Buck the trend

      Ванда Максимофф относила себя к той категории девушек, что любят любовь, но боятся эмоциональной близости.       За время, проведенное с Мстителями в зеленой уютной тишине под Нью-Йорком, она поняла, что такой была не она одна — таким же был Стив Роджерс, Капитан Америка.       Против него Ванда никогда ничего не имела, кроме того небольшого возмутительного факта, что Кэп состоял в группировке, которую они с Пьетро хотели изничтожить. И в целом при их знакомстве, которое едва ли можно было назвать удачным, Кэп показался ей наиболее прямолинейным из всех Мстителей, с его жестким упрямством и верой в благополучный исход дела.       Он был печален — человек из другого времени, скорбящий под шлемом хваленого патриота, телом находящийся в двадцать первом веке, но мыслями живущий в далеком прошлом, погубленном под бомбами и льдами.       Стив Роджерс начинал свой день с реквиема, который все почему-то воспринимали, как гимн. В его мыслях была женщина с красной помадой и мужчина с ямочкой на подбородке.       Тогда, на протекающем судне, воняющем потом и трухой, Ванда еще не знала, что в один прекрасный день этот мужчина окажется у нее во временном убежище, в Лондоне, погруженным в магический сон Камнем Разума, что будет поблескивать во лбу андроида, который станет тем существом, которому Ванда сможет безоговорочно доверять. Это был очень плохо проработанный сценарий, который ни один режиссер бы не одобрил.       Но именно такой и была ее жизнь.       Она сидела на полу, притянув колени к груди и глубоко дыша, и рядом с ней, сложив ноги по-турецки и вися в сантиметре от пола, как постигший Дао тибетский монах, сидел Вижн. Его светлые волосы стояли торчком, а глаза-компьютеры, слишком нереальные для простого человека, смотрели внимательно, пристально.       Они молчали уже полчаса — все то время, что Ванда провела вне сознания Баки. Вижн попытался что-то спросить, но у Ванды не было сил говорить (горло болело так, будто она подцепила ангину) и даже слушать, а потому она аккуратно сползла на пол и начала глубоко дышать — так, как учил ее Пьетро, когда стало ясно, что сдерживать непонятную алую силу куда сложнее, чем думали аналитики Гидры. Ванда бездумно крутила на пальце кольцо с белым камнем и смотрела в пол, но видела нечто совсем другое.       — Знаешь, — сказала она спустя какое-то время, подняв голову и заправив волосы за уши, — Стив помог мне обустроить комнату, когда я оказалась в Штатах.       Вижн вскинул брови, явно не ожидая, что Ванда заговорит об этом, но кивнул. Разумеется, он знал.       Ванда поскоблила ногтем белый камешек.       — Он сказал, что чем больше личных вещей у меня будет, тем больше это будет похоже на дом. Мы даже ездили в «Икею», в Бруклин — мое сиреневое покрывало и подушки как раз оттуда. Стив сказал, что его квартиры всегда были обустроены Щитом или Старком, а некоторые вещи он заказывал по Интернету, но это, по его словам, делало покупку менее личной, так что мы ездили по магазинам и подбирали мебель, как обычные люди.       О, это было темное время.       В те месяцы сверхпрочные стекла ее новой обители вылетали из рам по крайней мере раз в неделю, Ванда почти не могла спать, потому что во снах был Пьетро, не могла есть, потому что ее тошнило, и какое-то время даже думала, что попала в ловушку, как преступница, и это — ее новая клетка.       Она не знала этих людей, но понимала, что их стоит боятся.       На базе не было лучника, которому Пьетро спас жизнь ценой своей, не было Старка, Халка и бога молний, и из легендарной шестерки оставались Наташа и Стив, которые делали из них, новобранцев, новую команду. Новых Мстителей.       И все, кроме Ванды, знали, на что шли. Они все были старше — за исключением Вижна, разумеется, — и у всех был военный опыт. Они убивали людей.       У нее же была магия, похожая на капающую кровь, собственная комната и депрессия вперемешку с расстройством пищевого поведения. Было кольцо с белым кварцем, в котором был запечатан прах Пьетро.       А больше у нее ничего не было.       «Если ты выйдешь отсюда, то ты — Мститель», сказал лучник, и у Ванды, с детства не обделенной фантазией, перед глазами замелькали картинки, как они с Пьетро находят свое место в жизни и помогают людям. Хорошие картинки. Героические.       Но Пьетро умер.       И это все перестало иметь какой-либо смысл.       Ее сила была полезным ресурсом для героя, жаждующего спасать невинные души. Ванде же сила мешала, потому что вместо полигона ей хотелось оказаться на кладбище — среди таких же мертвых людей, как она сама.       Она тренировалась на износ, училась летать, слушалась своих новых менторов, что им всем спуску не давали, и медленно гнила внутри, хотя никто этого не замечал или не хотел замечать. Это так интересно — ходить живым трупом среди людей и позволять им верить, что ты в порядке.       Ванда забыла, что среди них всех существовал — иначе и не скажешь — другой человек, который мог бы завернуть Ванду в свою печаль, и еще бы место осталось. Стив Роджерс.       Герой комиксов в голубом трико.       Потерявшись на перекрестке собственной жизни, не в силах найти себе нового провожатого, потому что старый умер, Ванда не сразу заметила это. Стив невзначай следил, как она ест, а если есть не хотелось, убеждал ее, аккуратно и почти что играючи. Находил ей какое-нибудь занятие, когда темнота начинала тучами сгущаться в ее сознании, а глаза полыхали красным, — мол, жуткий завал у нас в подвале, пойдем, поможешь.       Не «твоя сила будет полезна», а «ты поможешь».       Стив тоже был следствием эксперимента, вышедшим из него не совсем тем человеком, каким был раньше. Его ценность была в его силе, думали все. Его ценность в его уме, думала Ванда.       Стив был старше ее на пять лет, но все говорили с ним так, будто на все пятьдесят. Ванда же смотрела на него, Печального Мстителя, оружие Штатов, героя планеты и далее по списку, и видела простого человека, на долю которого выпало очень много дерьма за очень короткий срок.       Много позже, подняв голову по-настоящему и оглядевшись, Ванда не могла не быть ему благодарна. Стив по крупинке, по соломинке возвращал ее к жизни, хотя она была ему никем, и ни разу не намекал даже, что делает это.       Возил ее на мотоцикле по Нью-Йорку, ходил с ней в магазины одежды и косметики, потому что «это должно быть твоим собственным», не смущаясь и даже давая советы. Разрисовал стену в ее комнате в стиле дудлинг, сидел там на полу днями напролет и тыкал кисточкой в поверхность, обрабатывал. Советовал ей старые фильмы и рассказывал про главного героя тридцатых — Микки Мауса, просил совета, что почитать.       У Стива были друзья, почет и жизнь, но он все равно возился с ней, как с ребенком, которого надо было перевести через дорогу, взяв за руку.       Много позже Ванда поняла, что таким вот нехитрым способом Стив вытягивал ее из колодца одиночества.       — Мы тогда не были близки, — заметил Вижн, и Ванда подняла голову. Улыбнулась.       — Вы все были заняты.       — Капитан Роджерс был самым занятым из нас.       Ванда вздохнула и украдкой посмотрела на андроида.       — Стив знал, что такое — терять близких. Он… — запнулась, покачала нервно головой и бросила быстрый взгляд на дремлющего Баки. — Он рассказал мне о нем.       Конечно, печальную историю сержанта Барнса в том или ином виде знал каждый, кто был близок Стиву Роджерсу. Стив был скрытным, неговорливым человеком, но его прошлое и так было достоянием всей планеты, поэтому о настоящем он, очевидно, говорить просто не любил.       Но Ванда замечала, как Наташа и Сэм подталкивали Стива к разговорам, так же, как он сам подталкивал ее. После краха Гидры и раскрытия личности Зимнего Солдата и до появления Ванды на базе прошло больше полугода, и секрет человека под маской не обсуждался напрямую за вечерними беседами, но всплывал, тихо, почти невесомо ложась поверх других повседневных бесед.       Поначалу Ванда не понимала, в чем соль. Опять же, это был еще один темный период ее жизни, в котором погрязло все ее существо, и дышать порой было сложно, особенно среди всех этих знакомых-незнакомцев.       Проснувшись от очередного кошмара (пули, боль, тело Пьетро под ее руками, уже остывающее), она какое-то время лежала на потных простынях и безразлично размышляла, не удавиться ли одеялом, и от мрачных мыслей ее отвлек Стив.       В отличие от Вижна, он не летал сквозь стены, а стучался в двери. Лохматый, явно после тренировки, улыбающийся совсем не так, как на агитационных плакатах — как-то иначе, теплее что ли. С чашкой горячего чая на соковийский манер — с имбирем, гвоздикой, чабрецом и мятой, ложкой меда и каплей молока.       Ванда тогда утерла щеки и подвинулась, и Стив даже не протестовал — сел рядом, уперевшись спиной в стену и притянул ее к себе за плечи, по-отечески и очень забавно, но Ванда все равно чуть снова не расплакалась. Она сделала глоток, а Стив сделал вздох. И начал рассказывать.       Голос у него был глубокий, но не капитанский, а более приятный, с хрипотцой и нотками бруклинского акцента. В его словах оживал Баки Барнс — скрывающийся теперь где-то в Европе бывший агент Гидры по кодовому имени «Зимний Солдат», — Баки и довоенный Бруклин.       Ванда хлебала чай, который был очень похож на призрак из детства, слушала и поймала себя на том, что прислушивается к мыслям Стива. Она делала это чаще с непривычки, чем специально, и никто даже не замечал, но в тот момент в голове Стива было так уютно и спокойно, что она залезла туда нарочно, как в плед закуталась. Образы и мысли закружились в ее сознании, даже те, что Стив менял, явно подстраиваясь под нее, и Ванда только хмыкала почти незаметно, но ничем себя не выдавала.       — Баки обладал этим странным магнетическим напряжением, — говорил Стив, — у девушек в голове туманилось, — а сам думал: «В дерзкой ухмылке и прищуре глаз Баки было странное магнетическое напряжение, у девушек белье мокло».       Ванда розовела, баюкала в ладонях пузатую чашку и улыбалась.       Стив Роджерс, дамы и господа. Человек, даже семьдесят пять лет спустя влюбленный в лучшего друга. В соковийском языке для него существовало свое слово, придуманное еще в девятнадцатом веке Алоном Мешко в одноименном революционном романе, позже ставшим классикой, яро пропагандируемой СМИ и растащенной на тысячи цитат. Плиесердечный. Плие — как «близкая душа, друг». Прямой смысл.       Ванда помнила, как они с Пьетро читали «Плиесердечного», лежа животами у него на кровати и качая в воздухе босыми ногами, и у них была одна книга на двоих, поэтому ей приходилось ждать, пока брат не дойдет до конца страницы, потому что Ванда читала быстрее. О книге у них на удивление сложилось одно мнение — скучно, зря расхвалено. Тогда им было по тринадцать лет.       «Плиесердечного» Ванда перечитала после смерти Пьетро, скачав книгу на планшет, и позже порекомендовала ее Стиву, благо, Алон Мешко, как единственный известный соковийский писатель, был переведен на большинство языков мира и печатался многомиллионными тиражами.       Они были слишком наивными в свои тринадцать. Они ждали действий, а не страданий героя, любящего молча, преданно и самоотверженно. Как и Стив, любящего своего лучшего друга, мужчину. Не зря же Мешко сравнивали с Оскаром Уайльдом — они оба опередили свое время.       Ванда поняла тогда две важные вещи.       Первая — Стив доверяет ей настолько, чтобы рассказывать очень личные вещи про очень особенных людей.       Вторая — Стив понятия не имеет, как горит его сердце по Баки Барнсу.       Дальше Ванда не полезла, чтобы выяснить — не ее это была территория. Но что-то внутри дрогнуло, раскрылось, как бутон лилии, и она потянулась к Стиву в ответ, испуганный росток на пепелище. Стала выходить из своей комнаты, общаться. Пытаться жить.       После того, что она увидела в голове Стива, Ванда знала — жизнь чертовски непредсказуема. Пьетро ее дождется, но он не простит ей, если она сдастся и явится к нему раньше срока.       Примерно так она начала сближаться с остальными, что, в силу ее прошлого и возраста было не так просто, но она не собиралась становиться лучшим другом каждому. Ей хватало Стива и… Вижна.       Ванда хмыкнула.       — Стив был моим другом еще до того, как ты перестал впитывать каждый байт информации, как молоко матери, носиться сквозь стены и заводить разговоры про молекулы газа.       Вижн дернул краем губ.       — Я не знал, как привлечь твое внимание. Капитан Роджерс ясно дал всем понять, что тебе нужно время и пространство, так что молекулы были безопасной темой для разговора.       — Я шучу, — Ванда опустила голову ему на плечо. — Я рада, что ты счел меня интереснее всего, что происходило в твоей голове.       Вижн напрягся, и она даже отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза молчаливым «что?». Вижн не выглядел обиженным или злым, скорее озадаченным — его лицо приобрело такое выражение, будто он решал очень сложную для себя задачу.       — До того, как ты во второй раз погрузилась в голову сержанта Барнса, — начал Вижн, и Ванда мгновенно вспыхнула, как школьница, — ты меня поцеловала.       Ванда осторожно кивнула.       — Мне не следовало?       — Нет, это не то, — Вижн поморщился. — Мы раньше этого не делали. Я просто… не знал, что ты хочешь этого.       Ванда поборола желание закатить глаза и села ровно, аккуратно цепляя чужой подбородок и поворачивая лицо Вижна к своему.       Мужчины, что бы там ни говорили, все одинаковы, неважно, из чего и как они сделаны.       — Ты не должен так много думать, — мягко улыбнулась она, а затем, не давая ему времени на дальнейшее мозгоуправство, обхватила ладонями скулы и крепко прижалась губами к его губам, чувствуя, как те льнут к ее собственным и отвечают.       Осторожно, нежно, так, как и должно быть. Правильно. Как частичка пазла, вставшая на место.       — Значит, мы попробуем? Посмотрим, куда это приведет? — несколько мгновений спустя спросил Вижн, едва дыша, и Ванда с коротким смешком чмокнула его в щеку.       — Да.       Можно подумать, она просто так намекнула ему, где находится, сразу после побега из Рафта. Просто так встречала с улыбкой на пороге своего убежища. Мужчины.       Вижн украл у нее еще один поцелуй, пробуя, раздвигая границы, мазнув ртом по ее. Отодвинулся. Нахмурился.       Боже, он вел себя совсем как человек, но даже не замечал этого, а ведь так упорно к этому шел последние годы.       — Почему ты рассказала мне про Капитана Роджерса? — спросил он, и в его голосе послышалось короткое сомнение. Не ревность, вовсе нет, просто тональность, напомнившая Ванде звук, с которым соединяются провода.       Она вздохнула.       — Потому что я знаю, что ты хочешь отговорить меня продолжать это, потому что боишься, что мне будет больно, что я вернусь туда, откуда начала. Но — Вижн — я должна это сделать, должна не только Стиву, но и Баки. Стив вытащил меня из болота, и я хочу сделать то же самое для его друга.       Вижн покачал головой.       — Сняв коды, ты решишь лишь одну проблему.       Ванда ласково улыбнулась.       — Возможно.

*

      Соковия входила в «Кровавые земли» — как одна из стран Восточной европы, оказавшаяся в прошлом столетии в тисках сразу двух тоталитарных режимов: гитлеровского и сталинского, — вспоминала Ванда уроки истории. Соковийцы чрезвычайно гордились своей живучестью: они пересидели Холокост, сталинские репрессии, Голодомор, массовые расстрелы интеллигенции и строение на своей территории заводов, которые должны были обеспечивать их грозных соседей станками и машинами в эпоху индустриализации и которые выбрасывали в воздух кубы вредного пара, отравляя все живущее, а затем выдержали железный занавес и Холодную войну, в год окончания которой в семье Максимофф и родились близнецы, перестройку и распад СССР.       Соковийцы могли взять и утереть свои сопливые носы. Все эти ужасы переживала вся нация, в разные годы. Да, был голод и разруха. Да, люди могли упасть и умереть, выйдя из дома.       Побывав в голове Баки Барнса, Ванда начала думать, что в этом человеке было что-то очень сильное еще до сыворотки, если он боролся против вещей, что были хуже, чем голод и Холодная война, боролся совершенно один и без малейшей надежды на спасение, чтобы просто позлить ублюдков, которые с ним это творили.       Ванда вывалилась в тускло освещенный коридор и провела ладонями по мягкой ткани колготок.       Они с Солдатом действовали по одной и той же схеме — дверь, воспоминание, поиск себя, поиск нужного воспоминания в голове Баки из воспоминаний. Полный хаос и жуткая жуть, выматывающая до мозга костей.       Они прошли еще две двери: «Ржавый» и «Семнадцать». Воспоминания всегда начинались с кресла, в котором в голову Баки и вбивали эти слова, с Золы и его австрийского мерзкого говора, с мыслей Баки о том, что он понятия не имеет, сколько прошло времени.       Теперь Ванда знала, что «Желание» вводило Баки в транс, подобный тому, в который его погрузил Вижн, то есть Баки просто обмякал и становился тряпичной куклой — куклой без желаний, не человеком, — и другие слова в него вбивали отдельно, очевидно, потом намереваясь разными красками нарисовать одно полотно. «Ржавый» был запрограммирован на сострадание, потому что именно ржавым был кашель Стива каждой зимой, — ржавым, как кран, в котором застопорилась вода, а «сантехник слишком дорогой, а мы итак с тобой два раза в неделю обедаем у Армии спасения». «Ржавый» делал Баки жестоким — ему показывали фотографии голодающих детей, измученных женщин, включали записи пыток Гидры, и на все Баки смотрел, как робот, лишенный малейшего человеческого участия.       За цифрой «Семнадцать» скрывалась Ребекка Барнс, красивая девушка, похожая на Баки улыбкой и глазами, и именно семнадцать ей было, когда Баки отправился воевать, пообещав той на день рождения, что вернется. Обещание. «Стирайте!» — раз, и концепция забыта, будто и не было ее. Все обещания выдоены из подкорки.       Ни одно из слов кода не давало долгого эффекта, потому что код был рассчитан на то, чтобы его зачитывали целиком — так Ванда поняла. И каждое воспоминание, каждая глубинная мысль, были сосредоточены на семье Барнсов или Стиве, двух констант, определяющих жизнь Баки: двух столпов, на которых стояла его личность.       А теперь их вышвырнуло из двери «Рассвет», потому что Ванда не смогла сориентироваться, будто бы сразу оказавшись там, где нужно — не в сверкающей белизной лаборатории, а в Бруклине, и, что называется, не нашла себя.       — Ты не можешь просто устраиваться поудобнее и воспринимать все через призму его головы! — возмущался Солдат. Характер у него был просто отвратительный, надо сказать, сотканный из насмешек, придирок и критики, будто Солдат тренировал ее на поражение, а вовсе не пытался помочь сожителю по голове привести эту самую голову в порядок. Баки был для него запретной темой — мол, я помогаю, но не думай, что начну лить слезы и говорить, какие мы хорошие друзья, потому что нет. Друзьями Баки и Солдат никогда бы не стали. Но сейчас они предохраняли свое совместное сознание от взрыва, так что сосуществовать им волей-неволей приходилось.       — Я не ждала, что мы окажемся сразу в Бруклине, — призналась Ванда, и Солдат закатил глаза.       — А ты думала, человеческая память подчиняется каким-то формулам, как геометрия? Ты же Ведьма, должна понимать — в этом мире почти ничего формуле не подчиняется.       Слышал бы это Старк.       — Не огрызайся, — привычно бросила Ванда, давно уяснив, что Солдат почти не раздражается, если говорить с ним, как с непослушным ребенком, а не взрослым. Он ведь… был в каком-то смысле ребенком?       Солдат вместо ответа весьма широким движением пнул дверь. Внутрь они теперь заходили не по очереди, а вместе.       Баки просыпается на кровати, что раньше принадлежала Саре Роджерс, и какое-то время просто лежит с закрытыми глазами, проглатывая сон, как пилюлю, а потом длинно потягивается, хрустя позвоночником, и садится на кровати, протирая заспанные глаза.       Ну надо же — только рассвет в окно стучится. В это время обычно поднимается Стив, пока Баки дрыхнет после ночной смены в доках, иногда — прямо в потной одежде и ботинках, за что потом получает нагоняй, потому что Стив — чистоплюй, каких поискать.       Глаза Баки останавливаются на кухонном столе, что виден в приоткрытую дверь, на бутылке хереса, которую ему вчера подарили и которую со Стивом распили, и все мигом становится на свои места. Стиви не так толерантен к алкоголю, как Баки, и после редких возлияний спит так, что не добудишься, даже если включишь радиоприемник на полную громкость.       Какое-то время спустя, умывшись, Баки думает, чем ему заняться. Сегодня — выходной в честь День Благодарения, начало череды праздничных дней, даже смену не взять вечернюю, так что утро у Баки, можно считать, свободно. У них есть какая-то еда, и, конечно, они не дотягиваются даже до той планки, чтобы «обедать у Чайльдза»[1], но голодать им не придется, так что на рынок идти не надо.       Единственная беда — одежда, за которой они, два великовозрастных мужика, так себе следят. Так что Баки принимается за дело, и, когда носки заштопаны, и — вот это редкость — его рабочая куртка тоже, он плюхается обратно на кровать, доставая сигареты и, стараясь не шуметь, открывает окно.       В трех футах от него Стив мирно сопит, подложив под подушку две тонкие руки и даже улыбаясь. Что-то хорошее снится. Баки курит и смотрит.       В воздухе кружится пряная осень. По улицам носится детвора, которая не в школе по очевидным причинам, и дети хватают газеты прямо из-под носа старика, чтобы делать бумажные самолеты. Баки думает, не спуститься ли ему, почитать, что говорит Рузвельт, две недели тому назад вновь ставший президентом и уже развернувший политические игры на широкую ногу, но ему слишком хорошо и уютно здесь, наверху.       Пахнет тыквой и дымом. И хересом, потому что запах не выветрился с его подушки. Солнце начинает лизать стекло.       Баки докуривает сигарету и идет чистить зубы — у него есть своя щетка и бритва, хотя они со Стивом не живут вместе. Не официально.       Но до Стива идти с пристани проще, да и заваливаться домой в плохом настроении — плохая идея, потому что Уинни (Уиннифред для важных соседей) Барнс не тот соперник, с которым Баки может тягаться в дурном расположении духа. А на этом клочке жилой коробки, высоко над землей, и живет душа Баки Барнса, и он спешит к ней, всегда спешит, потому что не может иначе.       Баки облокачивается на дверной косяк, который жалобно скрипит под его весом, и проводит языком по губам, которые сушит осенний ветер, прилетающий с Гудзона и которые его многочисленные подружки называют «умелыми». Это льстит Баки, ведь девушки — такие разные, мягкие, приятные и красивые, и он прекрасно осведомлен, что нравится им. Он знает, как наклонить голову, чтобы они задержали внимание на его шее, как улыбнуться, чтобы ему позволили запустить пятерню в декольте, он — мастак в этом деле. Ему двадцать три. Баки молод, у него вся жизнь впереди.       Вот только что делать, если жизнь впереди, а любовь, изъевшая его, как червяк, источившая его сердце до размеров уголька, — позади? Как быть с этим, мам?       Два года взглядов украдкой, украденных невинных прикосновений, беспочвенной ревности, стонов в подушку, два года неисцелимой болезни под названием «Стив», а Баки все мало. Стадия за стадией, самая тяжелая форма заболевания, он прикован к койке, дышать не может. А ему все мало.       Иногда Баки хочется встряхнуть Стива за плечи и закричать «Я люблю тебя! Как ты это не видишь?», а иногда так и тянет положить голову ему на колени, позволив перебирать свои волосы, прикрыть глаза и обреченно спросить «Почему ты меня разлюбил?»       И у Баки есть осень, запах тыквы и Бруклин, но нет больше сил терпеть это издевательство. Он сдается. Слышите, все вы? Баста.       Стив спит, и ему снятся дорогие краски, улыбка Сары Роджерс, та-самая-одна-и-единственная-для-него-созданная, летний дождь и еще что-то очень светлое и доброе, и Баки садится на колени у его кровати, и половицы опять скрипят, но ему все равно. Часть него хочет, чтобы Стив проснулся.       Увидел Баки во всей его низменной красе — раздавленного и стоящего перед ним на коленях, готового на безумство, и, возможно, понял все. Чтобы они могли править своим крошечным королевством в стенах этой коробки в небе, выжимая досуха крупицы счастья из своей бренной жизни, задернув несуществующие шторы.       Но Стив не просыпается, а Баки рад, что почистил зубы.       Он подается ближе, пробует на ощупь золото чужих волос, смотрит, впитывает, проводит кончиками пальцев по острой мальчишеской скуле и останавливается на губах, приоткрытых и сухих, как у самого Баки.       Странное сравнение ударяет в голову, и Баки, жадно смотря на картину под руками влажными глазами, наклоняется, не смея даже смежить ресницы.       Это — его порок.       Это — поцелуй украдкой, в полном осознании собственного лицемерия.       Это — шанс сломанной души обрести кратковременный покой.       Баки целует Стива осторожно, ведь тот разобьется, и весь дрожит так, будто выступил против батальона гангстеров. Это длится всего несколько секунд, и Баки отшатывается, чувствуя, как колотится предательское сердце, рывком поднимаясь на ноги и чуть ли не бегом кидается за газетой. Прочь. Прочь от змия-искусителя, нашептывающего ему на ухо то, что он так отчаянно хочет услышать…       — Ну наконец-то, — заметил хриплый голос, стоило Ванде вырвать себя из тисков воспоминания, — я уж думал, опять насильно вышвыриваться придется.       Ванда покачала головой. Спорить ей не хотелось.       Солдат сидел на кровати Баки с таким видом, будто так все и должно быть, и категорически не вписывался в обстановку бедной квартирки, будто сошедшей со страниц учебника по истории. Ванда огляделась.       С уходом Баки картинка просто замерла в движении, даже грудь Стива больше не опускалась в такт дыханию, а пыль перестала кружиться в подсвеченном рассветом воздухе.       «Рассвет». Название двери. Часть кода. Воспоминание.       — Я не могу вытянуть это воспоминание, — качнула головой она. — Оно не привязано ни к чему.       Солдат хмуро кивнул. Видимо, даже у него не было ответа на все шутки человеческого сознания. Даже если это сознание наполовину принадлежало ему самому.       Ванда цокнула языком.       Они стояли в декорациях — на редкость точных и профессиональных, и таких же мертвых. Будто с этого момента Баки растворялся.       Ванда вышла на лестницу и даже спустилась вниз, и нигде не было ни одной живой души. Баки тоже не было. Солдат следовал за ней по пятам, очень тихо и незаметно, как и полагалось стоящему своей репутации шпиону, и, казалось, тоже молча обрабатывал обстановку. Ничего не обнаружив, они вернулись в квартиру.       — Я думаю, — немного погодя сказала Ванда, — что здесь начинаются капитальные сбои в ваших воспоминаниях. Грубо говоря, твое сознание завязало этот момент на код, но соединить толком не соединило, потому что после трех слов…       — Уже просыпаюсь я, и его сознание перестает принадлежать только ему, — кивнул Солдат. — Это… имеет смысл. Только это значит, что дальше нам придется натыкаться на то же самое.       Ванда сжала зубы. Сильно.       — Я справлюсь, — пообещала она. Солдат вскинул брови.       — Для начала справься с этим, да?       «Мозг не работает без синапсов. Без соединений».       Так сказал Вижн во время одного из своих глубокомысленных диалогов, а Ванда запомнила.       Теперь же ей в голову пришла метафора, которой она описала сознание Баки более месяца тому назад — полотно, сшитое черными нитями. Им надо было просто…       Найти нить?       Когда она поделилась этой мыслью с Солдатом, тот подумал-подумал, а затем неожиданно согласился.       — В каком-то смысле, мы мыслим образами, — нехотя буркнул он. — А мозг пытается максимально обезопасить себя от боли, создавая помощников. Черные нити, считаешь?       Нити. Нити… Нити?       — А может, и не нити, — медленно произнесла Ванда, и, предвидя всплеск эмоций, красноречиво ткнула пальцем в угол, — может, нитки?       Те самые нитки, которыми Баки чинил одежду. Черные.       Моток успел куда-то укатиться, так что Ванда схватила лежащий на стуле свободный конец, будто то была нить Ариадны, способная вывести Тесея из лабиринта минотавра, схватила и потянула, взяв замершего Солдата за руку. Будто заранее знала, что произойдет.       А произошло следующее — их за живот как крюком потянули вперед, аж ботинки заскользили, вытаскивая из воспоминания, как насаженную на удочку рыбу. Вытряхивая обратно в пахнущую спиртом комнату боли и отчаяния. Прямо в ноги мечущемуся в кресле Баки.       Его глаза были широко распахнуты, почти прозрачны, а зрачки сужены, из-за чего радужка казалась просто огромной и очень-очень серой. Его запястье, ноги, грудь и шею обнимало железо, но страшный прибор, от которого крошились зубы и ныл позвоночник, смертоносно поблескивал наверху.       Зола тоже был здесь, ходил вокруг да около и что-то рявкал в трубку.       — Нестабилен, ja! Работать не могу, невозможна! Что значит — профессор? Я не могу… это все ваши штуки!       Неважно.       Ванда сделала пару шагов к Баки, когда Солдат схватил ее за плечо. Действовал он машинально, поняла Ванда, обернувшись — глаза Солдата были прикованы к Баки, который выглядел с каждой дверью все более здоровым, мускулистым и пышущим силой, кроме затравленного взгляда. Взгляд становился все тяжелее и безразличней. Солдат смотрел на него, как смотрят на смертельно больных людей, и Ванда была уверена, что его губы под маской дрожали.       — Я помню это, — вдруг сказал Солдат, и бионические пальцы сжались в захвате — придавить и уничтожить. Ванда зашипела, и рука исчезла с плеча, но глаз Солдат не отвел.       — Да? — тихо спросила Ванда, и он напряженно кивнул.       — Это… самое первое мое воспоминание.       Баки метался по креслу. На его лбу выступила испарина, ужас в глазах был совершенно дикий, а губы гнулись в сухих рыданиях.       — Стив! СТИВ! — орал Баки, его единственная рука крупно дрожала, и металл гнулся под ее силой, будто пластилин. Баки был оголенным нервом и сгустком силы, и, казалось, Зола знатно труханул, продолжая завывать в трубку о нестабильности «Актива» и необходимости открыть заблокированную дверь.       — Кто ты? — визгливо повторил ученый, тыча дрожащим пальцем в Баки, и Баки замер, будто удивился вопросу. Его глаза закатились, он шумно выдохнул, и его грудь поднялась в такт дыханию, и металл, пережимающий шею, загудел.       — Дж… — прохрипел Баки, — Д… — на его губах выступила пена, и он забился в судороге. — Стив! Стив, где ты?       Зола выругался.       — Немедленно выпустить меня! Найти мои колбы, ввести! Обнулить! Оно нестабильно!       «Оно». Как неодушевленный предмет.       — Я должна вытряхнуть воспоминание из его головы, — Ванда метнулась к креслу, но Солдат вновь перехватил ее, распластав пятерню по ее животу и притянув к себе.       — Нет, — громыхнул он, сухо и горько. — Не из его. Из моей.       Ванда осеклась.       — Чт… — начала она, но Солдат продолжал итак, даже, казалось, не слушая ее.       — Они зачитали четвертое слово, потом обнулили, и… я родился, — «на четвертый день Бог создал светила на тверди небесной», — но он… не пускал меня, так что я начал, — Солдат вздрогнул, — драть его сознание.       Что-то хрустнуло — это Баки изогнулся в кресле. Полуголый, потный, с капающей на живот пеной, сплевываемой с губ, рвущийся на волю зверь. Его запястье и предплечье сильно кровили от врезающегося под кожу металла, но он неумолимо тянул руку наверх, и Зола смотрел на это с жадным интересом в глазах, перемежающегося с первобытным страхом. Его переговорное устройство молчало, дверь мягко вибрировала за спиной, и, когда металл прогнулся, а на кафель закапала кровь, Баки молниеносно сорвал остальные путы, оставляя на них кровавые следы, и его вытолкнула с кресла какая-то невиданная сила.       Зола булькнул, Баки зарычал и кинулся на него в мощном рывке, и ученый, прикрываясь папкой, как каким-то щитом, пискнул «Желание!». И все прекратилось.       Баки выгнуло. Он запрокинул шею, по мускулам прошла дрожь и глаза предательски увлажнились, он завопил, громко, сражаясь из последних сил, и грохнулся на колени, упираясь ладонью в пол и загнанно дыша. Ванде показалось, что он простонал «не дождешься», но Зола — обделавшийся от страха, но с победной усмешкой на глазах, — лишь шепнул «Ржавый», и Баки закрыл глаза.       Открыл их кто-то другой, кто-то, кто не был Баки — это было понятно сразу, так как ритм дыхания изменился, дрожь ушла, и человек на полу сделал свой первый вздох. Это было оно — рождение Солдата, которое тот теперь наблюдал воочию.       Зола же блаженно достал карандаш.       — Дата, — вслух проговорил он, — двадцатый октября тысяча сорок девятый года.       — Сейчас, — сказала та версия Солдата, с которой Ванда имела дело, и она позволила своей силе литься в ладони нескончаемым потоком. Снимая очередной код и зашивая сознание Баки, теперь уже совершенно точно не черными нитками.       По крайней мере, она на это надеялась.       — Зачем Зола продолжил? — спросила Ванда, без сил опускаясь на новый пуфик в коридоре, мягкий и приятный, с симпатичным принтом, изображающим рассвет в каком-то большом городе, и смотря в очередную дыру, оставшуюся на месте двери. — Если ты появился уже тогда… Зачем ему понадобились другие слова?       Солдат примостился на коврик с гордой цифрой «17» и вытянул ноги в черных тактических штанах. Он был бледен и немногословен, и Ванда даже без помощи своих способностей видела, что он измотан. Они оба были измотаны.       — Потому что я был… — Солдат покрутил меж пальцев небольшой нож, как делал всегда, когда нервничал, — я не был послушным. Ты уже поняла, что каждое слово что-то вырубало, какую-то часть личности, и на тот момент я был жесток, тренируем, как зверь, но у меня было слишком много воли и вопросов. Их это не устраивало.       — И они продолжили, — кивнула Ванда, поборов неприятную хмарь, лизнувшую позвоночник. Солдат поморщился.       — Тебе пора, — сказал он, поворачивая к ней голову, — я не дам тебе копаться в коде в таком состоянии. Поспи, и этого разбуди, а то вдруг что-то уже меняется и не в лучшую сторону.       Ванда зевнула. Логика в словах Солдата определенно была.       — Спасибо, — поблагодарила она, встав на ноги и мимолетом касаясь его плеча. — Солдат, ты действительно помогаешь. Спасибо. Я расскажу Баки.       — Нет уж, — фыркнул Солдат, тоже вставая и хмурясь, — не говори ему про меня, ему вряд ли понравится, что я вообще обретаюсь в его голове. Даже если моей территории и становится… меньше. А еще… — он взглянул на нее, будто изучая, и вздохнул, принимая, как должное, — не называй меня Солдатом. Это бесит.       — О, — растерялась Ванда. Казалось, она впервые услышала от него так много слов. — И как мне называть тебя?       Серые глаза недовольно зыркнули на нее и насмешливо закатились.       — Зимний.

*

      Баки продрал глаза и сразу понял — что-то не так.       «Не так» — не в плане пора достать нож и порешить все, что движется, а «не так» — в плане нет лишнего шума, будто назойливый сосед взял вещички и свалил, куда глаза глядят.       Обычно-то тот, другой, давал о себе знать каким-то весом в голове, вроде и ненавязчиво, а вроде и «не забывай, я тут, привет». А сейчас его будто… не было?       Баки прислушался к себе и с обреченностью понял — нет, все детали конструкции на месте, просто будто бы забарахлили. Устали. Ушли в подполье. Обычно так бывало только после миссий, на которых…       НЕТ.       Баки резко сел, озираясь по сторонам и уговаривая себя не впадать в панику.       Под ним был тот самый уютный диван, на дворе был вечер, и комнату освещала разве что настольная лампа. Он не слышал ни криков, ни полицейских сирен, ни даже чужих голосов, но это еще не значило, что все в порядке.       Когда Баки был готов сорваться с места и оглядеть каждое помещение в радиусе пяти миль, в комнату с самым ни на что есть невозмутимым выражением лица вплыл Вижн, и Баки вскинулся.       — Что я сделал? — выпалил он, вставая и беспомощно озираясь, оглядывая стены и пол на предмет чего угодно — крови, тел, ужасов, которые творил Солдат, когда ему передавали бразды правления. Вижн налил в граненый стакан воды из-под крана и смерил Баки долгим взглядом.       — Вы проснулись, — констатировал сей факт Вижн и протянул ему стакан. — Наверное, вам захочется выпить воды.       Баки моргнул.       — Значит, Солдат не высовывался? — осторожно уточнил он, принимая стакан из прохладных пальцев и не решаясь сделать глоток. Вижн склонил голову набок.       — Вы не приходили в себя с того момента, когда я вас «выключил», — любезно сообщил андроид, и у Баки от облегчения чуть не подкосились колени.       — Слава Богу, — он осел обратно на диван и хлебнул воды, хотя после такого пробуждения хотелось чего покрепче. — Ванда?..       — Ванда спит, — окончательно успокоил его Вижн, — она провела в вашем разуме слишком много времени, и ей необходимо было отдохнуть.       Баки нахмурился. У каждого человека было свое понимание значения слов «слишком много времени». Вижн, будто заметив, счел нужным пояснить:       — После снятия первого триггера она не отпускала себя тридцать два часа, сержант, и просто… истощена.       — Неудивительно, — выдохнул Баки. А затем его как ножом полоснуло. — Снятия триггера?       Вижн замер, будто раздумывая, но в итоге примостился в кресло напротив Баки, посмотрел на то, как он сидит, и тоже сполз вниз по сидению, чуть расставив ноги в стороны. Смотреть на это было бы забавно, если бы Баки с ума не сходил в преддверии новостей.       — Ванда нашла в вашем сознании коридор с дверями, за которыми прячутся слова вашего кода, — сказал Вижн, и Баки нахмурился. От своего сознания он совершенно точно не ждал подобной изобретательности. — Как мы и полагали, каждое слово завязано на ваших воспоминаниях. На том, как эти коды вам… зачитывали и на том, с какими воспоминаниями ассоциировались. Я не могу сказать, что полностью понимаю процесс, но Ванда, если можно так сказать, отсоединяла ваши глубинные воспоминания от кода, чтобы эти слова становились просто словами.       — И у нее получилось? — неверяще спросил Баки. Вижн кивнул.       — Почти наполовину.       Баки прерывисто втянул в себя воздух и чуть не закрыл лицо руками — таким ошеломляющим было затопившее его облегчение. До этого самого момента он мало верил в успешный исход предприятия, в то, что такое вообще возможно, что Ведьма покопается в его голове и он перестанет быть опасным, и во все это до сих пор верилось с натяжкой.       Глаза предательски заслезились, но Баки упрямо сжал зубы и заставил себя дышать. Еще сопли распустить не хватало.       — Спасибо, — он облизнул пересохшие губы. — Спасибо.       — Не за что, — ответил ему приятный женский голос по его правую руку, и Баки оглянулся.       Ванда стояла в проеме в пижамных шортах и мужской футболке, с забранными в косу волосами и улыбалась. На ней, в отличие от прошлого раза, не было ни грамма макияжа, а на щеке был след от подушки и в движениях прослеживалась ленивая грация, которая бывает только у отдохнувших накануне людей, и у Баки что-то закоротило в голове.       Совсем еще девочка.       Категорически не обязанная ему ничем, но все равно работающая на износ, чтобы помочь, Господи. Стив умел выбирать друзей.       Баки даже не успел подумать как следует о том, что делает. Это просто показалось правильным и логичным, и он подорвался с дивана, в три широких шага пересекая разделяющее их пространство и обнимая Ванду, сильно, пусть и всего одной рукой, тычась носом ей в шею и даже слегка приподнимая над полом в силу разницы в росте, замечая, что пахнет она, как дом, кардамоном и яблоками. Так много он не обнимался, кажется, с сорок четвертого.       Ванда же даже не растерялась и послушно обхватила его в ответ, за шею и пояс, касаясь невесомо и нежно. Баки чувствовал ее улыбку своим ухом, и, чтобы всерьез не пустить слезу, опустил ее обратно, напоследок коротко коснувшись губами алебастровой скулы.       Ванда улыбалась так, будто Баки был ее братом, вернувшимся с войны — в огромных зеленых глазах сидело нечто такое, чему у Баки не было описания. Ее пальцы коснулись его волос и увели прядь ему за ухо, спустившись к небритому подбородку, по-матерински и трогательно, и Баки поборол желание перехватить узкую кисть рукой в жестком захвате.       Но это был не враг. Это был… друг?       «Она была в моей голове», — подумал он вдруг и оцепенел. «Она видела мои воспоминания. Как много она видела?»       По ее взгляду было понятно — Ванда поняла, о чем подумал Баки, и только неуверенно пожала плечами.       «Много».       Да и черт с ним.       — Ты голоден? — спросила Ванда, неловко отступая в сторону и улыбаясь на этот раз протянувшему очередной стакан с водой Вижну. Баки осекся, но кивнул.       Вижн на проявления… чего бы там ни было, ничего не сказал, и Баки, если честно, был ему благодарен. Он не был дураком и прекрасно понимал, что Ванда и Вижн находятся в тех отношениях, в которые никто и никогда не влезет, да и Ванда при всей ее таинственной проницательности и скрытой силе не вызывала у него никаких романтических чувств.       Он был ей благодарен, это раз.       Другой он чувствовал… веру в нее? Во всяком случае, что-то очень похожее. Баки не собирался лезть к нему и брать интервью, это точно.       Но помимо благодарности, там было что-то еще. Как если бы Ванда была человеком из его прошлого, родным, нужным.       Сестрой, возможно.       — Зверски, — усмехнулся Баки.       Как оказалось, навыки готовки у Ванды были не на самом высоком уровне. Это мягко сказано.       В неработающем холодильнике стоял пакет апельсинового сока и что-то, в далеком прошлом бывшее фруктовой нарезкой. Тут-то и выяснилось, как в этом доме все работало.       «К этому можно привыкнуть», — решил для себя Баки, когда вокруг него запорхали невесть откуда взявшиеся сковородки и продукты, влетающие в окно с легкостью канареек и зависающие над головой Ванды, как небольшие спутники, ожидающие дальнейшего движения по орбите. Из шкафчика, словно две упитанные пчелки, вылетели солонка и перечница, Вижн, стараясь внести свою лепту, достал тарелки, и у Баки, глядевшего на все это действо, засосало под ложечкой.       Он вспомнил Дувр и вспомнил Лондон, собственное безразличие ко всему, что не было написано в мало-мальски отвлекающих от реальности книгах, которые всегда находились на полках, будто его ждали, и ему, девяностодевятилетнему супер-солдату, вдруг стало стыдно.       Стив.       Стив готовил завтраки и обеды и заказывал еду только вечером и — Господи — даже не каждый вечер. Стив выходил гулять и покупал газеты и, очевидно, книги. Стив принял его дурацкое правило молчать до победного и не встревал несколько недель, ждал покорно, как преданный пес.       Предавший все, сбежавший от всего Стив Роджерс, терпеливый, как вода, такой же покладистый, несмотря на свой стальной характер, сносил его свинство, будто так и должно было быть, а Баки даже внимания не обращал.       — Черт, — вырвалось у Баки, и синхронно с этим перед ним на стол приземлилась забитая до отвала тарелка с яичницей, беконом, колбасками и даже парой шоколадных панкейков. Ванда, проходя мимо и дирижируя ансамблем из оставшихся тарелок, осторожно сжала его плечо, но выяснять, что не так, не стала, усевшись рядом и позволив Баки начать заедать свою вину умопомрачительно пахнущим завтраком, после которого ему вроде как стало лучше, но не особо.       По крайней мере, голод отступил.       Через пару часов, проведенных в спокойствии забытых всеми апартаментов на Тэмпл-лейн, два дробь семь, в течение которых Баки успел достаться читаемый Вандой «Гарри Поттер» и которые совершенно точно не были потерей времени, он, наконец, решился спросить.       Это зрело у него в голове с того момента, как он проснулся, и у Баки не было иного выхода, как поинтересоваться, иначе незнание свело бы его с ума еще больше, чем вся гидровское дерьмо.       — Это же не были те воспоминания, о которых думал я?       Ванда подняла голову. Она так и не переоделась, только волосы убрала наверх, и теперь они с Вижном делили кресло и о чем-то тихо ворковали, пока Баки не встрял. Она покачала головой.       — Все оказалось намного сложнее.       Баки прикрыл глаза.       — Ты видела?.. — начал было он, но Ванда, казалось, все итак поняла.       — Да.       Голос у нее был печальный, но не сочувствующий, и Баки был ей за это благодарен.       — Мне жаль, что ты это видела. Приятного там было мало, — выдавил он. Ванда улыбнулась.       — Я видела и приятное. Те воспоминания, за которых цеплялся код… Бруклин тридцатых. Твою семью. Стива.       Стива.       Баки, конечно, очень хорошо промыли мозги, эдакий «Well Done» степени прожарки мяса, но в чем-то он был уверен — как в том, что небо синее, а если разрезать лезвием кожу, то пойдет кровь. Баки, тридцатые и Стив не давали в сумме ничего правильного.       Видимо, все это отразилось у него на лице, потому что Ванда спустила ноги с подлокотника кресла и нахмурилась, подаваясь вперед.       — Баки. Баки, все хорошо. Это нормально.       Баки обреченно поджал губы, убеждая себя не паниковать. Все-таки времена менялись, и люди тоже.       А потом его как громом поразило — Ванда знала. Никто, ни одна живая душа не знала, а ведь прошло так много времени, он так хорошо поработал над собой, чтобы никто не догадался. А Ванда знала.       Его рука сама по себе сжалась в кулак. Как же хорошо, что Старк отстрелил ему другую руку, более опасную, и фух, почему так душно стало, если почти ночь, а ночью обычно холодает, и да Бога ради, он солдат с пост-военным синдромом, зачем ему паниковать из-за того, что его старый, похороненный под шрамами секрет всплыл наружу, в этом ничего такого нет, с ним случались вещи пострашнее…       — Тш-ш-ш, — кто-то подул ему на лоб, и пленка, начавшая было заволакивать глаза мутью, спала, оставив Баки оголенным, как нерв.       Над ним склонялась Ванда, и ее обеспокоенное лицо вызвало у Баки непреодолимое желание вынуть себе мозг, помыть и вставить обратно. Он часто дышал, и, казалось, его сердце билось на дробь чаще обычного, но волна паники прошла, и он уставился на девушку, по пальцам которой шаловливо бегали искорки.       — Баки, все хорошо, — твердо повторила Ванда, до ужаса напомнив Баки Стива своей интонацией и чеканными звуками гласных, и он обреченно кивнул, опуская голову. Он чувствовал себя ребенком, застуканным родителями за каким-то запрещенным делом. Будто мед из комода таскал, пока дома никого нет.       — Я никому не… Никто… Стив… — он заткнулся и заставил себя подумать над тем, что хотел сказать, но мысли ворочались слишком неохотно и даже лениво, и Баки закусил губу.       Ванда дотронулась до его колена.       — Я ничего не скажу Стиву, обещаю, — тихо сказала она. — Но ты мог бы сказать ему и сам.       Баки рассмеялся.       — Это было бы слишком даже для Стива. Он, конечно, всепрощающий рыцарь на белом коне, но это…       — Ты когда-то был уверен, что он чувствует себя так же, — возразила Ванда, — ты никогда не думал…       — Нет.       Баки положил свою руку поверх ее и настойчиво, хоть и мягко, потянул в сторону.       — Я никогда не думал сказать ему, что я… такой. Не думал спросить его, как он к этому относится и куда делось то, что он чувствовал, если мне не привиделось тогда, в шестнадцать лет. Я не идиот и не садист.       Лицо Ванды было добрым, а глаза — понимающими. Но она не сдавалась.       — Людям надо говорить о том, что их любят. Любым людям. Всем. Потому что можно не сказать, а потом всю жизнь сидеть и думать «а что было бы, если бы сказал? Если бы признался?». Нет ничего хуже этого.       Она говорила так, будто понимала, о чем говорит.       — Я не поставлю Стива в положение, в котором ему надо будет выбирать между нашей дружбой и его принципами, — настоял Баки, закинув ногу на ногу и обессиленно приваливаясь к спинке дивана.       — При всем уважении, — подал голос Вижн, и Баки мысленно застонал — Вижн тоже знал. Столько лет стараний и все насмарку. Ебанный прогресс. — Капитан Роджерс не похож на человека, который при невзаимных чувствах отвернется от лучшего друга.       — Не похож, — обреченно согласился Баки. — Скажи я ему, он начнет терзаться чувством вины, потому что будет думать, что виноват в том, что не… чувствует это. Будет думать, как вернуть все на круги своя. Ванда, — он взглянул на нее и помрачнел, — людям надо говорить, если любишь, ты права, любым людям. Но Стив — не любой.       Воцарилось молчание. Баки монотонно тыкал указательным пальцем в обивку дивана и думал, что все это — какой-то цирк. Будто все его чувства и проблемы оказались вытащены на поверхность за какую-то пару дней и нужно было разобраться с ними прямо здесь и сейчас.       Как там было?       «Действовать — и действовать прямо сейчас».       Когда-то под таким лозунгом Рузвельт начинал свой «новый курс», вытянувший их страну из той бездны, откуда не возвращаются.       Баки же совершенно не тянуло «действовать прямо сейчас». Это всегда была прерогатива Стива.       — Ты боишься, — вдруг сказала Ванда, и Баки поморщился.       — Ты читаешь мои мысли?       — Нет. Я читаю твое лицо.       Баки опустил подбородок, встречаясь взглядом с настороженными внимательными глазами.       — Почему это так важно для тебя? — искренне спросил он, и Ванда отвела глаза, будто смутившись, но Баки продолжал смотреть, как умел, а именно — дотошно, настойчиво, так, что становилось некомфортно, и она, вздохнув, ответила.       — Потому что Стив заслуживает знать правду. Баки многозначительно выгнул бровь.       — Стив — не Дике [2] и даже, несмотря на всеобщее мнение, не Супермен. От этого знания в его жизни мало что изменится. В… лучшую сторону.       — Супермен? — губы Ванда растянулись в улыбке и Баки неопределенно мотнул головой.       — Некоторые так его называли. Стива. Там, на войне. Американец со сверхсилой и все такое прочее.       Когда франшиза Супермена стала набирать обороты и соседские дети начали зачитываться комиксами, в которых доблестный герой, как мог, следил за порядком, они со Стивом были уже слишком взрослыми, чтобы всерьез проникнуться этой историей, тем более, что в те времена ничего не делалось просто так, и даже Супермен был мощным политическим рычагом, задействованным правительством, когда доверие к администрации начало падать. Эдакий помощник Рузвельта, идеальное дополнение, берущее силой там, где парализованный полиомиелитом президент одним умом и стратегией не дотянется.       В комиксах это было повсюду: проходит ратификация закона о регулировании труда несовершеннолетних — и Супермен закрывает приют, который на деле уже давно стал работным домом. Идет обвал критики администрации за новую систему охраны труда — и Супермен спасает попавшего под завал шахтера и запирает в руднике его владельца, чтобы тот понял, отчего так важна новая система безопасности. Правительство субсидирует малый бизнес — и оп-ля, опять Супермен выскакивает, как черт из табакерки, даже в цирке выступает, спасая владельца от разорения.       После того, как Стиву ввели сыворотку, уже там, на фронте, после всех выступлений и костюмов, в грязи и крови, Стив признался ему, что в нем видели этого самого Супермена. И народ, и правительство. Все ждали, что он будет поддерживать все, что ему скажут, ради стабилизации ситуации, будет мартышкой на одноколесном велосипеде, и Стив какое-то время соответствовал ожиданиям.       А затем полез в стан врага, потому что там оказался Баки, тем самым спутав толстосумам все карты. Его все еще использовали — для агитационных роликов, даже камеры таскали на места боевых действий, снимали для большого экрана. Стив молча бесился, но ничего не говорил.       Они не обсуждали это — особо и времени-то не было, но оба понимали, что от Стива не отстанут. Если он не умрет какой-нибудь до ужаса героической смертью на войне, от него не отстанут. Как от оружия. Как от символа.       Иногда Баки думал, что Стив не просто так направил тот самолет в самые дикие льды. Исполнил, мать его, предназначение.       Учитывая, что в новом веке другие люди с другими именами требовали от него того же, неудивительно. У двадцатого века был Супермен. У двадцать первого — Капитан Америка. Борцы за справедливость. Неудивительно, что теперь Стив шарахался от каждой скалящейся тени, желающей ухватить кусочек доблести.       Ванда вздохнула.       — Баки, то, что я увидела… такие чувства не уходят сами по себе. Вы оба изменились. Многое вообще изменилось. Возможно, сейчас — я единственный человек, с которым ты можешь поговорить, пусть ты и не знаешь меня, но я видела твои воспоминания, я была в них тобой, и я не просто так это говорю — я знаю, что ты чувствуешь.       Баки зажмурился и упрямо помотал головой, вставая и направляясь в сторону кухни, чтобы прополоскать пересохшее горло.       — Я не могу об этом говорить.       Это было грубо.       — Извини, — он обернулся, — я просто… не могу.       — Сержант, возможно, вам будет проще говорить об этом, если вы узнаете, что капитан Роджерс и сейчас чувствует к вам то же самое, — Вижн перелистнул страницу, бросив это как бы невзначай, и Баки даже не придал словам особого значения, повернувшись и взяв в руку стакан, намереваясь налить себе воды.       А потом слова догнали его, больно вонзившись в спину, и Баки пошатнулся, в поисках опоры схватившись за столешницу и выпустив из пальцев стакан, который разлетелся на части в его ногах.       — Чт—       За его спиной обреченно застонала Ванда.       — Вижн!       — О. Мне не стоило… этого говорить?       — Конечно, не стоило!       Сердце бухало в груди так, что Баки заопасался, что оно и вовсе выскочит, и даже мазнул по ребрам пальцами, чтобы придержать, запихать, если что, обратно, сказать: «Место!» Он не мог дышать.       Блядь. Он не мог дышать.       Баки хрипло втянул в себя сухой, словно пустынный, воздух, горячо закашлялся и попробовал снова, но у него ничего не получилось. Глаза запекло.       Было больно. Было страшно.       Он ничего не понимал.       Перед глазами завращались какие-то концентрические круги, перемежаемые темными пятнами, и Баки, наверное, и вовсе отключился бы, если бы его не ухватили сзади и не усадили на что-то мягкое, касаясь висков.       И тут паника отступила.       Баки с удивлением поднял глаза, и ему в губы ткнулся пресловутый стакан с водой. Тот самый, что он разбил, но теперь целый и без единой царапинки. Вот где магия.       — Пейте, — мягко сказал Вижн, держа стакан, словно Баки был годовалым ребенком, и Баки послушно приоткрыл губы. По крайней мере, ему в легкие снова поступал воздух, это уже было хорошо. — Прошу прощения, сержант Барнс. Я не должен был этого говорить.       — Но сказал, — Ванда отняла руки от его головы, и эмоции вернулись, не такие сильные, но все еще пугающие своей высушивающей полнотой. Его пальцы задрожали. — Баки. Баки, послушай. Вижну не стоило это тебе рассказывать, потому что это не его тайна — она даже не моя, но я знаю. И Стив не рассказывал мне, я увидела это, почти как в твоем случае, у него в голове. Баки, ты… Ты дрожишь.       Еще бы он не дрожал. Солдат, наверное, сейчас насмехался над ним и его слабостью, но Баки впервые было глубоко плевать на соседа по разуму. Стив — возможно — чувствовал что-то. В этом времени. К нему.       Да Баки как будто снова мальчишкой стал. Двадцатилетним юнцом, у которого молоко на губах не обсохло, влюбленным до безумия и без права на поражение. Господь…       — Ванда, — едва совладав с голосом, по которому тоже проходила судорожная дрожь, попросил Баки, — расскажи мне. Расскажи мне все.

*

      Вижн терпеть не мог попадать в такие дурацкие ситуации. Он учился быть человеком трепетно и прилежно, но учебников, которые он мог взять и скачать себе в голову, не писали, потому что Вижн был первым в своем роде и его проблема была весьма уникальна. Он успел изучить широкий список книг по психологии, пытаясь лучше понять чувства и эмоции, смотрел фильмы, снятые людьми, испытывающими эмоции, о людях, испытывающих эмоции.       Это не значило, что он стал человеком.       Он мог говорить что-то — как десять минут тому назад, из лучших побуждений, думая, что облегчит кому-то жизнь, а потом оказывалось, что говорить этого вовсе не следовало.       Что он сделал хуже.       Такое себе осознание, когда тебя делали, чтобы ты делал мир лучше.       Но как, как мог Вижн всегда знать, что сказать, как поступить и когда смолчать, если люди сами этого не знали? Он был уверен — он видел это в фильмах и в жизни. Люди совершали ошибки.       Интересно, они тоже чувствовали эти странные тиски, сжимающие — метафорически — легкие, когда оступались? Такое странное давящее чувство… вины, умело подобрал его мозг эквивалент его состоянию. Вина.       Вот что чувствовал Вижн, стоя неподалеку от собственного кресла, которое он оккупировал при самом первом своем визите к Ванде и с тех привык называть своим.       Это было интересно — называть своим что-то, что ему не принадлежало.       Теперь же в кресле сидел сержант Джеймс Бьюкенен Барнс и крупно дрожал, изредка отхлебывая воду из стакана. Идеальная репрезентация выражения «мы закрыты на перерыв».       Ванда сидела на полу, и ее левая рука лежала совсем рядом с бедром сержанта, но вряд ли она или он это понимали.       Между ними словно протянулась тоненькая ниточка связи.       Вижн уже видел такое — на примере Ванды и Стива, еще на базе Мстителей. Смотрел, учился и пытался найти в себе такую же ниточку, что привела бы его к ней. Старательно наблюдал, упражнялся в самом сложном деле — быть Человеком — а потому с каким-то неверием теперь понимал, что сержант нащупал эту ниточку буквально за часы.       Это было… обидно.       Не неприятно, вовсе нет, сержант был хорошим человеком, и, как Стив, заслуживал такого друга, как Ванда. Вижн даже ревновать не мог, хотя знал о такой концепции.       Просто… Это давалось им, людям, легко. Они бы вряд ли ляпнули то, что и он, способный только на холодный анализ и расчет сложных уравнений за рекордные миллисекунды. Он умели чувствовать по-настоящему, их эмоции не были синтезированы сложными соединениями, это просто было привычно для людей, но не для Вижна, потому что несмотря на все его потуги он человеком не был.       — Я бы хотела. Правда, — Ванда была печальной, и это было неправильно, но Вижн не стал ни подходить, ни класть ей руку на плечо, как сделал бы Стив. Он не хотел опять что-то испортить.       — Тогда расскажи, — голос сержанта был умоляющим. Почти жалобным. Каким только может быть голос у человека, сердцу которого только что сказали — бейся. Бог с тобой. У тебя еще есть надежда.       Ванда прикрыла глаза, и ресницы затрепетали крыльями бабочки на ее точеных скулах.       — Баки, это же не мои чувства, чтобы о них рассказывать. Стив даже не знает, что я о них знаю. Мне кажется, он сам не знает.       — ТОГДА КАК ТЫ МОЖЕШЬ ГОВОРИТЬ, ЧТО ОНИ НАСТОЯЩИЕ? — Баки подбросило, и он, сжав зубы, шумно втянул в себя воздух. Глаза у него были мокрыми.       «Ванда разворошила его голову, он был уверен, что успел кого-то убить, когда проснулся, а теперь еще со старого шрама содрали кожу» — подумал Вижн, и ему стало грустно за сержанта Барнса и его долгую историю с таким коротким светлым проблеском.       Впрочем, он точно знал о Ванде одно — она, как никто другой, умела рисовать звезды вокруг шрамов, предотвращая кровотечение. Это было одно из качеств, которые он так в ней любил.       — Потому что я чувствую эмоции, — совершенно спокойно ответила ему Ванда. — И любовь, пусть даже поломанную и спрятанную в сундук, я узнаю с порога.       Сержант шмыгнул носом и поднял голову, словно надеялся, что таким образом слезы вкатятся обратно ему в глаза.       — Я совершенно не в форме, — хрипло рассмеялся он, прижимая ладонь к глазам. — Всего слишком… много.       — Да, — согласилась Ванда, вставая и протягивая ему руку, — на такой случай у нас есть прекрасное лекарство.       — И что это? — усмехнулся сержант. — Я ведь украду и не отдам. Пригодится.       Ванда усмехнулась в ответ и покачала головой, когда ее тонких пальчиков коснулись чужие, более грубые.       — Чай. Чай по-соковийски.

*

      «Меня зовут Джеймс Бьюкенен Барнс. Я был на войне. Я упал. Прошло много лет. Я сбежал» — рука срывается, оставляя на салфетке жирную черную линию.       Баки отбрасывает ручку и тупо смотрит на салфетку, хотя та не может сказать ему ничего нового, а старое он, увы, не помнит. Его память творит странные вещи, втаскивая в сознание образы и людей, чьи лица ему ни о чем не говорят. Он знает, что сбежал от плохих парней, а на украденной газете стоит дата — тринадцатое ноября 1963 года, и это все… странно. Почему-то Баки кажется, что когда он в последний раз держал в руках газету, год был совсем иной. Или нет.       Он помнит номер — 32557038, имя, помнит страх падения в пропасть и страшных людей в белых халатах, которые всегда причиняют боль. Помнит он немного, а знает достаточно — он знает, что очухался на парковке, понятия не имея, как там оказался, но он был не на секретной базе, он был один, и ему было страшно. Он знает, что не хочет обратно. Он знает, что должен найти кого-то — тут память барахлит, потому что этот кто-то одновременно низкий и высокий, маленький и большой, но у него пропитанные золотом волосы и голубые глаза.       Газета свежая. В ней сообщается, что вчера президент Кеннеди объявил о своем намерении навестить с визитом штаты Флорида и Техас в ближайшие две недели. В памяти смутно что-то шевелится, потому что имя «Кеннеди» прочно ассоциируется в голове Баки со словом «миссия». Ах да, точно.       Еще он знает, что он в своей голове не один. И что тот, другой, помог им сбежать, а затем с какого-то хера вырубился, оставив Баки разбираться с последствиями. Баки, который в последний раз — он смутно припоминает — высовывался, когда был пристегнут к креслу, от которого разило жутью. А теперь он в кафе «Млечный путь», в котором официанты выряжены в странную отливающую металлом одежду, а напротив сидит компания молодежи с перьями и лентами в волосах, будто это имеет смысл.       — Заказ, — улыбается ему девочка-официантка, и первое, что замечает Баки — ее волосы уложены не так, как он привык, а декольте глубже, чем прилично. Она миленькая. И не пахнет смертью.       Он кивает и окидывает взглядом порцию картофеля-фри, стейк и большущий молочный коктейль, потому что его убедили, что это место ими славится, хотя Баки не был уверен, что ему понравится. Опасался он зря — это вкусно. Но ощущение, что ему в затылок дышит первобытный ужас из страшных книжек, не отпускает, хотя он успел выпутаться из страшной черной формы и украсть что-то, в чем можно было затеряться в толпе и скрыть свою левую руку — то еще уродство, надо сказать. Баки даже ею двигать боится.       Он ест, думая, что давно не ел чего-то вкусного, озирается, оставляет деньги, украденные из кассы той самой парковки, пока никто не видел, и выходит. Ему в лицо дышит осень и моросит мелким дождем.       Ванда вытянула себя из воспоминания легко, так, будто всегда это проворачивала, и тут же нахмурилась, потому что ситуация была необычная. Насколько она знала, в шестидесятых Солдат уже был успешным ассасином, коды вбили ему в голову чем-то надежнее, чем гвозди, но она не успела разобраться с каждым из них. Признаться честно, чем дальше, тем меньше у нее оставалось на это сил.       Не коды вытягивать — смотреть.       Солдат оказался прав — слова вытягивали из его несформировавшейся личности те качества, что в той или иной мере присущи каждому человеку. Для Баки же само их звучание вызывало боль и страх, и он прятался, человек, вынесший слишком многое и утративший любой желание сражаться.       Зола, к сожалению, никуда не уходил.       С удивительным садизмом он продолжал вкачивать в голову Баки код, предварительно тестируя на нем разные слова и будто бы наблюдая за реакцией. Он вшивал в Баки код, как талантливая швея, глухо, напрочь, чтобы ничего не оторвалось. Ванда же копалась в сознании Баки, выпутываясь из вихря воспоминаний, и каждое новое воспоминание было сложнее восстановить, ухватить, вытянуть.       Первые четыре дались ей относительно легко. На еще четыре пришлось отвести больше времени, за которое Баки успел поселиться на диване, а Вижн отзвонился Старку и придумал какую-то невероятно убедительную ложь о том, почему задерживается и не возвращается на опустевшую базу.       Она думала снять код за несколько дней, но прошло уже больше двух недель. На одно слово могло уйти порядка сорока часов, и, сколько бы не рычал Зимний, быстрее Ванда просто не могла. Она поддавалась воспоминаниям — один только «Добросердечный» занял без малого три дня, потому что Ванда упорно не хотела вылезать из воспоминания, пропитанного такими юными и светлыми Баки и Стивом, радостью, дружбой и чем-то, у чего не было описания.       Зимний бесился, их выкидывало в коридор раз за разом и Ванда обещала, что это — последний, но потом все повторялось сначала. Она сама не знала, что искала там, будучи Баки, пятнадцатилетним и с твердой верой в лучшее, оптимистом до мозга костей. Не знала.       «Баки Барнс, красивые глаза, доброе сердце» — шептались в их районе, и Баки улыбался и ерошил Стиву волосы, думая, что все так всегда и будет. Гидра и стерла и это. Веру.       — Я тогда сбежал, — сказал Зимний, складывая руки на груди и окидывая взглядом кафе, родом из шестидесятых, с хиппи, красными диванами и прочим. — Они выпустили меня на миссию, забыв обнулить, и я просто украл машину и уехал. Правда, из-за этого меня выкинуло, а он еще не знал, что делать. На тот момент мы не контактировали.       Ванда было хмыкнула — сейчас Зимнего и Баки тоже нельзя было назвать друзьями — но она догадывалась, что позже в дело вступила и регенерация, слившая их сознание почти в одно целое, и мускульная память, и просто… ну, память.       — Почему ты уехал? — спросила она. — Они же пытались лишить тебя воли.       Зимний будто бы оскалился под своей маской.       — Пытались, да не вышло. Код… дал сбой. Им пришлось добавить некоторые части.       Ванда прикрыла глаза. Они были за дверью с коротким названием «Один». Предпоследней дверью.       — Что ты должен был сделать? — Ванда кивнула на Баки, поедавшего картофель-фри с таким видом, будто тот должен был вот-вот превратиться в иглы и распороть ему горло. Зимний проследил за ее взглядом, и его серые глаза сузились.       — Сущий пустяк. Убить президента.       Ванда закашлялась, поперхнувшись слюной, пошедшей не в то горло. Зимний лениво похлопал ее по спине.       — Мне это тоже не понравилось. Я думал, что президент не может быть моей целью, потому что он главный. Наверное, они тогда и поняли свой просчет.       — Просчет? — Ванда нахмурилась.       — Они не вбили мне в голову, что Гидра — сам Господь Бог.       Ванда не успела вздохнуть, потому что в тот момент из уборной вышел мужчина в костюме и, проходя мимо Баки, вонзил шприц ему в шею, и воспоминание поплыло.       Последним, что Ванда услышала, было: «А вот и ты, Солдат. Хорошо прогулялся?»       Баки снова в кресле, и это кресло не такое, как раньше. Оно не пахнет кровью и потом, и это уже что-то новенькое. Плохо то, что кресел, оказывается, несколько, и даже если ему удастся как-нибудь вывернуться, он не будет избавлен от Кресла навсегда.       В него тонкой струйкой закачивают какой-то наркотик, или яд, Баки не знает, потому что не уверен, какое наказание его ждет. Вспышки воспоминаний все ярче, он уверен, что если бы ему дали больше времени, он бы восстановил некоторые связи, но у него нет времени, и Баки не будет тешить себя подобными надеждами.       У него есть только он и его имя. И его поймали. Очевидно, в его руку встроен датчик слежения или что-то в этом духе.       Мужчина в костюме, тот, что вырубил его в кафе, говорит с кем-то по связи. Кажется, они пытаются решить, что делать с Баки дальше.       — Абсолютно верно, сбой в кодировании… Да… И как вы предлагаете мне сделать это? Это вы с ним работаете, не я! … Хорошо. Да. Материалы у нас есть. До связи.       Человек опускает переговорное устройство и оценивающе обводит Баки взглядом. Хмыкает.       — Мне надо вшить в тебя новое слово, — сообщает он, и Баки пронзает ледяная игла.       Нет.       Господи, нет.       Только не это опять.       — Ага, — мужчина наклоняется, — по глазам вижу, что тебе страшно. Но не бойся, — он хлопает его по голове, как пса, — скоро ты мало что будешь чувствовать. Или помнить.       Баки колотит.       — Пожалуйста, — срывается с губ, и да, он жалок. Он трус. Он не хочет этого, только не снова, это страшно-страшно-страшно, и он только что получил подтверждение, что этот человек с ним раньше не работал. Вдруг в нем есть человечность? Вдруг… — не надо, — просит Баки, когда машина над головой приходит в действие.       Он жалок. Тряпка. Он — пресмыкающееся, заползшее не в ту нору. Но Баки не вынесет этого, он уверен. Он окончательно рехнется, потому что умереть ему не дадут, его тело не даст ему умереть, и он так и останется куклой, через которую каждый день будут пускать БОЛЬ.       К его вискам прижимаются металлические клешни, а в губы тычется какая-то резинка.       — Скажи «а-а-а», — издевается человек, — а то мне сказали, что иначе ты без зубов останешься.       Баки весь потный от ужаса, и он уверен, что его щеки тоже научились потеть, потому что они мокрые, как водопад. Пластины на его левой руке ходят ходуном, и Баки хочет залезть под одну из пластин и схорониться там, потому что там-то его никто не достанет.       Он сломался. Он не может больше.       Ему страшно. Вдруг кто-то придет, пожалуйста, ну вдруг, приди, приди…       Имя вспышкой влетает в голову, как комета, и Баки широко распахивает глаза, а потом решает, нет, даже инстинктивно понимает, что хуже не будет, и орет:       — СТИВ! СТИВ, Я ЗДЕСЬ! СТИВ!       Мужчина ругается, отшвыривает резинку и кивает кому-то за спиной Баки, пока он орет такое незнакомое, но такое правильное имя, пока его не начинают пытать.       И Баки, рыдая, думает — этот Стив, кем бы он ни был, — предатель. Этот Стив не пришел.       — Опаздываешь! — Солдат, как всегда выбравшийся из головы Баки до нее (что неудивительно — он делал это в сотни раз чаще), лишь закатил глаза, когда Ванда красноречиво показала ему средний палец. Она всегда была хорошей девочкой и так себя не вела, но Пьетро говорил, что некоторые говнюки этого заслуживают, так что…       Она вытерла щеки — отчаяние Баки и его ненависть к самому себе за слабость перед врагом передались и ей, и теперь ей не оставалось ничего другого, кроме как помочь ему, пусть и в будущем. Ванда еще никогда так сильно не хотела, чтобы другой человек мог вздохнуть полной грудью.       В миг, когда Баки закричал (и нет, к этим звукам нельзя было привыкнуть), а с потолка полилось сплошняком ОДИНОДИНОДИН, Ванда ухватилась за его плечи.       Она ожидала оказаться где угодно, но только не в церкви.       Церковь была самая обычная, не роскошная, непохожая на великолепные готические соборы, без витражей, помпезности и люстр размером с небольшую карету. Ванда успела оглядеться, прежде чем заметила Баки, совсем еще юного, лет двенадцати.       Его нос был круглее, как и щеки, а волосы курчавились и были растрепаны. Баки стоял на скамейке вместе с другими мальчишками и пел. Их хор отталкивался от стен церкви и улетал в приоткрытое окно, прямо в приветливо нависающее над миром небо, а руководящая хором женщина в рясе улыбалась.       Когда мальчики допели псалом, она кивнула и, кажется, едва удержалась, чтобы захлопать в ладоши.       — Очень хорошо! — воскликнула она. — Вот увидите, на это Рождество вы всех удивите!       Баки спрыгнул со скамьи. Ванда уже заметила, что все его движения в юности отличались кошачей грацией, которая напрочь отсутствовала в Баки теперешнем, будто ее выело само время. Вот и сейчас — Баки спрыгнул на каменный пол и после того, как мальчишки стали разбредаться, кто куда, услужливо позвал:       — Сестра Агата!       Женщина, названная сестрой Агатой, обернулась, и ее приятное молодое лицо расплылось в улыбке.       — Да, Джим? Ты хочешь что-то спросить?       Баки потупился.       — Да. Мы тут с другом читали заповеди… — он запнулся, вздохнул и вскинул голову, — и не совсем поняли заповедь номер один.       Сестра Агата присела на скамью, и теперь лицо Баки оказалось вровень с ее.       — И что вы не поняли? — спросила она, все еще улыбаясь. Баки нахмурился.       — «Я Господь, Бог твой… Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим», — процитировал он. — Ясно, что Он — один и единственный, но Стив, это мой друг, Стив сказал, что он будто ставит себя… выше. И мне это не понравилось.       Воцарилась тишина. Сестра Агата будто бы постарела на несколько лет, стоило улыбке покинуть ее лицо. Ее рука взметнулась к болтающемуся на шее Баки крестику, и пальцы пригладили его, и Баки и залился румянцем.       — Он и есть выше, Джим, — сказала Агата. — Он — Творец.       Баки кивнул.       — Ну я так сначала сказал, но потом подумал… Иисус вошел в Иордан, чтобы принять крещение, как человек, и отец Берри сказал, что так он вместе с водами принял на себя грехи всего человечества. То есть он был ближе. Старался быть равным. Тогда почему Он так звучит, будто делает нас не верующими и последователями, а слугами…       — Джим, — голос у сестры Агаты был суровый, жесткий, — мы и есть его слуги. Слуги Господа. И задаваться такими вопросами — грех. Запомни это и другу своему передай.       — Хорошо, — румянец на щеках Баки проступил ярче. — Простите.       Сестра Агата покачала головой.       — Бог простит.       Когда она ушла, Баки остался один.       Ванда проследила за тем, как он засунул руки в карманы и прислонился к стене, морщась и явно шепча под нос слова Агаты.       — Прав был Стив, — расслышала Ванда, подойдя ближе, — слепая вера… «Да не будет у тебя других Богов перед лицом моим», ну конечно! То есть он признает, что другие есть, могут быть, но он все равно главный! Один! Единственный, кого нужно слушать!       Так вот оно что.       До этого момента Ванда не до конца понимала, что это воспоминание значило для Баки и почему именно оно оказалось на ее пути.       «Один».       Гидра заставила Баки (Зимнего) поверить, что является единственной непреложной инстанцией. Поставила себя выше всего остального, чтобы Зимний больше не мог сбежать. Какая интересная логика.       «Один».       Ничего. «Как впечатали, так и вытянем, как краску из бумаги», — весело подумала Ванда и вскинула руки.       Минутой позже она уже по набившей оскомину привычке лежала на полу в обнимку с Зимним Солдатом, выплевывая его длинные волосы из своего рта. Сначала Ванда хотела возмутиться, мол, можно и отодвинуться, в конце-то концов!       А потом поняла, что кроме этого клочка паркета ничего не осталось. Только тьма и одна-единственная дверь. Дверь, с которой Ванда знала, что должна покончить немедленно.       Она видела цель.       Это была финишная прямая, дорвавшись до которой понимаешь, какой длинный путь прошел. Зимний, казалось, тоже это понимал, и теперь сидел, дышал и смотрел на лакированную поверхность. Ванде хотелось его пощекотать — узнать, что будет.       — Вместе? — спросила она, поднимаясь на ноги, и Зимний нахмурился, не отрывая глаз от двери, но кивнул.       — Вместе.       Ванда так и не поняла, сколько времени прошло. Как оказалось, время везде текло иначе, тем более в чужой бездонной голове. Но когда они опять оказались в коридоре, все было по-другому.       Свет горел так ярко, что им можно было ослеплять людей. Он моргал, затихая, и они опять были в коридоре, в котором опять были двери, но все они были распахнуты и за ними клубились воспоминания, подобно вспышкам света в густом тумане. Ванда стояла перед образовавшейся лестницей, а Зимний оказался посреди коридора, и их впервые раскидало так далеко друг от друга.       — Зимний. — неуверенно позвала Ванда, и Зимний поднял голову. Маски на нем не было.       По всей линии челюсти были выжжены какие-то закорючки. Приглядевшись, Ванда увидела, что это были они — страшные слова, страшные отзвуки кода, все они слетелись на Зимнего, поскольку коридор был пуст, и больше в нем ничего не оставалось.       Пол заходил ходуном. Где-то за спиной Зимнего начиналось землетрясение.       — Бежим, — Ванда кивнула на лестницу, и Зимний, поколебавшись секунды две, рванул к ней — как раз тогда, когда пол начал обваливаться внутрь, во тьму. Эпично, красиво, как в замедленной съемке — щепки взметались в воздух, паркет падал, ломаясь кусками, и вместе с ним уходили триггеры Баки. Ванда была на первой ступеньке, когда Зимний добрался до нее.       Как о стеклянную стену споткнулся, нахмурился и попытался снова, но его не пустило.       Ванда протянула ему руку.       — Ну же!       Во тьму ухнула третья дверь, четвертая… скрежет и грохот стоял такой, будто обваливался целый дом.       Железная ладонь была прохладной и гибкой на ощупь, и Ванда с силой потянула Зимнего на себя, но не преуспела. Шестая, седьмая дверь…       — Ванда, — вдруг спокойно сказал Зимний, и она испуганно посмотрела на него, потому что он никогда не называл ее так и нет, и так не могло быть — она обещала ему! — Ванда, мне нет места там, — он ткнул наверх, куда спиралью уходила лестница.       — Чушь, — яростно отрезала Ванда, позволив силе литься в ладонь, отталкиваясь от ступеньки, взмывая в воздух, но… ничего не произошло. Сила все еще была здесь, лилась сквозь пальцы, а Зимнему было хоть бы хны. Девятая дверь искусно преломилась и отправилась в небытие.       — Ванда, — повторил Зимний, — я знал, что так будет, — пол под его ногами начал крошиться, — он заслуживает жизни. Раньше я так не думал. Но он прошел через, — бионические пальцы сжали ее ладонь, и Ванда вскрикнула, падая на колени, потому что остаток пола исчез в воющей тьме, и Зимний повис на ее ладони, как елочная игрушка. Она не чувствовала его веса, с ужасом глядя на то, каким прозрачным становится его лицо — лицо Баки, — и Зимний, сжав зубы, цеплялся за нее, будто договорить ему было важнее, чем выжить.       — Он прошел через все то дерьмо, чтобы появился я, — громко прокричал он, и Ванда увидела, как тьма под ним закручивается в воронку, — теперь я прошел через это дерьмо, и пусть он теперь поживет без меня, как должно было быть изначально!       Черт.       Нет.       Это было попросту несправедливо.       — Я обещала, что не буду тебя удалять! — выкрикнула она в ответ, хватая теряющую плотность руку.       — Я — Призрак, — ухмыльнулся Зимний, выглядя слишком браво для того, кто висел над собственной смертью. — Мы делаем это — исчезаем. Прикольный трюк. И вообще… трудно быть порохом, знаешь, трудно — когда кто-то другой является огнем.       — Нет, — Ванда помотала головой, шмыгая носом, — я не пущу тебя.       Его улыбка была именно такой, какой она себе представляла — грустной, с морщинками в уголках губ.       — Тебе не придется, — отозвался Зимний и, улыбаясь, закрыл глаза. И упал.       — НЕТ!       Полупрозрачное тело упало в озеро тьмы, как капля в море, и расворилось в ней. Вверх полетели брызги, и Ванда знала, что ей надо убираться, карабкаться наверх, в светлое и чистое, и…       Первая ступенька. Тьма. Нет, не так. Зимний во тьме.       Не спасла.       Его тоже — не спасла.       «Баки упал, чтобы родился Зимний. Зимний упал, чтобы возродился Баки». Мысль была ужасающе красивой. Жаль, что Ванде было плевать.       За эти несколько недель она прожила далеко не самую простую человеческую жизнь, впитывая в себя эмоции другого человека, его боль, страх, вожделение, мечты, любовь.       Все это — абсолютно не замечая, что таким образом убивает другого.       Тьма вытолкнула ее на пять ступенек выше, и Ванда увидела, как на шестой отпечаталась капля слезинки, скатившейся по ее щеке. Мир дрожал и стоял на ушах, она только что убила человека, пусть и неживого, пусть и в чужом сознании. Ничего из этого не имело смысла.       Но Ванда встала, запретив себе оглядываться, потому что Пьетро, а затем и Стив, учили ее этого не делать.       И сделала шаг.