Близнецы

Сложно сделать что-то правильно, когда не помнишь о своих ошибках. Джим рядом с Освальдом чувствовал себя ребёнком: смешным, неопытным, незрелым. И всё думал, делает ли он хоть что-то как следует, а не как ненормальный беспамятный придурок. Он уступил Освальду свою постель, а сам обжился в гостиной на диване. И выяснил, что первое, чем занимается Освальд с утра, – орудует бритвой до умопомрачения. Он мог быть грязным, растрёпанным и помятым, но не с щетиной, никогда. Джим пребывал в очередном шоке от того, что он не знал о нём ничего, точнее, не помнил, но ведь он жил с ним! Каким же безумцем он был, раз упустил столько деталей. Джим заказывал еду из ресторана, выбирая всё самое полезное и привлекательное на вид, потому что Освальд пока никак не заявлял о своих желаниях хотя бы касательно пищи. – Сегодня завтрак в постель, или ты придёшь? После утреннего душа Освальд вернулся под одеяло. Ответ он всё-таки дал: – Приду. Увидев вторую чашку кофе на столе рядом с привычным стаканом воды, Освальд сказал: – Я не люблю кофе. – Ты не любишь кофе, – повторил Джим. Он проваливался в мелочах. Почему он не мог помнить хотя бы о таких пустяках? Но Освальду Джим был благодарен, за то, что он не жалел его. Не подыгрывал. Освальд ел без особого аппетита, но ел. Джим счёл это хорошим знаком и заказывал еду там же, стараясь не повторяться в блюдах. На третий день Освальд, до того видимо покорно сносящий все невзгоды, отложил вилку после того, как попробовал рыбу. – Не заказывай больше у них. Надеюсь, они обанкротятся, – брезгливость на его лице порадовала Джима сильнее, чем все вместе взятые за детские годы подарки на Рождество. – Тогда подскажи, где заказать? Этим же вечером Джим стал наседать на него: – Что с ногой? Я отвезу тебя к врачу, к какому, у тебя же явно какие-то свои врачи? И приведи себя в порядок. Пора уже доделать ремонт в клубе. И, думаю, нужно в субботу пригласить Харви. Освальд рукой зачесал волосы назад, пропустив их через пальцы. – Чего ты хочешь от меня? – устало спросил он. – Чтобы всё вернулось на свои места. Готэму нужен его король. – Джим. Он знал этот тон. Вроде как, не понимал очевидного. – Ты сможешь, ведь так? Тебе не впервой подниматься со дна. Взгляд Освальда наполнился горечью. – Если ты хочешь что-то сказать – скажи. Я могу путаться в простых вещах. – Хорошо, – голос Освальда удивительно твёрд. – Мои успехи в управлении криминальным миром послужили катализатором твоей болезни. Ты изменился, потому что я воплощал собой все те худшие пороки человечества, которые для тебя оказались неприемлемы. – Миллионы людей обладают куда более страшными характеристиками. – Да, но влюбился-то ты в меня. Джим не удержал улыбку и теперь смотрел на Освальда с, наверное, самым глупым выражением лица во вселенной. Хоть здесь всё было правильно. Он любил Освальда, как же здорово, что это действительно было так. – Это тебя веселит? – Нет, – Джим поспешил разубедить его. – Просто рад, что, оказывается, мы уже всё выяснили в прошлом, и мне не нужно терзать себя тем, что это будет для тебя той ещё новостью. Не представляю, как я нашёл в себе смелость признаться тогда и как всё провернул, но, надеюсь, не создал впечатления полного идиота. Освальд скривил губы: – Не создал, но сложно сказать, что это было хоть сколько-то похоже на стандартное признание. Я вообще сомневаюсь, что влюблённость была первой. Сначала была болезнь. А потом она сотворила из твоей привязанности это. Если ты ничего не помнишь… Считай, что судьба дала тебе шанс жить без этого бремени. Только при условии, что я останусь на дне. И подальше от тебя. – Но ведь теперь я пью таблетки, и твоё бытие королём Готэма меня никак не коснётся, – Джим знал, что вряд ли Освальд искренне желает до конца своих дней сидеть в тени или не дай бог заниматься чем-то тривиальным и законным. – Возможно. Но я-то знаю, что ты желал видеть меня другим. Так всё и началось. – И это как-то связано с близнецами. Расскажи мне. Пожалуйста. Пожевав щёку изнутри, Освальд неохотно сказал: – Однажды ты в своей обычной манере потребовал разговора наедине. И трахнул меня прямо в кабинете. Видимо, заметив реакцию Гордона, он быстро добавил: – Это не было так уж плохо, скорее неожиданно. Тогда я не знал, может, это твой обыкновенный способ завести отношения. Я же не подозревал, что ты потребуешь ещё встречу. Потом ещё. Мы нашли квартиру… – Ту самую? – Джим слушал жадно и с интересом. – Нет, – он покачал головой. – С этой квартирой всё в порядке. Та была комнатой в клоповнике, как раз для таких, как мы с тобой: заняться сексом, а после разбежаться. Разговоры о любви начались намного позже. А понять, что твои чувства были не совсем реальными, я смог только тогда, когда ты начал приходить в себя на таблетках. Освальд бросил взгляд на стену и продолжил: – Полным идиотом был я. Ты-то просто был не в себе. А я был слепым и… С моим-то опытом отношений, наверное, мне простительно. Его лицо исказила гримаса боли. – Близнецы, – напомнил Джим. – Да, – Освальд вновь пригладил волосы. – Близнецы. В одну из наших встреч ты сказал, что нас двое. Что у меня есть брат-близнец. Ты назвал его Оскаром. Он рассказывал дальше, а Джим хмурился всё больше, познавая все грани своего сумасшествия. Его радовало то, что из этого безумства он вынес только привязанность к Освальду, а не что-то странное. Память ничего не подсовывала, оставалось довольствоваться сухими фактами, которые описывал Освальд. До тех пор, пока он не сказал о том, что Джим начал его избивать. Мозг Джима после этого словно в блендер засунули. Он обхватил голову руками, видя чуть ли не наяву, как бьёт Освальда в живот, пока тот не повалится на пол, скрючившись от боли, как разбивает ему в кровь губы кулаками, как пинает его по ногам, бросает в него настольной лампой, вазой, ломает об него стул, и всё это круговоротом в той маленькой отвратительной квартирке, в персональной комнате безумия Джима Гордона. Он вспомнил, как убирал в стирку брюки, измазанные спермой изнутри. Вспомнил ненависть и торжество собственной правоты. Вспомнил глаза Освальда, умоляющие его каждый раз остановиться. – Подожди, – прошептал он, чтобы Освальд перестал говорить. Он, в общем-то, и не описывал в деталях, довольствуясь простыми упоминаниями. Но Джим вспомнил именно это, ярко, со всеми переживаемыми тошнотворными ощущениями и мельчайшими подробностями. Даже запах, затхлый запах комнаты, перебиваемый только парфюмом Освальда. Звуки ударов. Яркая кровь. Джим ощутил безудержную ненависть к своему так называемому выздоровлению. Оно дало забыть всё, а вспомнить – лишь это. Не приятные моменты, нет. Видел ли Освальд от него хоть что-то хорошее? Или только чередование нейтрального с очень, очень плохим? На чём держалось его терпение всё это время? Джиму хотелось бы надеяться на то, что в перерывах между ухудшениями он Освальда на руках носил, но… Господи, как же, должно быть, он ждал от него хоть чего-то нормального. И хватало даже того, что тот больной Джим что-то втирал ему про любовь, когда полагал его хорошим близнецом. Немыслимо. Было желание исчезнуть, запереться где-то, сгореть от стыда где-то далеко, а не сидеть здесь, перед тем, кому доставил столько боли. Перед глазами снова замелькали сцены, о которых Гордон предпочёл бы не знать ничего. А ведь профессор И предупреждал его. И Харви предупреждал. Ты же не впечатлительный, Джим Гордон. Справишься? Открыв глаза, он посмотрел на Освальда и поймал его обеспокоенный взгляд в ответ. Он – справился. А ты, Джим? Что можешь ты? Чудовище в человеческом обличье. Джим рад был бы игнорировать свои воспоминания, но, смотря на Освальда, он видит, как избивает его и оставляет без сознания на полу, хлопая дверью вместо прощания. В комнате с бордовыми стенами и тёмным полом, сколько там осталось крови? Он мог убить его этим. Избить и оставить умирать. Джим пытался найти хоть что-то положительное. Освальд сказал, что его любовь к нему проявилась тогда, когда он уже был не совсем в себе. Прошло так много времени, но ему жизненно важно было вспомнить: любил ли он Освальда до тех событий? Думал ли о нём в этом ключе до всего, или же это просто вероломность болезни? Получил ли Освальд хоть что-то настоящее? Он бы взял его за руки, но ему так и виделось теперь, как он с лёгкостью отбрасывает их, вскинутые в защитном жесте, а после мстит за непокорность. Любил ли он Освальда когда-нибудь? Джима успокоил бы один простой ответ: да, да, это зародилось задолго до. Но никто не мог дать ему этот ответ. Память подсказывала только эпизоды с рутинным сотрудничеством и ничего больше. И это было страшным открытием. Он никогда не любил его. Только выбрал целью для своего извращённого безумия, использовал. Наказывал его тёмную половину и поощрял светлую, будто был вправе его перевоспитать. Чёртов сумасшедший идеалист. Как Освальд смог жить с ним в одной квартире, зная, что он только на пути к выздоровлению и уже никогда больше не будет полностью здоров? Как он мог так рисковать собой? Ненавязчиво вкладывать лекарства в его таблетницу и возить к профессору И, понимая, что в любое утро Джим мог проснуться не в себе? Подумав о том, что ему всего-то стоит забыть выпить пару таблеток или поймать обострение, и он даже не заметит, как искалечит Освальда, Джим почувствовал, как у него заколотилось сердце, аж до колик в груди. Воздуха стало не хватать, он пытался дышать, но постоянно приходилось сглатывать, в горле будто что-то поперёк встало. Его бросило в жар, но это всё происходило словно не с ним, всё, о чём он думал, – это может повториться. Ухудшение. И он опасен в этом состоянии для всех, но в первую очередь – для Освальда. Он пробовал вдохнуть глубже, но не получалось, где-то под рёбрами ныло. Джиму казалось, что он попал в худший кошмар, где из него снова вырывается наружу тот монстр, что может уничтожить его жизнь. – Джим. Он ощущал, что весь дрожит. Но дрожит, объятый теплом. Потом он распознал, что его гладят по голове. Сконцентрировавшись на этом ощущении, Джим медленно успокаивался. Наконец, глубоко выдохнув, он попробовал выпрямиться. Освальд не отпустил его далеко от себя, придержав за плечи. – Как дела? – тихо спросил он. Его глаза были как две голодные бездны, смотрящие на Джима. – Вспомнил, как размазывал тебя по стенам, – Джиму было трудно говорить это ему в лицо. – И испугался, что снова стану таким. Нужно менять работу, думаю, мне нельзя иметь дело с оружием, больше никогда. – Эта работа – твоя жизнь, – мягко возразил ему Освальд. Как же дерьмово он выглядел! Нет, Джим восхищался каждой его чертой, но сейчас он был нездоровым, несчастным, измождённым. Нужно было о нём позаботиться. Не всё же Джиму сидеть на его шее. Теперь он засомневался в том, что жить вместе – это такое уж хорошее решение. Выстраивались и другие логические связи: вирус Алисы Тетч пробуждал в нём именно эту сторону. Холодный бесстрастный убийца. И стало ясно, почему он смог побороть действие токсина страха Пугала. – Ты должен сам стать своим страхом! – говорил ему Крейн. Но правда заключалась в том, что на тот момент Джим уже был своим страхом. Нужно было идти дальше. Несмотря ни на что. – Завтра – к врачу, – сказал Джим Освальду и заметил в его глазах искорки любопытства. – Ты же взял свои костюмы на выход? – Я дам тебе талон в прачечную. Заберёшь мой заказ. Завтра утром. – Хорошо. Что с клубом? – Это дорого мне обойдётся. Нужно заново влезть в бизнес. Обзавестись верными людьми. – Можешь рассчитывать и на меня. Освальд одарил его слабой улыбкой: – Ты полицейский, Джим. Тебе нет места в моих делах. – Я могу уволиться. Вздохнув, Освальд ответил: – Ни в коем случае. Иначе я не стану заниматься всем этим. Сделка, понимаешь? – Самый честный полицейский Готэма и король Готэма? По рукам. Хотя было бы правдивее сказать «самый безумный полицейский Готэма». – И где твоя трость? Ты брал её? – Вон она, вообще-то, – Освальд указал на входную дверь. – Ты же не думал, что я буду разгуливать с тростью по дому? Она действительно стояла там, у стены. Назавтра Джим имел удовольствие к обеду созерцать Освальда в более-менее приличном виде. – Не самый твой блистательный образ, – осмелился он сказать ему. – Слишком скромно, да ещё и с волосами беда. Они лежали бесформенной непривлекательной копной. – Я и забыл, какой ты мастер комплиментов. – Извини. Тебя довезти? – Есть такси. У меня дела в паре мест. Можешь пока подумать, чем будешь потчевать Харви. Если Освальд говорил, что у него дела, то тут и до короля Готэма недалеко. Вернулся он вечером при стрижке и укладке, с покупками, среди которых явно значились средства для волос, а ещё он принёс на себе какой-то новый аромат. – Дай мне войти, – тихо проговорил Освальд, и Джим только тогда понял, что стоит прямо перед ним, как стена. Он забрал у Освальда пакеты с покупками, отступил и сказал: – Выглядишь потрясающе. – Днём ты охарактеризовал меня менее восторженно, – вскинул брови он. Привычки – страшная вещь. Потому что в костюме-тройке Освальд вёл себя куда свободнее, чем в, казалось бы, более удобной домашней одежде. Словно это был не просто костюм, а какая-то суперсекретная разработка, в которой ему было легче двигаться. Освальду стоило всего лишь уложить волосы и надеть костюм – и вот он уже напоминал себя прежнего во всех аспектах. – Так ты продумал меню? Что любит Харви? – Если взять несколько бургеров, хот-догов, пакет картофеля-фри и куриных наггетсов, то он будет счастлив. – Неприемлемо, – Освальд закатил глаза, развязывая галстук. – Я закажу что-нибудь по своему разумению. – По рукам. Ты же как всегда всё предусмотрел и даже костюм готов. – Этот? Нет уж, Харви всяким меня видел, обойдусь обычной одеждой. Ну, если шёлковый комплект, состоящий из брюк и свободной рубахи тёмно-изумрудного цвета, можно назвать «обычной одеждой»… Но, стоило заметить, с едой он их пожалел: никаких изысков. Много мяса, всё привычное, жирное, жареное, Буллок будет доволен. А вот его гастроэнтеролог был бы в ужасе. Пока Джим готовился к его приходу, убирая лишнее то здесь, то там, Освальд сидел в кресле, наблюдая за ним. Нога его была привычно вытянута и слегка отставлена вбок. – Что сказал врач? – между делом спросил Джим. – Ты же вчера был у врача? – Не спрашивай. Да, был. Ладно, он не психбольной, за ним не нужно было вести наблюдение. Он самостоятельно решит свои проблемы. Когда, наконец, раздался стук в дверь, Джим пошёл открывать. – Привет, зануда, – Харви похлопал его по плечу. – Я чувствую запах еды! – Это же благодарственная вечеринка. Конечно, здесь есть еда для тебя. – Вот это я называю хорошими отношениями. Пройдя в гостиную, Харви уставился на Освальда. – Пингвин во плоти. Давно не виделись. Тот даже как-то подобрался и распрямился с ехидной улыбкой на лице: – Это точно. – Но вот щёки ты явно где-то потерял. Боже, какой запах! Здесь наливают или как? Джим сказал: – Вам – да, а я воздержусь. – Я схожу за напитками, – Освальд резво встал, Джим даже возразить ему не успел. Харви, прищурившись, пронаблюдал за ним. Когда Освальд вернулся с бутылкой ямайского рома, Буллок заметил: – Твоя жуткая хромота пугает. – Вы что, сговорились? – изогнул бровь Освальд. Джим, спохватившись, налил себе воды, и они всё-таки сели за стол. – Я хочу сказать вам спасибо, – начал Джим. – Что не бросили меня один на один с моей бедой. Надеюсь, больше никому из вас не придётся нянчиться со мной. Было бы здорово, если бы я как-то смог отблагодарить каждого. – Просто следи за собой, Джим. Больше ничего не нужно, – ответил Харви, а Освальд отвёл глаза. – И, раз уж мы все здесь повязаны одним и тем же, рассказываю про новое дело о незаконном обороте оружия… Увидев, как Освальд навострил уши, Джим улыбнулся. Он никогда не пренебрегал информацией. Вечер проходил отлично, но Джим чувствовал, как Харви прощупывает их обоих: его, Джима, на нормальность, а Освальда – на недосказанность. Когда Харви объяснял схему оборота, Освальд скорчил такую мину, что нельзя было не улыбнуться. Конечно, эти ребята явно не будут ему конкурентами в будущем. – Так какие планы? – спросил Харви Освальда. – Клуб, устрашение банд, власть над всем городом – как обычно. Джим считает, что король Готэма должен вернуться. – Тебе работы мало? – посмотрел Харви на Джима. – Он же задаст нам жару. – И пусть. – Будете разбираться между собой сами, а я буду держать в руках пистолет и делать вид, что стреляю, вот так: «пиу-пиу-пиу!» – Буллок наглядно показал, как это будет, нацелив палец на Джима. Тот рассмеялся: – Нет, никаких разборок больше. – А если придётся? – спросил Освальд. – Уволюсь из полиции к чёрту. – Это что, шантаж? – принюхался Харви. – Пахнет, как шантаж! Думаю, никто из нас ничего никому не должен. Если хотим вернуть всё, как было, то и играть нужно по прежним правилам. – Согласен, – Освальд. – Не согласен, – Джим. – Кое-что изменилось невозвратно. Я не смогу пойти против человека, который ценой своего здоровья вытаскивал меня из преисподней. Он посмотрел на Освальда, который сделал максимально отсутствующий вид. Харви поинтересовался: – Ты что-то вспомнил? – Самую худшую часть. И ничего, кроме этого. – И как оно? – Один не справился бы. Но я не один. Харви уже явно дало в голову, раз он громко сказал в сторону Освальда: – Ты опять ввязался в это. Каждый раз, когда кривая дорожка приводит Джима Гордона к тебе с запросом на помощь, ты смиренно принимаешь его, словно мученик без права отказаться от этой пытки. Тот философски ответил куда-то в потолок: – В некоторых вещах я бессилен и, возможно, не так уж умён. – Но, надеюсь, в случае чего ты вспомнишь мой номер телефона раньше, чем окажешься на больничной койке. Или хотя бы остановишь его этими своими штучками-дрючками. – Что за штучки-дрючки? – Джим посчитал это любопытным. – Его умение заговорить тебя до полного послушания. – Серьёзно? – он посмотрел на Освальда, но тот всё так же внимательно разглядывал потолок. – Да, – продолжил Харви. – И мне никогда не понять, почему он не использовал его, когда нужно было. Освальд вдруг ответил ему: – Это нечестно. И я не сразу это обнаружил. А когда обнаружил… Это было жутко неправильно: наблюдать, как расщепляется его личность. Противоестественно. Не думаю, что ему шло на пользу, когда я пытался вытащить из него «хорошего Джима». Просто успокоить – это одно, а вот взывать к другой стороне больного человека… Так нельзя. – Как в больнице, – уточнил Харви. – Да, пришлось. Джим слушал их с интересом: – В больнице? – Когда ты ему ребро сломал. – Не сломал, это была трещина, – возразил Освальд. – Большая разница, – закатил глаза Харви. – И как ты это делаешь? – Джим пытался отвлечься от этого нового знания: он чуть не переломал ему рёбра. Замечательно. Сто очков Джиму Гордону. Освальд покосился на него: – Даю почувствовать любовь. В интонациях. – И это работает? – не поверил Джим. – Работало. – Богом клянусь, – подтвердил Харви. – Ты обязан продемонстрировать! Глаза Освальда уже блестели от выпитого, но он покачал головой: – Нужен особый момент. Не просто так. И Джим не стал давить дальше. Харви перевёл тему, разговор перешёл в более лёгкое русло. Они засиделись допоздна. – Останешься? – спросил Джим у Харви. – В этом уютном гнёздышке? Не-е, – протянул он, на что тут же получил от Освальда ласково-угрожающее: – Харви. Ничего не изменилось с тех пор. – Тем более, не буду мешать изменять это самое «ничего». Пойду, поймаю такси. – Ещё чего. Джим, выйди с Харви, проследи, чтобы он дождался такси, которое вызову я. После недолгих препирательств Харви согласился. Джим вместе с ним вышел на улицу в тёплую ночь. Готэм сегодня казался уютным, как никогда: обычным ночным городом, тускло светящим жёлтыми фонарями. – Жаль Пингвина, – вдруг сказал Харви. – Он никогда себя не простит за то, в чём не повинен. – Может, его излечит любовь. Харви взглянул на Джима исподлобья: – Или убьёт. Не убей его, Джим Гордон. В эту же ночь Джиму приснился первый кошмар. Его руки были в крови, а он продолжал бить, видя перед собой только кровавое месиво. Бордовые стены в каплях крови. Жёлтые занавески в брызгах. На полу разбитая ваза, а от неё растекалась целая лужа, будто ваза до того была доверху наполнена кровью. Услышав стон, он впечатывает кулак во что-то, что раньше было лицом и слышит отвратительный хруст костей носа… – Джим. Он проснулся с колотящимся сердцем. По его нервно вздымающейся груди успокаивающе водила туда-сюда рука Освальда. Сам он сидел на краю дивана. Отдышавшись, Джим объяснил: – Кошмар приснился. – Я так и понял. Ты так мычал, у меня аж мурашки по коже бегали. – Прости. Здесь было не так уж темно: свет уличных вывесок проникал сквозь неплотно закрытые жалюзи. Через некоторое время Джим уже хорошо мог разглядеть Освальда, причудливые тени, двигающиеся по его лицу. Немного отойдя от мрачного сновидения, Джим поднялся и сел рядом с Освальдом. Думал ли он когда-нибудь, что вот так просто будет сидеть рядом с ним у себя дома? Джим осторожно притянул к себе Освальда и, опустив голову, прижался к его шее губами. Он был таким тёплым. – Теперь всё будет по-другому, – сказал Джим ему, оторвавшись от его кожи. – Это точно, – ответил Освальд. – Пора идти дальше. Спасибо, что дал пинка. Я отсижусь здесь до конца твоего отпуска, а потом меня ждёт столько дел. Хватит прохлаждаться. – Ты собираешься уйти? – А что мне тут делать? Джим ничего не мог понять: – Но я же люблю тебя. – Я, по-твоему, впервые это слышу? – уголки его губ изогнулись в невесёлой усмешке. – Ты восстанавливаешься. Скоро ты будешь думать об этой любви, как о каком-то странном помутнении. Это ведь происходит в который раз. Просто нужно немного подождать. Но я уже в порядке, правда. Если ты становишься прежним, то и мне пора. Забыть все эти глупости. Готэм сам себя не завоюет. – Освальд, неужели ты не хочешь попробовать начать всё заново? Учитывая, что ты знаешь, почему всё закончилось плачевно ранее. Всё будет совсем не так. Я обещаю. – Ты не понимаешь? Из этого никогда ничего не выйдет. Джим хотел понять, правда, хотел. – Ты хочешь сказать, что того меня ты готов был терпеть с его сумасшествием и побоями, а этого, предлагающего тебе, наконец, что-то более здоровое, ты вот так отвергнешь? – Ты болен, Джим, а я устал. Очень устал. Я разрушаю себя. Гордону от этих слов стало чуть ли не хуже, чем до этого от воскресшей памяти. И было до ужаса обидно. У той его версии хотя бы был шанс. А у этой была ещё неделя и только. – Хорошо. Джим притянул его себе на грудь, и теперь они полулежали на подушках. Ласково поглаживая Освальда по щеке, Джим думал. И пришёл к выводу, что Освальд имел полное право решать, как ему жить дальше и с кем. Отказываться от безумца, который способен приносить только боль, – это нормально. Но Джиму нужно было знать. – Всё то, что я испытываю, – это ведь взаимно? – глупый вопрос, но этот Джим Гордон никогда не слышал то, что знали те, другие. Освальд повернул голову, столкнулся взглядом с Джимом. Его глаза блестели в полутьме. Он долго смотрел так. А затем приподнялся на руке, оказываясь на одном уровне с лицом Джима. – Конечно, взаимно, Джим. И это Освальд прижался к его губам, заставляя испытывать что-то неземное, а Джиму даже не нужно больше гадать о взаимности, не нужно изо всех сил доказывать свою адекватность. По-видимому, Освальд любил его любым. Джим Гордон уже сошёл с ума один раз и сойдёт с ума снова, если потеряет его.