джеймс был намного (или ненамного, это уж как посмотреть) старше ее брата, и только благодаря сыворотке в его густой шевелюре еще не пробивалась седина, характерная для тех, кто столько всего пережил, но что-то в его наклоне головы и изгибе губ так и орало дурниной «Пьетро! Пьетро!»       Она даже прочитала книжку в Интернете — мемуары одного из Ревущих Коммандос — и в характере Баки Барнса то и дело цепляла манеру речи Пьетро. Черт. Они даже шутили бы одинаково.       Он пришел ближе к вечеру. Не скребся в дверь, потому что Вижн чувствовал присутствие чужака, когда тот только подбирался, благодаря каким-то своим сенсорам, и распахнул дверь у него перед носом, по привычке уже зависнув в паре сантиметров от пола.       Ванда занимала целый этаж того, что когда-то было студией звукозаписи. Все — с одной стратегической целью — так их не было слышно. У Ванды раньше случались громкие, громкие кошмары, вызывающие всплески энергии, и Старк не раз и не два заменял окна в ее комнате, так что это было умным решением. Плюс к остальному — в центре Лондона она была как на ладони, но ее все равно никто не замечал, как и прилетающего с короткими визитами Вижна. Тэмпл был забит квадратами офисов, жилье тут было весьма номинальное, так как модные жилые кварталы типа Сохо были буквально в паре автобусных остановок.       В общем, у нее не было соседей, домашних животных и горячей воды. Последнее могло бы стать проблемой, если бы Ванда не могла подогревать все, что угодно, опустив в это руку.       Джеймс коротко кивнул им обоим, вновь даже не удивившись при виде Вижна, прошел дальше, в гостиную, окинул ее взглядом настоящего шпиона под прикрытием, а затем развалился на диване, умудрившись при этом выглядеть так, будто сиденье было утыкано гвоздями. Мысли у него были серые.       — Думаю, я разобрался, что к чему, — буркнул он, и Ванда и Вижн переглянулась. Они оба в этом сомневались. Задание было дано Джеймсу не потому, что они хотели над ним поиздеваться, зная, что его усилия окажутся бесполезны. Вовсе нет.       Просто… Так у него был стимул вспомнить. А чем меньше белых пятен на карте, тем проще использовать ее для путешествия.       Ванде предстояла длинная дорога.       — Хорошо, — кивнула она, растягивая губы в улыбке. Джеймс улыбнулся в ответ. Зубы у него были белее жемчуга.       — Как это будет проходить? — осторожно спросил Джеймс чуть погодя, когда Вижн притащил им по кружке с чаем, и Ванда нагрела его, коснувшись указательным пальцем.       — Для начала, мне придется вас усыпить, — буднично, будто речь шла о покупке штор, заявил Вижн, и Джеймса ощутимо тряхнуло на месте. Он полыхнул красным.       — Снотворное на мне не работает, — выдохнул он, и Вижн постучал себя по лбу.       — Зато вот это сработает. Камень Разума, будто почувствовав, что речь о нем, радостно мигнул. Джеймс моргнул.       — Это вынужденная мера, — включилась Ванда, борясь с желанием зажмуриться — Джеймс был слишком похож на Пьетро, слишком, — если вдруг что-то пойдет не так и…       — Проснется Солдат, — продолжил Джеймс за нее, кивнув. — Я понял.       Ванда осторожно поставила чашку на подстаканник — Вижн купил их в Теско и разбрасывал по всему дому, будто один вид водянистых разводов на поверхности стола причинял ему боль.       — Мне придется касаться тебя, чтобы избежать… неполадок, — Джеймс снова кивнул, как-то отрешенно, — ты будешь не совсем в сознании, поэтому не почувствуешь вторжения, но мне надо, чтобы ты думал о кодах перед тем, как Вижн все сделает, хорошо? — еще один кивок. — Я… не обещаю, что у меня это получится сразу. Чтобы найти нужное и снять блок, мне надо будет копаться в твоей голове воспоминание за воспоминанием, и я могу увидеть что-то очень личное. Это ничего?       Джеймс поднял на нее глаза. Очень красивые льдинки, отливающие сталью. Или сталь, отливающая льдом. Холодные такие глаза.       — Последние семьдесят лет у меня в помине личного не было, — хмыкнул он. — А до этого я практически ничего не помню. Так что валяй.       Ванда помедлила. Джеймс следил за ней с выражением лица человека, который просто смертельно устал, и спросил сам, когда пауза затянулась.       — В чем проблема?       Ванда мотнула головой. Это не было проблемой. Во всяком случае, не для Джеймса.       — Когда я залезаю в чужую голову настолько далеко, — собравшись с мыслями, начала она, — я могу потерять контроль. Слишком много чужих образов и чувств. Если становится… чересчур, я начинаю чувствовать себя частью воспоминаний. Это никак не повлияет на тебя, но я просто буду ощущать то же, что ты в твоих воспоминаниях.       Он ничего не ответил, разглядывая пол. Поджал губы. Снова посмотрел и, наконец, бросил:       — Если станет совсем дерьмово, немедленно вылезай.       Ванда кивнула.       Джеймса они отправили в ту комнату, где должно было, как сказал бы Пьетро, свершиться волшебство. Там стены обладали прекрасной звукоизоляцией, и напрочь отсутствовала мебель, так что портить и Ванде, и Джеймсу, было просто нечего, кроме этих самых стен.       Вижн взял кресло и смерил ее внимательным взглядом.       — Уверена? — спросил он тихо, и Ванда не удержалась — провела ладонью по гладкой, замаскированной под человеческую, щеке.       — Уверена, — громче, чтобы Джеймс точно услышал, ответила она.       Джеймс сел в кресло. Поерзал. Вытянул ноги.       Вижн внимательно посмотрел на него, и Джеймс кивнул. Изо лба андроинда вырвался теплый солнечный луч.       Когда Джеймс обмяк, Ванда встала за креслом и положила ладони ему на плечи, чувствуя его темную, бурлящую потоком лавы энергию, скользнула пальцами к вискам. Руки у нее дрожали, и ей пришлось отвлечься и снять свои кольца, — все кроме одного. Выдохнуть. Начать сначала.       А затем кончики пальцев полыхнули алым, Ванду встряхнуло, глаза закатились, и она скользнула в чужое сознание.       — Сержант 32557038. 32557038.       — Баки? Баки!       Воспоминания закружились вокруг нее, как хищные птицы, увидев чужачку в своем гнезде, и ринулись в атаку, расправив крылья и нацелив на нее острые когти и клювы… Ванда взмахнула руками и прыгнула в одно из окон, из которого пахло яблоками.       — Если бы тебе дали выбор: до конца жизни есть только красные яблоки или поцеловать спаниэля?       — Фу! Стиви, ты же знаешь, что я не люблю собак!       — Значит, яблоки?       — Значит, яблоки. Я люблю яблоки.       Хорошо.       Ладно.       Это точно было не то, что она искала, но Ванда и не рассчитывала попасть, куда надо, с первого раза.       Только попробуй найди Гидру в этом калейдоскопе, где все меняется не по часам, а как придется.       Это у Вижна все организовано, по полочкам разложено, но оно и понятно — все-таки не совсем человек, а мозг человека, пусть и с приставкой «супер», все же очень сложный. Не зря ученые столько бьются над ним и все еще блуждают в потемках с фонариком…       Ванда раздвинула воспоминания руками, как шторы в концертном зале, и ухнула в темноту. Она даже испугаться не успела — это то чувство, когда на лестнице пропускаешь ступеньку, а потом раз — у тебя разбита коленка, но ты слишком в шоке и даже не ревешь сразу, — а затем оказалась в коридоре с кучей дверей. А на дверях, будто цифры, висели слова: «Желание», «Ржавый», «Семнадцать»… все десять слов страшного кода. Русский язык не был государственным в Соковии, но на нем все равно говорили все, как в любой другой стране постсоветского пространства.       Ванда вздохнула.       Нашла.       Не так трудно это было.       А затем на ее горле сомкнулись железные пальцы.

*

      Вижну всегда нравилось смотреть, как Ванда колдует. Его мозг был сделан из нано-материи, подключен к сверхскоростной сети, и весь Вижн, по сути, был всего лишь величайшим достижением науки, чтобы верить в какое-то там волшебство.       Но камень в его голове никак не поддавался научным описанием, да и прибыл он из другого мира, так что Вижн не привередничал. В каком-то смысле они с Вандой были одного поля ягоды.       Было что-то почти расслабляющее в том, как Ванда порой взмахивала рукой, стоя на кухне, и как ей в ладонь прилетала какая-то необходимая вещица из другой комнаты.       Вижн не обманывался — он на собственной шкуре испытал, на что способна Ванда, если вывести ее из себя, и быть ее врагом точно бы не захотел, но именно эти небольшие, почти домашние проявления силы, его завораживали.       То, как Ванда переключала каналы, моргая, как могла сделать черно-белое кино цветным, да даже то, что она читала мысли, как телепаты из передач восьмидесятых, — все это просто не могло не завораживать. Искры алые, искры белые, на пальцах, в ладонях и глазах, бешеная сила в хрупком существе с потрясающе нежной кожей и зелеными глазами…       Наверное, Вижн был влюблен.       У него недоставало информации, чтобы сказать наверняка.       Но сейчас Ванда делала что-то, чего он раньше не видел. Она погружалась в другого человека.       Стояла прямо над сержантом Барнсом, дикая, суровая, сосредоточенная, смотрела прямо ему в голову — даже радужки ее не было видно, лишь белые оконца вместо глаз, — а крошечные синапсы соединяли подушечки пальцев с висками сержанта Барнса.       Брови сошлись у нее на переносице, будто она что-то искала, потом на миг ее лицо разгладилось, и вдруг она судорожно втянула в себя воздух, а синапсы стали толще, волна магии прокатилась по предплечьям и медленно втянулась обратно под кожу, лениво, будто нехотя. Вижн посмотрел на сержанта — Джеймс спал, как ребенок, пока Ванда сражалась в его голове с настоящими демонами.

*

      — Кто ты такая? — прошипел ей в лицо Джеймс, и Ванда от испуга шарахнула его алым разрядом. Джеймс разжал пальцы, и она упала в чернильный мрак, прямо на колени, но быстро вскочила на ноги и выставила ладони, на которых нехорошо шевелились предупредительные искорки.       — Ванда, Ванда Максимофф, — Джеймс нахмурился, и Ванда только теперь поняла, что первую фразу он сказал по-русски. Что значило, это вовсе не был Джеймс.       — Зимний Солдат, — прошептала Ванда, и Солдат нахмурился. Подступать к ней он пока не осмеливался, видимо, не будучи уверенным, угроза она ему или нет, и они так и застыли — коридор, двери, Ванда и Солдат в четырех метрах от нее.       — Ты говоришь по-русски, — заметил он, и его голос звучал глухо из-под черной маски, и Ванда пожала плечами.       — Как и мои родители.       Солдат прищурился.       — Чего тебе?       — Я пришла помочь.       — Мне не нужна помощь.       — Я пришла помочь не тебе.       Солдат вскинул брови.       — А, ты прискакала на помощь этому, — последнее слово он выплюнул, как оскорбление. — Стереть меня решили, да?       Ванда открыла рот… И закрыла его.       То, что осталось от Солдата, жило здесь, в сознании Джеймса, не совсем на поверхности, но прямо за легкой портьерой. В этом темном коридоре за десятью дверьми: в ожидании, когда же двери начнут распахиваться одна за другой, открывая ему доступ к свободе.       Господи…       — Как давно ты тут живешь? — спросила она, и Солдат отвернулся.       — Несущественно.       — Ты пытался выйти? Не через эти двери?       — Несущественно.       — Ты можешь открыть их сам?       — Несущественно.       — Нет, существенно! — воскликнула Ванда и сама удивилась, как громко вышло. Ее голос эхом прокатился по темному коридору.       Она обещала Джеймсу. Она ничего не обещала Солдату. И Солдат был частью Джеймса, что мешала Джеймсу жить, и от него надо было избавиться, но… Больно счастливым Солдат не выглядел.       У него была устрашающая маска и железная рука, но он даже спрятаться за воспоминаниями не мог, потому что собственных у него не было — все стерли. Вот и цеплялся за эти двери.       Ванда сделала шаг и протянула пальцы к дверной ручке, мазнув взглядом по глянцевой надписи «Желание»…       Солдат кинулся на нее, будто только этого и ждал, и только опыт многочасовых тренировок с Наташей сподвиг Ванду вскинуть запястье и притормозить нападающего прямо в яростном броске. На те необходимые пять секунд, чтобы повернуть ручку и скрыться за дверной панелью, игнорируя раздавшийся за спиной звериный рев.       Баки сидит в кресле, и его рука — единственная, с некоторых пор, рука, прицеплена к этому чертовому креслу железными наручами, которые также обхватывают его шею, торс и ноги. Ему больно, но он этого не показывает, потому что этим людям нравится, когда ему больно. Это дает им сигнал, «ага, вот что можно попробовать в следующий раз, запишите».       Не сказать, что он больно хорошо их видит — его голова привинчена к креслу и запрокинута, а потому Баки терпеливо изучает ненавистный потолок, на котором — он считал — ровно триста пятьдесят две трещинки. Он не уверен, зачем его выволокли из камеры и приволокли сюда, но пока что ничего страшного не произошло. Люди что-то говорят на непонятном ему языке, шепчутся, а потом встают и уходят.       Или это ему кажется — Баки не уверен.       Их тактика довольно объяснима, на самом деле. Он читал про это еще до войны, про то, как жертв лишают контакта с внешним миром, бросая в тихую камеру в гордом одиночестве и ждут, пока пациенты не начнут болтать сами с собой, чтобы отвлечься, а затем и со своими галлюцинациями. Удивительно, но Баки, которого никогда не впечатляли такие рассказы, понадобилось три дня (или больше, но кажется, что все-таки три), чтобы заметить проблеск светлых волос и поднять голову в немой надежде, что за ним пришли. Что это Стив.       Но это не Стив. Никогда — не Стив.       Баки сидит в кресле и думает, что лучше бы он сдох. Так, конечно, думает каждый, на долю которого выпадает подобная участь, но Баки кажется, что это никогда не закончится.       Они не говорят с ним, а он не понимает их, хотя они — он уверен — понимают его. Он не знает, зачем он им, честно, потому что он не Стив и предложить ему им нечего. Он бы понял, если бы его держали, чтобы привлечь Стива, но это не так.       Они берут у него кровь, режут криво и наискосок, капают едкими жидкостями на кожу и внимательно изучают, как она шипит, пока Баки извивается и изо всех сил старается не орать, но у него не всегда выходит. Потом они довольно кивают и снова что-то пишут. И пока что все — молча.       Но, похоже, этот порочный круг прерывается именно сегодня. Баки понимает это сразу, как только его кресло приходит в движение и он наконец видит дверь и человека, закрывающего ее за собой. У человека седые виски и усы и глубокие морщины в уголках губ, но он не похож на подонка.       Худшие подонки никогда не похожи на подонков.       — Сержант Барнс, — произносит человек с отвратительным акцентом, похожим на восточноевропейский, может, русский. Баки не знает. — Наверное, у вас много вопросов. Почти три месяца прошло.       Ага. Три месяца. Баки почему-то думал, что больше.       Он молчит, стискивая зубы, и человек усмехается.       — Не переживайте, не вы один теряли здесь понятие времени. Как вам наше гостеприимство?       — Потрясающе, — шипит Баки. — Правда, десертную вилку не дают.       — Рад, что ваше чувство юмора по-прежнему живо.       — Что вам надо?       Человек смотрит. Взгляд у него слегка насмешливый, не жестокий, как если бы Баки был тявкающим пуделем. Умилительно. Он открывает папку, на которой единственное, что Баки понимает, это номер «17».       — Сержант Джеймс Бьюкенен Барнс, 1917 года рождения, Бруклин. 107 пехотный, Аццано, Воющие Коммандос Капитана Америка — близкого друга детства, потрясающая карьера, я впечатлен.       Баки слегка вскидывает брови — кожа под металлическим ободом (терновый венец, чтоб его) натягивается.       — А что, моих школьных оценок там нет? — он указывает глазами на папку. — Или даты, когда я впервые засосал девчонку? Странно. Разочаровывающе.       Человек закрывает папку и окидывает его взглядом, а потом подходит ближе и выдыхает прямо ему в лицо:       — Ты петушишься, Барнс, но меня не впечатлит твоя бравада, потому что мы оба знаем, что она фальшивая. В своих апартаментах ты не такой смелый, да? — его губы искривляются в ухмылке. — Постоянно своего друга зовешь.       Баки почти дергается.       Разумеется, он знал, что за ним наблюдают. Он старался ничем не выдавать себя, не говорил, просто сидел и смотрел в стену, но… Это давило на нервы. Одиночество.       Не то одиночество, когда у тебя нет никого близкого и ты ходишь по улицам, как призрак, нет, то херня, а не одиночество. Одиночество — это когда сидишь в угольной тьме часами, днями и неделями, в тишине, которая разрежет плоть, в пустом квадрате без окон, голый, в собственном дерьме. Вот где, мать его, одиночество.       Баки старался ничего не говорить.       Но это было практически невозможно.       И он дал им то, что они хотели — свою слабость. То, что можно использовать против него.       Человек хмыкает, а потом нажимает на какую-то кнопку, и Баки валится на пол мешком, свободный от своих оков. Здорово. Если бы он еще мог передвигать ногами.       Он лежит, слегка подбирая под себя конечности, как есть, голый и беззащитный, слишком слабый, чтобы бороться, слишком худой и изможденный.       Человек поднимает его за подмышки и сажает на стул, а потом достает из папки помятый «Нью-Йорк таймс» и швыряет прямо на стол.       — Я решил, что тебе позволено слегка развлечься, — говорит он, и Баки смотрит на него исподлобья, не зная, стоит ли на это отвечать. Мужчина закатывает глаза. —Просто почитай, Барнс.       И уходит.       Баки протягивает руку к газете — у него дрожат пальцы. Ее края шероховаты, но он видит английские буквы и чуть ли не плачет от радости. Что бы это ни было, это подарок. Ему. Это благословение.       Это — путь прочь от сумасшествия и иллюзий.       Его взгляд цепляется за знакомое до боли имя — «Стивен Роджерс», и его сердце пропускает удар. Это газета с заметкой про Стива. Из всех газет мира ему притащили ту, что с заметкой про Стива.       Баки разворачивает газету, что не так удобно делать одной рукой, но он справляется и даже не роняет газету на пол.       Начинает читать.       «С величайшей скорбью сообщаем, что сегодня утром было объявлено о смерти…» — сердце Баки пропускает еще один удар — «… капитана Стивена Гранта Роджерса, известного нам как Капитан Америка…» — известного вам, думает Баки, читая дальше — «Капитан Америка отдал жизнь, защищая нашу страну от фашистской Гидры. Его тело…» — Баки смотрит на эту строчку слишком долго, пока что-то, что еще живо в его груди, бьется так быстро, что ему сложно дышать. Он никак не может сообразить, как связан Стив и смерть Капитана Америка, потому что связь есть, он уверен, но он не понимает. Его взгляд скользит ниже. «Его тело так и не было найдено, несмотря на все усилия известного инженера Говарда Старка» — Баки не был близким другом Говарда, но Стив отзывался о нем хорошо. И теперь Говард ищет Капитана Америка, а Стив…       Его глаза мечутся по жалкому абзацу, а потом Баки утыкается в фотографию Стива из времен концертов и канкана, с дурацким картонным щитом в руках, и отстраненно думает, что они могли бы выбрать кадр получше. У Капитана Америка не было недостатка в поклонниках, и фото с фронта разлетались многомиллионными тиражами. Баки даже в шутку жаловался, что на него ни одна милая дамочка не посмотрит, когда рядом такая гора мышц.       Капитан Америка мертв. Фото Стива в газете.       Баки распахивает глаза.       ШОК.       Стив. Стив мертв. Стива НЕТ.       Баки хватает газету.       «Капитан Америка стал вторым из «Воющих Коммандос», отдавшим жизнь за Родину. Несколько месяцев тому назад сержант Джеймс Бьюкенен Барнс был признан погибшим в Альпах».       Стив мертв, а Баки жив, но все равно все думают, что он мертв.       Что значит…       Никто не будет его искать. Никто не знает, что Баки жив.       Стив… мертв?       Эта мысль не вызывает у Баки ничего, кроме ледяного оцепенения. Он смотрит на закрытую дверь и прикрывает глаза, думая, что так он быстрее сможет воспринять эту мысль, обработать со всех сторон. Не мысль — правду. Стив мертв.       Стив… мертв.       Его нет. Совсем. Даже тела его нет.       «Отдал жизнь за страну».       Как и мечтал, сопляк.       Ты рад там? Или смотришь вниз, на меня, прямо сейчас, и думаешь, что я дурак, до которого очень долго доходит? Ты мертв, а я жив, смотри, какая ирония.       Баки швыряет газету в стену, будто та превратилась в ядовитую змею, и на этот бросок уходят остатки сил, потому что он просто обмякает в кресле, и пальцы соскальзывают со стола, повисая в воздухе, пока его мутный, мутный взгляд не задерживается на одной точке.       Тогда-то и включаются динамики.       — ЖЕ-ЛА-НИ-Е. ЖЕ-ЛА-НИ-Е. ЖЕ-ЛА-НИ-Е. ЖЕ-ЛА-НИ-Е.       На разные лады, то четко, как набор звуков, то переливом, как колокола в церкви, почти весело.       — Желание, желание, же-же-ла-ла-ние.       Баки не слышит эти звуки. Их слышит та часть сознания, что нашла силы не спрятаться, а сидеть настороже.       На это и рассчитывают люди за стенкой.       Баки об этом не знает.

*

      Вижн подлетел ближе и настороженно вгляделся в лицо Ванды, побледневшее до мелового оттенка, страшное, папиросное. Он, конечно, прекрасно видел и из другого угла, но он давно понял, что люди приближаются к тому, кто их заботит, если этому человеку плохо, и старался быть… ну, человеком. Еще бы привыкнуть ходить, вообще прекрасно будет.       Он знал, что вмешиваться нельзя, а потому лишь сжал ее плечо, потому так люди делали, когда старались молча поддержать других.       Ванда вдруг моргнула, зрачки с радужкой вернулись на место в пустующих доселе глазницах, по ее телу прокатилась дрожь, и она отдернула руки, заискрившиеся красным. Посмотрела на Вижна… и расплакалась.       Это было ожидаемо, но Вижн все равно не сразу сообразил, что надо подлететь и обнять ее по-человечески, и Ванда уткнулась носом ему в шею, прямо в стык темно-зеленого свитера и кожи.       — Боже, — зашептала она по-соковийски, а затем вздрогнула и продолжила на английском, — Боже.       Вижн постеснялся обнять ее крепче, но в ответ прижался подбородком к ее макушке, потому что Ванда была ниже его и он мог себе позволить. Наверное.       — Это так страшно, так страшно, — ее слезы были мокрыми и Вижн их чувствовал, и Ванда стискивала его сильно, несмотря на тонкие руки, — ему так больно, а я еще не дошла и до второй двери, и Солдат там, и ему так страшно, и он один, совсем один, и ему страшно, а я должна его убить…       — Ты не должна никого убивать, — нахмурился Вижн и даже ослабил объятия, чтобы заглянуть ей в лицо. — Ты вообще ничего не должна. Никому.       Ванда всхлипнула. В ее мокрых глазах горели алые звездочки, и она закрыла лицо ладонями, вытирая слезы.       — Стиву. Я должна Стиву. Он — мой друг. Он помог мне сбежать. Он сделал меня свободной. Я должна и… и хочу сделать это. Не только ради Стива, — Ванда обернулась на замершего статуей Джеймса, пребывающего в глубоком сне.       — Ради него… тоже.       — И ты сможешь, — мягко ответил Вижн, и ее глаза обратились к нему. Ванда ахнула.       — Ты стоишь! Ну… на полу!       Вижн глянул вниз — он и правда стоял на полу. Странно. Он даже не понял, как так произошло. Он смущенно пожал плечами.       — Да.       Ванда улыбнулась. У нее была эта улыбка — широкая, солнечная, от которой ее глаза сияли и будто бы становились больше. Вижн и сказать ничего не успел, как Ванда встала на носочки, охватила его шею рукой и крепко поцеловала в губы.       Ему не дали время проанализировать процесс и ответить, хотя Вижн был готов, потому что даже его искусственные клетки понимали, что его чувства к Ванде не были заложены в руководстве пользователя. Он понимал минимальное влечение, потому что в ней бурлил поток той самой силы, что прочно укоренилась над его глазами, а материю притягивали схожие ей материи, но…       Ванда оторвалась, еще раз вытерла щеки и кивнула, будто приняла важное для себя решение.       — Я поговорю с ним, — твердо сказала она, занимая прежнюю позицию за спиной сержанта, давая своей магии хлынуть через ладони. Перед погружением Ванда еще раз посмотрела на него. — Не помогай, — предупредила она и была такова.

*

      Это снова был темный коридор и десять дверей, только теперь над ее головой висела мигающая лампочка, которая явно работала из последних сил. А еще тут опять был Зимний Солдат, успевший перехватить ее руки, скрутить и прижать к стене в молниеносном захвате, привалившись сзади горой ярости и боли.       — Так и знал, что ты вернешься, — зарычал он. — За этими дверями делать тебе нечего, поняла?       — Почему? — прохрипела в ответ Ванда, и пластины на железной руке заходили ходуном.       — Потому что ты думаешь, что это поможет тебе спасти его, но ты не продвинешься ни на шаг, — Солдат покрепче сжал пальцы, и Ванда зашипела от фантомной боли, которая почему-то ощущалась, как настоящая.       — С чего ты взял? — спросила она, и Солдат на время замолчал, тяжело дыша, а потом нехотя буркнул:       — Я пытался. Много. Много раз.       — Ты пы… Почему? — Ванда дернулась, попытавшись обернуться, но ее держали крепко. Ответа не последовало. Она даже дыхания его не слышала. Идеальный шпион.       Она могла разорвать эти железные тиски. В конце концов, Ванда когда-то входила в команду супергероев, и ее тщательно тренировали, в том числе наручниками и обездвиживанием. Тренировки без магии она не любила, но делала.       Так что соединить руки в броске, бросить в Солдата шар светящейся энергии — это не было проблемой.       Но пока Солдат думал, что она у него на крючке, он был более, чем способен вести беседу. И Ванда так и не могла разобраться, опасался ли он за себя, так тщательно охраняя эти двери или… за кого-то другого.       — Господи, ты не себя защищаешь, — выдохнула Ванда в бутафорскую стену, придуманную подсознанием Джеймса. — Ты как сторожевой пес в будке у дома хозяина. Ты думаешь, что Джеймс сойдет с ума, если я вмешаюсь.       Услышав имя того, с кем делил одно тело, Солдат фыркнул, хватку не ослабил ни на сотую долю, но горько усмехнулся. Горько. Будто у него действительно были чувства. Будто он… был таким же человеком, как Джеймс.       — Когда я захожу в эти двери сам, я чувствую, как ему становится хуже. Кошмары… Что ты, Алая Ведьма, знаешь о кошмарах?       Ошметки тел родителей, разбросанные по квартире, как конфетти. Пьетро с могильной улыбкой и землей и кровью на подбородке, протягивающий к ней руки. Альтрон и его неживой, деревянный голос. Крики людей в полыхающем здании.       — Все, — шепнула Ванда стене, и ее резко отпустили.       — Уходи отсюда, — сказал Солдат по-английски, без малейшего акцента. — Ты его не спасешь.       Ванда кивнула, соглашаясь.       — Да. Я его не спасу. Но мы — мы спасем.       Солдат сделал шаг назад. Ванда — шаг вперед.       — Ему не станет хуже, потому что он под глубоким гипнозом и не чувствует ничего, что происходит в его собственной голове. А если ты будешь со мной, мы сможем… Конечно! — Солдат дернулся в сторону, будто ее восклицание его напугало, но, наверное, он просто опасался ее, как гранаты, которая не соизволила объяснить, когда взорвется. Ванда же не пыталась к нему подойти, но мысль, пришедшая ей в голову, была столь масштабна и значительна, что на пару секунд она забыла, как дышать.       Ну конечно.       Конечно, она не могла сделать это в одиночку, потому что это было не ее сознание и не ее воспоминания. А Солдат — сторожевая собака, какое верное сравнение, садись, Ванда, пять, — и он не пустит ее в дом хозяина, если не будет ей доверять. А Ванде не в дом надо, ей надо в хозяйскую спальню, надо, чтобы пес довел ее до туда и хозяина не разбудил громким лаем.       Просто замечательно.       Есть, с чем работать.       — Я не буду тебя стирать, удалять и так далее, — Ванда всплеснула руками. — Но ты будешь в воспоминаниях, ты будешь помнить, ты будешь их частью, потому что они — часть тебя, разве нет? Ты не можешь ограничиваться конурой, когда у тебя есть дом!       Солдат сложил руки на груди.       — Прекрати говорить обо мне, как о собаке, — нахмурился он. Ванда осеклась.       — Прости, — выдохнула она. Солдат продолжил просто смотреть, не кивая и даже не моргая. — Но если ты пройдешь через коды сам, не по запуску, ты станешь их частью, ты станешь его частью, и все будет…       Железные пальцы на горле.       — Скажешь нормально — и я придушу тебя до того, как ты вызовешь свой файрбол, — дыхнул Солдат ей в лицо. Маска делала его куда более устрашающим, но Ванда знала, что под ней, и приказала себе не бояться. — И я не могу пройти через эти двери, понимаешь ты или нет?       В его голосе было столько слепого отчаяния, что Ванде снова захотелось плакать.       — Почему? — вновь спросила она.       — Потому.       — Почему?       — Я сказал — потому. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.       — И все-таки почему?       — ДА ПОТОМУ ЧТО ТАМ ЛЮТЫЙ ПИЗДЕЦ, ВОТ ПОЧЕМУ! — вскричал Солдат, вновь переходя на родной язык и сжимая пальцы. — И Я НИКАК ВЗЯТЬ В ТОЛК НЕ МОГУ, ПОЧЕМУ ТЫ ХОЧЕШЬ В ЭТОМ УЧАСТВОВАТЬ, ДАЖЕ НЕ ЗРИТЕЛЕМ, ЕБАННЫЙ СВЕТ, А БЫТЬ ИМ, ЧУВСТВОВАТЬ ЭТО, ЭТО НИ К ЧЕМУ НЕ ПРИВОДИТ, Я ПРОБОВАЛ МИЛЛИОН РАЗ, И ВСЕГДА ЭТО ЗАКАНЧИВАЛОСЬ ЭТИМ КОРИДОРОМ!       Ванда сглотнула. Он кричал ей в лицо, гордый зверь, которого поймали в клетку и заставили играть в цирковом представлении. Обиженный, злой, брошенный всеми, оставленный миром, от которого видел лишь жестокость.       Одинокий. Сумасшедший.       У Джеймса — Баки, потому что он думал о себе, как о Баки — у Баки был Стив. У Солдата был только он сам. И это была трагедия в трех актах, на которую Ванда ни за что не стала бы покупать билет. Она бы и бесплатно этот билет не взяла. Ей хватало трагедий в жизни — она могла бы есть их на завтрак, обед и ужин.       Она подняла руку, и прежде, чем в серых лютых глазах промелькнула настороженность, накрыла железные пальцы своей ладонью и погладила, как щенка. Пальцы будто дрогнули.       — Это не закончится этим коридором, потому что ты будешь не один, — прошептала она.       Солдат фыркнул и отпустил ее.       — Не один, — повторил он, саркастично, балансируя на грани хрупкой надежды — или Ванде так казалось, она не знала.       Вместо ответа Ванда подняла подбородок и ткнула в опасно качающуяся над их головами и бешено мигающую лампочку.       — Ее ведь не было раньше, правда? — спросила она. Солдат медленно кивнул. — Это значит, что это не тот же коридор. Он изменился после того, как я побывала там, — Ванда ткнула в дверь, на которой все еще переливалась надпись «Желание». — Но я там не закончила.       Солдат шумно втянул в себя воздух и затравленно покосился на дверь. Казалось, что его, такого большого и страшного, сложно чем-то напугать, но двери вызывали у него ужас, и Ванда, признаться, его понимала. Она прошла через начало единожды и совсем не хотела перематывать и проходить снова. А сколько раз Солдат обреченно открывал двери сам, наблюдая за историей своего рождения, перед тем, как сдался, от ужаса, страха и тоски? Ванда не хотела знать.       Молчание затянулось. Ванда уже думала, что ей придется вновь прыгать, спасаясь от ярости Солдата, но она ошиблась. Он тяжело поднял голову и коротко зажмурился.       — Там, — он махнул искусственной рукой, — нельзя просто нажать на паузу. Если ты там не закончила, это значит, что тебе придется пройти через все снова. И снова. Пока не найдешь, что ищешь.       Ванду передернуло.       — И сколько раз ты проходил через это? — тихо спросила она, и взгляд Солдата стал насмешливым.       — До твоего появления лампочек здесь не было и в помине.       Господи.       — Тогда самое время, чтобы их стало больше, — криво улыбнулась Ванда, позволив себе приблизиться. Солдат толкнул дверь.       — Ты сама предложила.       Кресло, кресло, кресло, газета, мрак, мрак, боль, мрак, боль.       Следующее, что Баки слышит, это знакомый, повизгивающий голос, от которого у него встают дыбом волоски на загривке. Странные отголоски, доносящиеся до него, как через толщу воды.       — … придурки, идиоты, ду-ра-ки… ничего не уметь, ничего не знать, так и знал, что вам нельзя ничего поручить… ЭТО НЕ ТО, что мне было нужно, nein! Мне нужен АКТИВ, с которым я работать, а вы показывать мне мешок с КОСТЯМИ и думать, что я буду благодарен? Я не на ЭТО потратить кровь ШМИДТА, nein! Немедленно привести ЭТО в чувство, накормить и помыть, фи, нас ждут ДЕЛА, VERSТЕHEN?       На Баки обрушивается холодная вода, эдакий водопад, и он скручивается на месте, вздрагивая. Зуб на зуб итак не попадает, еще и душ, ну спасибо, ублюдки, он же тут свернется скоро, а он им нужен живым, разве нет?       — Сержант Барнс, — голос раздается совсем близко, и Баки открывает глаза: ужас клацает клыками у него над ухом и ведет когтями по спине, и то, что осталось от его желудка, судорожно сжимается. Баки еле откатывается от стены и встречается взглядом с человеком, во имя поимки которого отдал жизнь, если верить ебанутой газете, которая хер знает куда подевалась.       — Зола, — сипит он, и голоса нет, потому что и так дышит через раз, если повезет, так сказать, и ему холодно, и горло будто наждаком трут при каждом звуке.       — Ja, — мерзкая морда, по которой так и тянет врезать, противно ухмыляется. — Я говорить, что мы еще увидимся, сержант! Как видите, я выполнять обещания!       Баки сплевывает ему в лицо. Это все, на что его хватает, — он забыл, какова на вкус еда, много дней назад, а от жажды не помер только потому, что у него в камере капало с потолка. Вода была с привкусом ржавчины и пыли, потому что ее приходилось слизывать с пола, как животное, но этого от него, видимо, и хотели. Полное унижение.       Впрочем, Баки плевать на унижение. Он не знает, что может быть хуже того, через что его уже провели.       Как оказывается, никогда нельзя недооценивать мудаков. Это его первая ошибка.       Баки моют. Моют, как положено — с мылом, горячей водой и даже мочалкой. Он сидит в ванне и думает, что это какая-то дурь, по привычке кусая костяшки, которые и без того кровят, но это хорошо. Это помогает ему. Он хотя бы различает явь и иллюзии, которых больше с каждым днем.       Он сидит и думает, что значила ухмылка Золы, когда тот стирал с очков его плевок и пятился. Зола был трусом, то есть худшим из всех типов людей — да еще и умным трусом. От таких можно ждать всего, что угодно, и во имя спасения собственной шкуры они заплатят любую цену.       Мокрые волосы уже прикрывают ему уши, а борода доросла до груди, и Баки впервые понимает, что прошла, должно быть, уйма времени. Первое время он делал зазубрины ногтем — на собственной ноге за неимением альтернативы, потому что стены не поддавались, углубляя царапины каждый час, чтобы не затянулись, но потом его надзиратели это заметили и выдрали ногти с корнем. Ногти уже отросли больше чем наполовину, так что прошло…       Четыре месяца? А начал он считать заново когда, после газеты? То есть…       Баки хмурится.       Почти девять месяцев. На дворе, стало быть, осень. Стив любил осень. Красок толком не видел, дихромант мелкий, и постоянно дергал Баки, «а на что похож красный? Расскажешь еще разок?», а потом, осенью в Австрии, как-то огляделся и улыбнулся — «Ты был прав, Баки. Красный похож на влюбленность».       Бороду ему сбривают, а волосы не трогают, и Баки вынужден смотреть на все из-под своих лохм, падающих на глаза и капающих на нос. Он снова в своем потрясающем кресле, и он один, а за дверью Зола и Усы ругаются, потому что оба думают, что охуеть какие умные.       (Баки называет того мужчину, что тут главный и что принес ему газету, «Усы», во-первых, потому что тот был недостаточно вежлив, чтобы представиться, а во-вторых, потому что он носит усы, а у Баки в последнее время туго со здоровой фантазией).       — У вас все равно не быть полномочий портить АКТИВ, товарисч Рассветников! У вас быть инструкция! — заходится Зола в визге, и ему отвечают.       — Я следовал вашей инструкции, профессор, не надо устраивать сцену! — скучающе тянет Усы. — Мы тут не сидели, сложа руки и в ус не дуя, — Баки смеется, — впервые слово было зачитано, когда он ушел в себя настолько, что перестал воспринимать реальность, и потом, когда он очнулся, посидел пару часов, не двигаясь, и ударился в истерику, голыми руками пытаясь сердце, блядь, выковырять!       — И эффекть?       — Нулевой, — Баки слышит в голосе Усов признание поражения и, может быть, слегка ухмыляется. Да, Баки не может стоять на ногах. Да, у него нет руки. Но хера с два эти ублюдки получат его на блюдечке с каемочкой. У него есть путь отхода.       К Стиву.       — Вы давать ему перевод слова? — спрашивает Зола. Усы не отвечает. — Надо дать.       — Дадим. Но, профессор… — голос Усов тих, но Баки его слышит, потому что он каким-то боком теперь слышит все нахуй, и это пугает до дрожи — просыпаться от скрипа стола, что на несколько этажей выше. Наверное, они сейчас и говорят так беззаботно, потому что думают, что он не слышит. Что же, Баки не дурак. Раскрывать карты он не станет. Ставки так себе.       — Ja?       — Профессор, с ним работали мои лучшие ребята. Профессионалы. Мы изолировали его, его не кормили и не поили, не давали одежды, пускали сквозняки, чтоб не вертелся. Отрезали зараженную часть руки по плечо без каких-либо анальгетиков, медленно. Ногти — один за другим, когда попытался дни отмечать. Вода, ток, электричество. Кислота: на кожу, голову, глаза, член, язык, — боль адская, пусть и заживает, как на собаке. Орет дурниной, а потом стискивает зубы и смотрит волком, будто это я в кресле сижу, а не он. Как про Капитана узнал, так совсем с катушек слетел. Мы его на дыбу, а он ржет, а потом замолкает и смотрит невидящим взглядом, хотя у него все сухожилия и хрящи рвутся. Мы ему экспериментальное биооружие под кожу малыми дозами вводим, а он глаза закатывает и терпит, будто мы так, пластыри отрываем. Он у нас вот уже год, профессор. И он не сдается.       Год, блядь.       Ну охуеть не встать.       Зола молчит, думает. Баки чуть ли не слышит шум извилин в этой гадкой голове.       — Молчит, значит, — протягивает Зола. Баки готов дать вторую руку на отсечение, если в его голосе нет победной ехидицы. — А сержант Барнс умен, мда. Многие спасаются в своей голове, а он превратил это в искусство… Что же. Нам это помогать.       Баки не успевает ничего понять, как дверь распахивается. Зола довольно потирает ладони.       — Сержант, а мы тут вас обсудить. Interessant. Найти спасение в голове, где все есть так хорошо… Вы молодець. Я не зря выбрать вас.       — Вы меня не выбирали. Я не мог дышать из-за дурацкого воспаления легких, — он еще тогда думал, что Стив проходил через это дерьмо каждую зиму и был героем за одно это, — и не мог работать. У них выбора не было.       — О, — Зола качает головой. — Nein. Я выбрать вас, и вы пережить то, что никто не пережить. После большого «бум» я думать, что мое величайшее достижение не спасти, но ваш друг… капитан-американец… очень вовремя вытащить вас. Шмидт хотеть, чтобы я закончить миссию, то есть вас, сержант. Новый суперсолдат. Лучше прежних двух.       Баки облизывает пересохшие губы. Зола наклоняет голову набок, и это смотрится смешно — у него до чертиков короткая и толстая шея. А потом Зола улыбается.       — Вы же не думать, что вы попасть на тот поезд благодаря своей удаче?       Баки смотрит, и Зола продолжает, явно наслаждаясь звуками своего голоса.       — Вас ждать, сержант, вас разделить с другом. Но вы почти все нарушить.       Баки слышит в своих ушах крик Золы: «Убей его!» — и думает. Его. Не их. А его, то есть, Стива. Потому что Баки был важен. Баки был миссией Золы.       Был.       И, видимо, есть.       Лютый пиздец.       — Но вот вы здесь-е, и я здесь-е. И вы думать, что сможете скрыться опять, упасть в фантазии, бульк, ja? — Зола светится, как ебанная елка в Рокфеллеровском центре. Кресло вдруг активизируется, делает твист, который раньше не делало — к вискам Баки плотно прижимаются холодные штуковины, а на лоб опускается странная конструкция, по ощущениям — сфера. Баки молча вздергивает бровь, мол, покажи, что еще можешь мне сделать, сам слышал, меня так просто не взять.       Зола встает перед ним, нажимает на кнопки, вертит, крутит, как хочет.       — ЖЕ-ЛА-НИ-Е, — говорит он, и спасибо, Баки слышал это раз двести, но не знает, что это значит. Зола опять улыбается и поясняет, как ребенку. — Это «желание» по-русски.       Баки хмыкает. Спасибо, интересно.       — Желание, — зачем-то повторяет Зола — все еще на английском. Крутит кресло. Встречается с Баки взглядом и улыбается. И дергает рычаг.       Мир Баки взрывается болью.       Ванду встряхнуло так, будто за окном началось землетрясение, о котором Вижн не успел узнать. Сержант Барнс был расслаблен и будто бы спал, раскинувшись в кресле, и контуры его лица лишь слегка освещались красными вспышками, которые усилились, когда Ванда запрокинула голову. Колени у нее подкосились, рот распахнулся в немом вопле, но Вижн был рядом — схватил за талию и удержал, не смея вытряхивать ее из головы сержанта, потому что она сказала этого не делать.       Тогда-то Ванда и закричала.       Если бы Вижн был человеком, она бы, наверное, его оглушила.       Сотня децибел, больше. Спаси-сохрани звукоизоляцию.       Так люди не кричат.       Так не воют животные, которым с мясом отдирают лапы.       Но именно так, похоже, звучит душа сержанта Барнса.       — ЖЕЛАНИЕ ЖЕЛАНИЕ ЖЕЛАНИЕ ЖЕЛАНИЕ ЖЕЛАНИЕ.       И боль, боль, боль.       У такой боли нет названия.       Она не белая, не сплошная, не разбирающая, не адская. Она просто. Боль. Она в костях. Она под кожей. Она под ногтями. Она у него в лейкоцитах. Она у него в спинном мозге.       Она просто тут.       К такой боли нельзя привыкнуть.       Сдохни. Сдохни.       Так и орет.       Или это Баки орет?       Он стискивает зубы. Сильно. Боль льется ему в голову, как река, как неисчерпаемый источник, боль густая, как кровь, и эта кровь у него в теле и во рту. Рот полон крови. Баки слышит, как хрустят его зубы. Будто кукуруза.       Лю-ю-ю-ютый пиздец.       Это повторяется… он не знает, сколько раз? И сопровождается «желанием», будто в этом есть какой-то смысл. Под конец Баки впадает в анабиоз.       Их вышвырнуло в коридор.       Ванда не сразу поняла, а затем оказалась на полу в пресловутом коридоре, где лампочка уже мигала не так бешено, но все еще мигала, а потом не удержалась и запустила в откатившегося Солдата недовольную волну силы. Не чтобы навредить, но чтобы выразить все то, что скопилось внутри.       — Мы почти закончили! — Солдат увернулся от вспышки и встал на колени, загнанно дыша. Ванда просто… поверить не могла. Ей все еще было адски больно, ее всю трясло, а Солдат взял ее за шкирку и выпихнул прочь, обрекая ее проходить через это еще один раз! Будто двух было недостаточно!       — Мы даже близко не закончили, — выплюнул он. — Я чуял, что у тебя нет плана. Ты просто отдалась воспоминанию, и оно чуть тебя не поглотило.       — Поглотило? — Ванда так удивилась, что даже не метнула еще один шар, хотя собиралась. Солдат мрачно хмыкнул.       — Если бы тебя засосало в голову Барнса, то нас бы тут уже было трое. Ты, я и он. Чудесная компания, — Солдат вздохнул. — Если ты взялась снимать коды, то делай это. Не стой истуканом. Копай. Первое слово — ты его знаешь. Когда ты за дверью, ты не смотри на изнанку, копай дальше, прям там.       Ванда задохнулась от возмущения.       — Я была им! Как я могу что-то делать с воспоминаниями Баки, если я и есть — Баки? Ты вообще видел, что с ним делают?       Солдат так взглянул на нее, что Ванде сразу скрутило живот. Она опустила голову.       — С вами. Не с ним. Я… прости.       Когда в ответ ничего не последовало, она рискнула посмотреть вверх и столкнулась с абсолютно ошарашенным выражением. То есть, она видела только глаза, но они больше не напоминали стеклянные шарики, которые с Пьетро коллекционировали в детстве. Солдат поморщился.       — Передо мной никогда еще не извинялись. Ванда моргнула.       — Я знаю пару людей, которым следовало бы, — осторожно ответила она, и Солдат невесело хмыкнул, но ничего на это не сказал. Ванда поколупала лак на ногте.       — И как мне отделиться, чтобы… — чтобы что? Она осеклась. Солдат закатил глаза.       — Горе-спасательница. Найди себя за той дверью. Вытяни себя наружу. А затем сделай с тем Барнсом то, что делаешь с ним сейчас за пределами его головы. Так и найдешь. Уж как ты снимать код собираешься — в душе не ебу.       Ванда сложила руки на груди.       — Знаешь, от того, что ты ругаешься на другом языке, более приятным само ругательство не становится.       — А ты кто, мать Тереза? — огрызнулся Солдат. Ванда покачала головой.       — Откуда ты знаешь, что все надо делать именно так?       Солдат фыркнул, как еж.       — Интуиция.       Ванда нахмурилась. Их взгляды встретились посередине: жесткий и недоверчивый.       — Я буду там, — медленно произнес Солдат. — Буду там, не потому, что тебе верю, — уточнил, подумав, — а потому что без меня Барнсу кирдык. Но в башку к нему не залезу, уж извини.       — Ты уже в ней, — отмахнулась Ванда и услышала смешок.       Замерла.       Оказывается, Солдат умел смеяться.       Не дав себе времени подумать об этом, Ванда в третий раз открыла дверь и вошла.       Баки сидит в кресле-«Отдал жизнь за страну»-Лютый пиздец.       Баки ненавидит это скрип. Это скрип означает, что за ним пришли.       Скрип раздается каждый день ровно в семь тридцать утра — Баки знает, потому что его перевели в камеру с кроватью и часами. Часы повесили, будто в насмешку. Мол, хотел время знать? На.       Теперь он до усрачки боится смотреть на циферблат, но еще больше боится не смотреть. Боится оказаться неподготовленным.       Распорядок дня у него теперь совсем другой, почти армейский, если не думать о пытках в кресле по два раза в день. Сначала, в семь тридцать, у него сеанс с душкой-Золой и его машиной смерти. Баки не знает, как она устроена и на что рассчитана, потому что долговременных увечий не наносит, но над ним вечно звучит какофония одного и того же слова, и Баки ненавидит это слово сильнее, чем часы, скрип и Золу вместе взятых. Это слово всегда приносит боль. Это он усвоил. Вопрос — зачем?       После пытки длиной ровно в тридцать минут, которые кажутся днями, у Баки кормежка. Потому что правильно — кормить до пыток не надо, это только еду переводить.       ВАН-       Кормят его теперь лучше и прямо гигантскими порциями, которые поначалу лезли обратно, пока его желудок не пришел в себя, и Баки жует это великолепие новыми зубами — старые раскрошились нахрен, когда он отказывался орать и стискивал челюсти. Отказываться от еды не вариант — тогда ее запихивают в глотку и не дают вызвать рвоту. Это Баки тоже усвоил. После еды у него… прогулка. Без ошейника, и на том спасибо, но с кандалами на ногах. И в одежде.       Он год не носил одежду, и ощущается она странно, хотя это простая футболка и штаны.       После прогулки — марафон тренировок. Бег, стрельба, спарринг, метание ножей, и так далее, и тому подобное. Здесь отказываться — тоже не вариант. Баки неделю не спал совсем — стоило векам прикрыться, сволочи врубали гимн Штатов на полную катушку, и Баки выслушивал про усеянное звездами знамя часами, дурея.       -ДА       А когда он, наконец, отключился, и ему позволили, разбудил его Зола. Прямо в кресле. И врубил уже свою любимую мелодию.       ЖЕЛАНИЕ ЖЕЛАНИЕ ЖЕЛАНИЕ ЖЕЛАНИЕ       ВАНДА ВАНДА ВАНДА ВАНДА       — ВАНДА!       Ванда открыла глаза.       Она — они, Солдат стоял рядом, — были в пыточной Золы. Баки сидел здесь же, смотря на стену с таким видом, будто это все ему смертельно надоело (Ванда знала это выражение лица и еще теперь знала, где оно, оказывается, родилось). Зола возился рядом.       Ванда понимала — это воспоминание, что сделано, то сделано, но ей так и хотелось запустить в поганца, похожего на неудачный гибрид человека, кролика и суслика, «файрбол».       — Добро пожаловать, — сухо поприветствовал Солдат. — Выдергивать тебя пришлось с трудом. Как репку.       Ванда показала ему язык. Если Солдат и удивился, то виду не подал.       — И когда мне… — начала она, глядя, как Баки фиксируют в кресле метры и метры стали.       — Когда ему начнут поджаривать мозг, — безразлично отозвался Солдат. Ванда неверяще оглянулась.       — Когда я прикасаюсь к человеку, я чувствую, что он чувствует, — объяснила она. — Если, когда я была им, я ее чувствовала, то если я прикоснусь сейчас…       Солдат пожал плечами.       — Я никогда не говорил, что будет легко.       Ванда посмотрела на Баки.       В его глазах было стекло и безразличие. Но внутри — а она знала наверняка — внутри ворочался Ужас.       Внутри Баки, который выбрался из лап Гидры, ворочался Ужас.       Ванда согласилась на пытки добровольно, но Баки… То, через что прошел Баки… Этого не мог понять никто. Ни она, ни Пьетро, ни Старк, ни даже Наташа.       Это Ванда тоже не понаслышке знала. Как-никак, она читала мысли. И воспоминания.       Она вздохнула и приказала себе собраться.       Никто не заслуживал того, чтобы жить с кодом и ЭТИМ внутри.       Челюсти стальных тисков сомкнулись на висках Баки, и с первым разрядом по ее пальцам тоже пробежала искра.       Же-ла-ни-е — уродское, тупое слово. Баки знает — это неправильно. Да что там, весь мир знает, что это неправильно.       Но Баки в особенности.       У него вообще много же-ла-ний: чтобы отцу вернули работу, чтобы к его сестре перестал подкатывать тот амбал из Куинса, чтобы мама перестала плакать по ночам и чтобы на углу его улицы перестали продавать эти ужасно гадкие лепешки, от которых запах на весь Бруклин. Но это, — о, это желание венчает все остальные золотым тиснением.       Самый большой его секрет. Самое большое же-ла-ни-е.       — Думайте, сержант, думайте. Вы мочь, я знаю, вы мочь. Дайте мне вас сломать, mein Freund. Вам станет более просто, я обещать.       Баки знает — это неправильно. Но это — не только его же-ла-ни-е.       Оно у них одно на двоих, как и все остальное.       У Же-ла-ни-я, — он не знает, почему он говорит по слогам, но вот, слоги, — то голубые, то серые глаза. Его же-ла-ни-е иногда говорит, что его глаза того единственного цвета, что ему доступен.       У его же-ла-ни-я есть имя.       — Мы близко, mein Freund, я знаю! Они все не верить, ха-ха, еще чуть-чуть!       Стив.       Стив маленький, едва достает ему до плеча, и хрупкий. У сестры Баки есть фигурка балерины из стекла, так вот, Стив — как эта балерина. За исключением того, что балерина на вмажет тебе кулаком размером с яблоко по лицу, если заявишь ей такое.       Но Баки и не болтун.       И не слепой.       Он видел, как Стив смотрел на него, когда ему было шестнадцать, а Баки — семнадцать. Примерно так же Баки смотрит на Стива сейчас, пять лет спустя.       Ну, что сказать, — Стив всегда вел себя более по-взрослому. И схватывал как на лету все то, на что у Баки уходили дни. (Все, кроме математики и метания каштанов, в этом у Баки равных нет).       А теперь вот и Баки дозрел, а пять лет назад краснел, за голову хватался и думал, как быть и что делать, — в итоге, кстати, пришел к лаконичному «ничего». Вот только Стиву это больше не надо.       То ли переборол, то ли забыл, то ли понял, что Баки заметил, но его взгляды, умоляющие, жаркие, такие, что просто башку разрывает, — все ушло, Баки даже моргнуть не дали. Почему — загадка. Но обидно.       — Почти у цель. Почти слушаетесь. Как товарисч говорит, куем железо, пока горячо!       И эта другая, черная часть его души, что шепчет, что Стив был бы не против, если бы Баки встал, схватил его бедра, усадил на столешницу и прижался стояком прямо меж этих бедер. Полыхало у Баки знатно.       — ЖЕЛАНИЕ ЖЕЛАНИЕ ЖЕЛАНИЕ ЖЕЛАНИЕ       Стив смотрит — он всегда смотрит, всегда по-разному. Они просто сидят и читают газету, одну на двоих, потому что а как же еще, все делим пополам, жизнь, жуть, желания. Ж-ж-ж, жужжит как противно. Баки отмахивается от невидимого шмеля.       Тоже смотрит.       — Не так сложно, сержант. Не сложно, nein. Ein Bisschen, и готово.       У Стива губы — тоже будто шмель укусил. Пухлые. Влажные, Дразнящие.       У Баки в голове много нехороших мыслей касательно этих губ. Изгиб этих губ может переписать историю мира. Эти губы — его спасение и его проклятие. И самое глубокое, темное ЖЕЛАНИЕ.       — Я не знать, почему не идет! Не знать! Каждый раз, когда я у цель, он смотреть и фыркать! Сложный, сложный Mann!       — Вы же сами его выбрали.       — Упрям, как мул, несгибаем, как вибраниум!       БОЛЬ БОЛЬ БОЛЬ БОЛЬ       — Профессор. Мы сворачиваем проект?       — Сворачиваем? NEIN. Я найду. НАЙДУ.       Баки знает, чего хочет. В этом его преимущество перед теми, кто не знает, куда бредет. Он знает, чего хочет. Но это — не его, чтобы иметь.       Это не их время. Возможно, через несколько лет… Но время не бежит так быстро, а они не могут схорониться и ждать, пока оно пролетит. Так не бывает.       — Готовитесь. Скоро. Скоро мы приступать к обнулений.       «Желания не делают нас слабыми», — думает Баки, приглашая на танец девушку с глубокими синими глазами.       «Желания не делают нас достойными». У девушки теплая улыбка и золотые локоны, и совсем, совсем не то, чего желает его сердце.       Но.       «Отказ от желаемого и делает меня человеком, которым я смогу гордиться. Которым сможет гордиться Стив. Все просто».       Баки ведет в танце. Он всегда ведет, всегда очаровательно смеется и угощает даму сидром. Он давно все понял.       «Не желания делают меня человеком. А умение их контролировать».       — ОБНУЛЯЙТЕ. Стирать его сейчас же, СТИРАТЬ!       По воспоминанию прошла монохромная дрожь. Картинка пошла кругами, словно кто-то кинул в воду камень. Ее слух раздирало ЖЕЛАНИЕ, и она уже ненавидела это слово, не так сильно, как Баки, но близко к тому. Первое слово из его колыбельной. Оно же — звоночек будильника для Солдата.       Снова монохром, будто цвета высасывают.       Нельзя.       Баки ценил это воспоминание, настолько, что оно стало глубинным. Первым, что активировало монстра (?). Ванда ничем не могла ему помочь, ему прошлому. Но она могла попытаться спасти настоящего.       Она схватила воспоминание обеими руками, будто это был шар для боулинга, обожглась, схватила поудобнее, и дернула. Сама не знала, как ей в голову пришло.       В тот же миг ее выкинуло из головы прошлого Баки, все смазалось, в комнате с креслом погас свет, она вся завращалась против оси, и Солдат, оказавшийся рядом, как всегда, схватил ее за предплечье.       — Вон отсюда!       Ванда не сразу поняла, а потом пол прогнулся, как пластилиновый, и до нее дошло. Она рванула к единственной двери, которую видела, распахнула и… влетела в светлый коридор.       Солдат врезался в нее, и они упали, дружно отползая подальше от хаоса и воя, что раздавался за спиной, будто сигнализация, оглянулись… Двери не было.       Вообще ничего не было.       — Сколько… — Ванда задохнулась. — Сколько он ег… вас мучал, чтобы этого добиться?       Солдат отстраненно окинул горящую ровным светом лампу взглядом.       — Два года.       Ее замутило.       — Я не смогу сделать это еще раз. Не сегодня, — Ванда покачала головой. Солдат вновь посмотрел на лампочку.       — Я не думаю, что тебе придется, — ровным голосом произнес он. Ванда проследила за его взглядом и прижала ладонь к губам.       Абажур их новоприобретенной лампы был изрисован мелким шрифтом. На каждом слове значилось       «ЖЕЛАНИЕ».