Предначертанный богу

— Ты когда-нибудь бывал по ту сторону? Бархатистый голос Чжун Ли резко вырвал его из мутных вязких мыслей. Тарталья сидел в самой тени, спасаясь от палящего солнца. Цвели бегонии — ими он и залюбовался на мгновение. Чжун Ли возник на веранде внезапно, уничтожив хрупкое спокойствие знойного летнего дня. Цикады по-прежнему надрывались, и Тарталья ощущал себя странно среди этих звуков; без невыносимого шума городов. — Нет, — нахмурился он. — Это не то место, где мне хотелось бы оказаться, наверное. Чжун Ли больше ничего не сказал, только кивнул головой. Он присел рядом, наливая себе хризантемовый чай. Тарталье поплохело: он не понимал, как в такую жару можно пить хоть что-то теплое. — Как туда попасть? — Это место, от которого люди в здравом уме держатся подальше, — задумчиво сказал Чжун Ли. Тарталья ухмыльнулся. — Отлично, теперь я заинтригован. Это место… хуже Бездны? — Кто знает, — пожал плечами Чжун Ли — и он опустил свой чертов взгляд, не дав увидеть в сиянии янтаря ничего. — Решишь, как увидишь. Тарталья уперся руками в стол, не сводя напряженного взгляда. — Я ведь не могу знать, какая Бездна — как мне их сравнить? — бросил он с азартом. Чжун Ли наконец оторвался от разглядывания старой чаши в руке и спокойно встретил чужой взгляд. Тарталья подобрался, чувствуя, как в груди разгорается предвкушение. Мог ли Чжун Ли знать хоть что-то? — Действительно, — равнодушно ответил Чжун Ли. Тарталья вернулся к бегониям; их кроваво-алые головки за ночь налились еще сильнее, потяжелели и немного осыпались. Где-то между горшков ползла очередная тварь: он различил ее длинное гибкое тело, похожее на змеиное, но с тонкими мелкими лапками, будто у сороконожки. Тарталья не знал, как называют подобных существ — зато знал, что укусы их довольно болезненны: непропорционально огромная челюсть с острыми зубами не вызывала в этом сомнений. Тарталья поднялся, делая шаг к зверушке, и та мгновенно взвилась, будто поняла, что он ее очень хорошо видит. В детстве он был беззащитен перед подобными созданиями, и самым ужасным было то, что на нем, в отличие от всех остальных, их челюсти смыкались, оставляя и боль, и раны. От щупалец некоторых вздувалась кожа, и долго не проходили ожоги. Но обычным людям повезло: порой человеческая слепота есть благословение, никто не мог их разглядеть, и, уж тем более, ощутить. Днем все монстры слабели, прятались по теням и укромным углам, и эта тварь, видимо, спешила зарыться подальше от выжигающего солнца. Тарталье вдруг очень сильно захотелось пнуть ее, заставив скулить от ярких лучей; просто всего на мгновение, чтобы… Чтобы что? У этих существ не было даже мозга, чтобы что-то осознать, лишь одни инстинкты. Не они в самом деле были виноваты в том, что гематомы и раны никогда не сходили с тела Аякса. Гораздо опаснее были мертвецы. Призраки, которыми был переполнен город, озлобленные затерявшиеся души, которым никогда не найти путь к спасению. Они говорили своими жуткими голосами, не замолкая, преследуя задыхающегося растерянного ребенка, который вдруг осознал, что снова слаб, потому что ни один его удар не мог причинить им вред — а их могли; и причиняли. — Молодой человек, — раздался над ухом нудный каркающий голос. — Отойдите. Вы загораживаете проход. Тарталья на это не купился, даже не оглянулся. «Ты чертов призрак, дед, ты можешь пройти сквозь меня», — раздраженно подумал он. Если показать им, что ты слышишь их, видишь их… Начинался ад — Тарталья слишком хорошо это знал. Но в толпах города призраки и люди мешались друг с другом, и он не всегда мог их отличить. Это выматывало. Тарталья сжал амулет в кармане: как же был силен соблазн, однако он не мог довериться этому странному камню с древними иероглифами, от которых веяло раскаленной землей и жаром; и он будто отзывался на каждое касание его пальцев — и вот это напрягало сильнее всего. — Как мы туда попадем? — спросил Тарталья, сделав шаг поближе к Чжун Ли. Он ощутил себя так жалко, когда практически рухнул рядом. Призрак, мерцающий в тени, проследил за ним. Их взгляды столкнулись, и высохшее желтое лицо обезобразила уродливая усмешка: дед понял, что его видят. Мысленно Тарталья застонал и приготовился невозмутимо терпеть, хотя в такие моменты он безмерно сожалел, что не мог причинить этим тварям вреда. Они не люди, им уже все равно, поэтому их не напугает ни нож, ни то, что он из сомнительной организации. Их не изобьешь (и это было его первым шокирующим осознанием, когда он покинул Бездну). Призрак ринулся к ним, и Тарталья ощутил себя безумно уставшим, хотя не позволил даже улыбке сползти с лица, когда повернул голову к Чжун Ли. Призрак затормозил. Тарталья с изумлением вгляделся, как лицо старика исказилось от ужаса — того ужаса, что способен испытать человеческий разум перед чем-то непостижимым, хтоническим. И это был не первый раз, когда мертвецы разбегаются, встретив господина Чжун Ли. — Есть какие-то особые способы? — уточнил Тарталья небрежно, но сам погрузился в глубокие размышления; даже если Чжун Ли обладал какими-то способностями, к примеру, тем же глазом бога (свой Тарталья носил надежно и плотно прилегающим к груди, словно крест), мертвецы все равно не должны его так бояться: никакая магия не может им причинять реального вреда здесь. В таком случае… что-то еще? Но что? — С помощью врат, — ответил Чжун Ли. Он по-прежнему наслаждался чаем, и Тарталья на миг позавидовал этому спокойствию и собранности. — Кто же ты такой на самом деле? — открыто спросил Тарталья; он и сам не ожидал от себя этой прямоты. Чжун Ли, кажется, тоже, ведь оторвался от разглядывания пейзажей и взглянул наконец на Тарталью. В янтаре что-то клубилось: и тот жаркий солнечный день, и мутная желтоватая гладь хризантемового чая, и какой-то странный налет теплоты; будто встреча с чем-то — кем-то — давно утраченным. — Я историк, — ответил он. — Правда? — с сомнением протянул Тарталья. — Охотно верю, господин Чжун Ли. Затем он вытащил из кармана амулет. — Быть может, вы знаете, что это такое? Как историк? Или хотя бы перевод надписи? Как китаец. Чжун Ли только бросил взгляд на камень, даже не стал до него дотрагиваться. Уголки губ его слегка дрогнули, а голос заметно повеселел, потеплел, когда он ответил: — Похоже на кор ляпис, который надевали на шею невестам Моракса, чтобы защитить дев от беды. Тарталья тут же скис. — Я ничего не понял, кроме того, что ты назвал это амулетом невесты. — Я не назвал, — поправил его Чжун Ли. — Я предположил. — Допустим, кто такой Моракс я еще знаю, а вот остальное, — Тарталья растекся по столу и тяжело вздохнул. Камень стал сильнее нагреваться в руке. — Это из этих… старых легенд про полувымышленный мир Тейват? — Он не полувымышленный. Та сторона, откуда в этот мир приходят странные создания, и есть Тейват. — Разве Тейват не считался прародителем нашего мира? — Так и есть. Моракс был одним из архонтов, и во времена жестокости и безумств, чтобы задобрить его, люди посылали раз в сотню лет молодую деву. — Дева для дракона, — кивнул сам себе Тарталья. — Это правда его задобряло? Чжун Ли пожал плечами. — Может быть. Раз люди это делали. — Люди делают много, очень много бессмысленных и безнадежных вещей, — фыркнул Тарталья. — Принесение молодой девы в жертву этой твари… И что, на шею ей накидывали, помимо петли, еще и эти камешки? — Кор ляпис, благословенный самим Властелином Камня. Он есть только на землях Гео Архонта — и нигде больше. — Выглядит как обычный янтарь. Или яшма, — Тарталья зажал камень между пальцев, вглядываясь в его блеск на солнце. — Красивая безделушка. — Этот камень оберегал деву в пути. — … В пути к собственной смерти. Романтично. Означает ли это, что, надев его на шею, я отправляюсь туда же? — На смерть? Или к Мораксу? — уточнил Чжун Ли. — Разве это не одно и то же? — ухмыльнулся Тарталья. — Не всегда, — неожиданно мягко произнес Чжун Ли, а затем медленно поднялся. — Нужно подготовиться к нашему путешествию. Прикупить некоторые вещи. У тебя с собой деньги? Лицо Тартальи приняло страдальческое выражение. Он напоследок спросил: — Так что это такое? На самом деле? Чжун Ли пожал плечами. — Так себе из тебя историк, — проворчал Тарталья, поднимаясь следом. — Как и из тебя врач, — бросил Чжун Ли, и они зашагали через маленький сад к воротам. Полуденное солнце медленно затянули серые тучи.

***

Тарталья оглушительно чихнул: он успел промокнуть с головы до ног, и теперь ему приходилось кутаться в теплый плед, пока его одежда сушилась возле печи. Госпожа Чжан возмущалась их безответственности: надвигался сезон дождей, а они даже зонт не попросили. Чжун Ли что-то расписывал киноварью на бумаге. За окном уже успело стемнеть гораздо раньше из-за ливня. Тарталья снова сделал глоток обжигающего бульона. Чжун Ли тоже был закутан с головы до ног в плед, и это придавало его виду какую-то уютную расслабленность. Тарталью стало сильно клонить в сон. Они оба засели в небольшой пустующей комнатке, куда их поселила госпожа Чжан. Чжун Ли кропотливо вырисовывал талисман за талисманом. В воздухе витал сильный аромат благовоний, которые догорали где-то в углу. Свет мигал; видимо, в сильную бурю такое случалось часто. Ветер за окном выл все сильнее, но в этой буре Тарталья странным образом ощущал покой. Его совсем разморило. — Можешь поспать, — раздался поблизости голос Чжун Ли. — Будет больше толку. Тарталья зевнул. — А ты? — Не нуждаюсь в этом. — Тогда я займу кровать, — объявил Тарталья и тут же туда забрался. Он рухнул потяжелевшей головой на подушку и прикрыл глаза. Было так странно не чувствовать ни тревоги, ни напряжения от чужого человека поблизости; почти дико вот так кому-то довериться настолько, чтобы ощутить желание спать. И уснуть. Прежде, чем сон сморил его окончательно, ему показалось, что горячая тяжелая рука Чжун Ли легла ему на лоб, откинув рыжие пряди.

***

Тарталья поежился, когда сильный порыв ветра чуть не сбил его с ног. Он в чем-то увяз; ах, всего лишь мерзкая чавкающая грязь, желтоватая глина, от которой потом придется отмывать свою дорогущую обувь. Или проще выбросить… Все вокруг было странным. Мертвым, опустошенным, потерянным — Тарталья как будто ощущал особенное родство с пустынной выжженной землей вдали. Воздух пах железом и гарью — смутно знакомо. Точно. Запах кровопролитной битвы. Тарталья двинулся вперед, хотя и не понимал, есть ли смысл вообще куда-то идти, если кругом сплошная пустыня. Ему стало… необъяснимо тошно и больно; он как будто почуял из недр земли эти тяжелые стенания странного мира, его невыразимую тоску и горе. Тарталье захотелось… — Уже освоился? Он резко обернулся; Чжун Ли стоял, сложив руки на груди, и тоже смотрел куда-то вдаль. — Что это за место? И как мы здесь оказались? — Та сторона. Тейват. Идем. — Погоди, я не помню, чтобы мы входили в какие-то ворота, — пробормотал Тарталья. — Сюда можно попасть только через сны, — пояснил Чжун Ли. — Этот мир давно утратил свое физическое воплощение. Поэтому он идеально подходит для неприкаянных душ — тут их… хватает. Чжун Ли вытащил из кармана пиджака талисман, расписанный киноварью. Тот загорелся в его руках, обратившись маленьким синим огоньком, который стал нетерпеливо метаться из стороны в сторону. Чжун Ли слабо улыбнулся — и какая-то горечь стала Тарталье поперек горла. Здесь все было не так. Они встретились взглядами. Янтарь полыхал. Тарталья не мог объяснить, почему стало так тяжело дышать (ради всех архонтов, он даже не дышал, потому что физически его здесь не было), почему глаза так сильно защипало? В этом мире было что-то смутно знакомое; не только отголоски Бездны (они его не покидали никогда), но что-то иное — более… светлое? Важное? Странный ветер снова принес запахи: в этот раз забродивших ягод. Тарталья с изумлением обернулся: пустынный пейзаж сменился убогими иссохшими виноградниками. Все как будто… застыло. Вечный сон, кошмар, от которого теперь никогда не пробудиться. Черные тени были повсюду, но они даже не пытались приблизиться к Тарталье. — Надень амулет, — посоветовал Чжун Ли. Голубой огонек метался из стороны в сторону, словно не мог решить, куда же ему полететь. Тарталья с сомнением достал камень. Тот просто пылал в руках. Он неуверенно надел его на шею, и странная волна тепла омыла с головы до ног. Когда Тарталья обернулся, чтобы что-то спросить, слова стали комом в горле: Чжун Ли смотрел. В янтаре вилось странное довольство, ни с чем несравнимое удовлетворение: темное и тягучее, отдающее звериным блеском в глазах, когда добыча попадается в лапы. Тарталье стало не по себе от этих дурацких ассоциаций. Еще Чжун Ли выглядел… тоскливо. У Тартальи были кое-какие подозрения… — Это… Он остолбенел, когда они миновали мертвые виноградники, выйдя на выжженную поляну. Там возле каменного тотема кружились монстры в своем странном танце. И, черт возьми, Тарталья слишком хорошо знал, кто это такие. — Откуда здесь хиличурлы?! — Из Бездны, — ответил Чжун Ли, став рядом, плечом к плечу. Здесь, в Тейвате, несмотря на налет бесконечной печали и тоски, он казался более расслабленным — настолько, что держался ближе. — Они тут уже очень, очень давно. Даже когда Тейват был процветающим миром. Тарталья осторожно положил ладонь на грудь: там приятно грел его и кор ляпис, и собственный глаз бога. Магия все еще была с ним — и как будто даже… сильнее рвалась вперед. Тарталья вдохновенно сделал шаг: внутри все взвыло в ожидании хорошего боя, но ладонь Чжун Ли, резко опустившаяся ему на плечо, стала неожиданностью. — Мы здесь не за этим. В другой раз. Тарталья обернулся к нему с усмешкой; разумеется, о том, чтобы прислушаться к господину Чжун Ли и речи быть не могло… Он рванул вперед, но едва не споткнулся, когда рука Чжун Ли совершенно бесстыдно схватила его за шиворот, словно нашкодившего котенка. Тарталья едва не задохнулся — больше от нарастающего возмущения, когда резко развернулся назад, нанося удар почти вслепую. Чжун Ли ловко уклонился, и Тарталья был уверен практически на сотню процентов, что Чжун Ли знал наперед, что к его словам не прислушаются. — Это хиличурлы, — почти прорычал Тарталья. — Злобные порождения Бездны. Где еще выдастся возможность испытать свои силы на них? — Девушка. Мы должны позаботиться о девушке, — ответил Чжун Ли, сделав шаг назад. Точно. Тарталья вынырнул из омута раздражения и азарта, когда вспомнил истощенное тело на кровати и огромную тень, что распростерлась на ним со своим мерзкими щупальцами. Хотя больше эмоций вызвали заплаканные глаза Сяо Шу. — Одно другому не мешает, — уже с доброжелательной улыбкой ответил Тарталья. — Или господину Чжун Ли… жаль этих монстров? Если так, то, конечно, я воздержусь от попыток причинить им вред… — Да, — почти перебил его Чжун Ли. — Спасибо за понимание, Чайльд. В смысле ему было их жалко?! Тарталья растерянно застыл; пожалеть монстров… Но жалели ли они тех, кто плутал в Бездне? Дальше они продолжили путь молча, минуя лагерь хиличурлов. Те продолжили танцевать возле своего идола и даже не взглянули в сторону чужаков. Тарталья опустил голову ниже. Ему было сложно справиться с раздражением и недоумением. Этот господин Чжун Ли как-то слишком умело управлялся с ним, будто они были знакомы не первый год. И — самое отвратительное — что Тарталья позволял ему это. Редко кто мог быть настолько смел (или глуп), чтобы встать на пути у его жажды хорошего боя. Пожалеть хиличурлов. Тарталья вдруг осознал, что в горле вязко отзывалась… обида. Даже монстры находили сочувствие у людей. Но он — никогда.

***

Дом стоял посреди равнины, больше схожий со смазанным миражем, чем с реальным домом, и Тарталья узнал его только по персиковому древу, что сияло странным светом. Его черная кора почти раскололась, и почему-то Тарталья был убежден, что дерево сражается из последних сил с черными щупальцами, что крепко овили его. — Благодаря этому дереву девушка пока еще жива, — сказал Чжун Ли, когда они вошли через скрипнувшие ворота. — Персиковое древо дарит жизнь и весну, сохраняет это. Затем он указал в другой конец, где пышно цвела акация. — А акация — это дерево мертвых, говорят, под ее корнями находится Подземный мир. Тарталья застыл, разглядывая пышные цветки. Среди разрухи и уныния вокруг это дерево выделялось тем, каким живым оно было — даже если царствовало в мире ином. Под ногами тянулись щупальца, их Тарталья с брезгливостью перепрыгивал (хотя дважды пытался просто разнести их к чертям, но Чжун Ли снова вмешался). — Возьми, — он протянул стопку талисманов. — Их надо развесить по всему двору и дому. Начни с запада, а я займусь востоком. — Зачем? — с искренним страданием в голосе уточнил Тарталья. — Почему мы просто не можем все здесь разрушить? Казалось, Чжун Ли был близок к тому, чтобы растерять всю свою благопристойность и закатить глаза. Но он справился и тоном утомленного наставника пояснил: — В этом месте два мира слишком тесно сплетены. Если мы уничтожим что-то здесь, то это затронет что-то и там. Сначала нужно ослабить связь, а потом разрушать. — Так разрушать мы будем, — удовлетворенно подытожил Тарталья. — Ладно, не отставай! Выхватив талисманы, он ринулся вперед, подобно текучей быстрой реке. — А спросить меня, как их лепить и активировать ты не хочешь? — утомленно спросил Чжун Ли его спину; но Тарталья в ответ даже не обернулся. — Сам разберусь! Чжун Ли не стал выражать свой скептицизм словами, только медленно покачал головой и принялся за свою часть работы. Тарталья был быстр, но небрежен, он лепил талисманы практически не глядя, куда придется — и никаких угрызений совести от собственной неаккуратной работы не ощущал. В конце он и вовсе стал лениво бродить, уже даже не перепрыгивая щупальца, а с удовольствием наступая на них. По ощущениям будто желе. Ни одна зубастая тварь, из тех, что скалились в тени, даже тот призрак деда, что неприязненно глядел на него из угла — нет, никто не мог теперь подойти к Тарталье. Чем бы ни был этот камешек, пользы от него было много. Подозрительно много. — Ты закончил? — поинтересовался Чжун Ли, когда они столкнулись прямо в доме, возле комнаты, откуда веяло неприятным холодком. — И даже сам разобрался? — Что значит даже? — прищурился Тарталья. — Господин Чжун Ли, вы меня обижаете. — Я еще и не начинал, — ответил Чжун Ли. — Ты разве имел прежде дело с талисманами? — Я просто их лепил, и они загорались. — Вот как. Ладно, приготовься, сейчас я активирую все сразу. Тарталья не успел спросить — и что потом, когда чернота вокруг сменилась желтоватым сиянием. Что-то в комнате взвыло. Чжун Ли распахнул дверь, и вдруг отошел в сторону. — Вперед, — сказал он. — Теперь можешь все рушить. Тарталья улыбнулся. — Отлично. Все, как я люблю.

***

Когда огромная раздувшаяся (и очень зловонная) туша лопнула, Тарталью окатило мерзкой жидкостью с гнилостным запахом. Он тяжело дышал: оказалось, бороться с этой тварью еще тяжелее, чем в настоящей реальности. Тут мертвец был чуть ли не всесилен. Мышцы ныли после хорошего боя, и Тарталья с удовлетворением ощущал пылающее сердце в груди, насытившееся и кровью врага, и победой над ним. Силен? — Нужно уходить, — ворвался в его голову голос Чжун Ли. — Дом скоро начнет рушиться. Тарталья не сдвинулся с места. Он равнодушно опустил взгляд на пол, усеянный разорванными кусками плоти, от мерзкого запаха которых сильно слезились глаза. Тарталья устал — слишком быстро выдохся, давно не вступал в настоящий бой, и это открытие вдруг так поразило его, что дышать стало сложно. Он осознал: в Бездне выживал тот, кто скидывал с себя тесную человеческую шкуру. И тогда он обретал истинную силу — хаоса и разрушения. Но Аякс вернулся; и теперь эта шкура плотно охватила все его тело, сковав. Обретая человечность, ты лишаешься могущества. Вот о чем тогда говорила наставница Скирка. И он будет слабеть… День ото дня, потому что с мучительным страхом отвергает Бездну и ее бесчисленные голоса. Но при этом быть человеком получается слишком условно; ведь быть им означало… быть слабым. — Чайльд. — Я в порядке. Сейчас. И эти твари его не оставят никогда. Ему нужно быть сильным, чтобы защищать себя. Семью. Что если… этот мир, Тейват, хранит в себе настоящее могущество — если порождает подобных монстров? Тарталья с изумлением ощутил, как что-то горячее течет по подбородку. Кровь хлынула совершенно внезапно, с ней же пришло неприятное головокружение. Он пошатнулся, но не упал: Чжун Ли крепко схватил его за плечо, возвращая и равновесие, и чувство земли под ногами. — Возвращаемся, — твердо сказал Чжун Ли. Тарталья взглянул ему в лицо. Ему показалось, что глаза напротив странно сияют — и это был такой притягательный блеск, что он перед ним покорно застыл. Прежде чем все померкло, Тарталья подумал — В действительности Тейват казался хуже Бездны; в Бездне было биение уродливой и хаотичной, но жизни. А в Тейвате было абсолютное ничто: только затерянные души и иссушенная мертвая земля.